Ольга. Оля. Оленька. +43

Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
Hetalia: Axis Powers

Основные персонажи:
Австрия, Венгрия, Россия, Украина
Пэйринг:
Австрия/Венгрия
Рейтинг:
R
Жанры:
Ангст, Драма, Психология
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
Миди, 20 страниц, 4 части
Статус:
закончен

Эта работа была награждена за грамотность

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Черт привел родиться сестрой такому брату.
Рассказ о непростых взаимоотношениях двух женщин с двумя мужчинами.

Посвящение:
Посвящается NKVD =)

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Можно читать, как вбоквел "Стены", можно читать отдельно.

IV. Вопросы.

29 декабря 2013, 14:00
Раскачиваются дома, раскачиваются дороги и мосты. Раскачивается вода в каменном канале. Чёрная и густая нефть. Стылый воздух хватает за горло и тянет, тянет вниз в обволакивающие тёмные объятия. Они то поглощают, то выталкивают на поверхность. Вон там, под мостом, качается моё отражение. Или это отражение стоит на мосту, а внизу, в воде, лежу я? Где граница, где правила, где ориентиры? Куда всё это делось? Когда Иван-дурак становится Иваном-царевичем, и почему так выходит, что последний всегда глупее первого? Расскажи мне сказку, я не помню. Расскажи.

Всё разболтано — нелепая страна. Нелепая. Кто этот человек, что, качаясь, плетётся, не разбирая дороги? Не вперёд и не назад. Чёрт знает куда. Кто этот человек, что, как старик, шаркает ногами и хватается за стены домов? Заблудился, потерялся, пропал, и только следы от его ладоней на стенах. Смазанные долгие следы глупых стариковских рук.

Кто этот старик, мама? Разве это я, мама?

Разве это от меня несёт сивухой и вокзалами. Разве это я провонял насквозь кислым табаком и заплёванными дворами. Разве это я не могу вспомнить твой голос. Всё, всё позабыл, растерял, упустил, раздал, разве… как же всё шатается, Господи. Когда же оно всё развалится, Господи. Отпустите меня. Забирайте, тащите, жрите, что хотите. Только отпустите меня, наконец.

Короткий негромкий свист ударяет плетью, выдёргивает из душного марева истоптанных, исхоженных мыслей. Глазам никак не привыкнуть к вечернему жёлто-синему сумраку проходного двора. Как я здесь очутился? Канал, вода, отражение — где всё это? И было что-то ещё. Был голос. Чей? Чей-то.

Да, и свист. Свист. Послышалось? Вон чёрное окно, вон листом железа заколоченный вход в подвал, вон кусок дождевой трубы, а в ней — мусор; лампочка щурится из-за приоткрытой двери, на третьем этаже курят спиной к окну, да с крыши свесился кусок провода и болтается, трётся о стену.

Вот и всё.

Нет никого.

— Эй, дед! На бутылку хочешь заработать?

Под аркой, уводящей вглубь лабиринта дворов, человек. Глаза чёрные-чёрные. Блестят, будто маслом залиты. Поднеси спичку — вспыхнут. Сколько тебе лет: восемнадцать, тридцать? А может, ты и вовсе старше меня? Как будто могут быть другими дети, рождённые в мёртвой стране. Глаза — улыбаются. Поймать золотую рыбку, подстрелить голубя из рогатки, украсть велосипед под шумок. Не хочу я никакой водки, но всё же киваю. Шагаю навстречу послушно и доверчиво. Что-то давит, разрывается в мозгу.

Какой странный жуткий вечер. Откуда он на меня свалился?

— Слышь, Костик, может, ну его на фиг, а? Больной он какой-то.

— Пасть закрой. Страшно — домой вали, не держу.

Второй, который не Костик, — то ли он есть, то ли его нету. Останавливаюсь в нескольких шагах, но никак не могу разглядеть. То ли есть, то ли нет.

— Да ты не бойся, дед, ближе подходи. Дело у меня.

Скалится. Достаёт из мятой пачки две сигареты: одну себе, другую мне. Протягивает с интересом и ожиданием. Так люди кормят животных в зоопарке: возьмёт, не возьмёт? Или городских птиц. Что пересилит: страх или голод?

Страх или голод, или голод, или страх, или…

Крутится волчком, свербит.

Где заканчивается одно, где начинается другое? А сигареты паршивые: кислый вкус расползается по языку и лезет в глотку. Костик то и дело сплёвывает под ноги. Чаще, чем затягивается.

— В общем, так, — начинает он, растирая окурок о стену, — идёшь вон в ту парадную, поднимаешься на четвёртый этаж. Десятая квартира, дверь красная, не заперто. Там девка на кухне, на полу лежит. Рядом ножик валяется. Сходишь, значит, протрёшь ножик. Водку в холодильнике найдёшь. Всё понял?

— Четвёртый этаж, десятая квартира, красная дверь, нож на кухне, помыть.

Слова обессмысливаются, не успевая вылезти изо рта. Голос сиплый и неуверенный, как у глухого. Мой. Костик хлопает по плечу, подталкивает вперёд. Шаг, другой, третий. Далее. Происходящее (произошедшее?) не желает пересекаться в одной точке. Есть лишь направление, есть лишь перемещение. От одного заданного ориентира к другому. Скрипит дверь в парадную. Тяжёлый темный воздух. Что-то серое и мелкое копошится в углу. Каменные ступени сглажены, перила липнут; четыре пролёта. Серо-жёлтая лампочка, красная дверь. Все остальные коричневые, а эта красная. Почему красная? На что похож этот цвет? Что-то важное. Что? В самом деле, не заперто. Навалена обувь: детские ботинки, женские сапоги, мужские туфли, тапочки, — сажусь на тумбочку. Шнурки свалялись в колтун и не поддаются пальцам. Грязная мелкая пыль взметается в воздух — правый ботинок звучно шлёпается…

— Это что… дед, рехнулся, что ли?

Чёрные-чёрные глаза… опять он? Нет, растерянные, непонимающие. Раскрасневшиеся. В коридоре, в двух шагах — девушка, жмётся к стене. Дрожит. Холодно? Отвожу взгляд и смотрю на ногу. Она куда грязнее и страшнее ботинка. Не стоило, наверное, разуваться. Но пальцы снова копошатся со шнурками, и вот я уже стою перед ней — босой, обросший. Невысокая, черноволосая, угловатая. Кутается в халат. В желтоватом свете коридора белеют костяшки пальцев. Смущение душит, сдавливает горло — не знаю, куда девать руки. Тяжёлые, грубые, почерневшие.

— Тут девушка, на кухне. Надо нож помыть. Как пройти?

Вмиг её глаза вспыхивают яростью, злостью.

— Ну, Костик. Ну ты и сука, братец…

С отчаянием повторяя снова и снова, как молитву, девушка проносится мимо и, в чём была, бросается за дверь. «Ну, братец. Ну, сука…» — продолжает шептать эхом лестничная клетка, провожая стремительный топот.

На кухне никого. Стол в крошках, посуда не мыта. Слипшиеся серые макароны в кастрюле. Грохот двери заполняет гулкий каменный двор. Кричит девушка. Ржёт Костик и этот второй, которого нет. Слова смешиваются с матом, всхлипами, смехом.

— Не, секи: ради водяры чего только ни сделают…

— Скотина, когда ж ты уймёшься…

— …а дед-то куда делся, Костик?

— Не дед, отец ушёл, я же говорил.

— Сволочь, гнида…

— Да не, тот, полоумный.

Дурдом какой-то.

— Ой, дядь, а ты кто? Бомж?

Что за чёрт? В дверях кухни — та же самая девушка. Только маленькая. Девочка, лет пяти.

— Дядь, ты воровать пришёл? — сонно и неуклюже приглаживает волосы.

— Нет. Зачем воровать?

— Так сестра говорит

— Как говорит?

— Так и говорит: все воруют, — осмелев, прошмыгивает мимо меня к столу, на стул. Выуживает из кастрюли несколько макаронин. Поспешно глотает. Как будто я отниму. — А Костик говорит, что она дура, чтобы дверь научилась закрывать, потому что он уже не вернётся.

— Кто не вернётся?

— Не знаю. Кто-то не вернётся.

— Вот оно что. Пойду я.

Что же это такое, что сталось с людьми? Брошенные, неприкаянные, доживающие — кто изломал их, я? Какой долгий город. Какая долгая ночь. В которой стороне здесь день?

Сынок, тебе плохо?

— Что?.. Нет. Не знаю. Всё хорошо.

Женщина лет пятидесяти, невысокая, с неприметным лицом. На старом обтрепавшемся поводке — собака. Дворняжка, такая же неприметная. Стоит, вывалив язык, глядит то на хозяйку, то на меня.

— Давно тебя видно не было. Уж, думала, убили или случилось что.

— Убили? Почему убили?

В глазах чудно перемешались и ласка, и жалость, и насмешка.

— Время такое…

— Смутное.

— Да просто — мутное. Ваня, ты меня не узнал, что ли?

— Не узнал. Что вы здесь делаете? Ночь ведь.

— Мы в одной парадной с тобой живём. А тебя дома гости ждут.

Как, ждут? Кто ждёт? Где, дома?.. дома — это где? Странная женщина, сумасшедшая какая-то. Собака ещё эта. Быть того не…

Как тяжело ходит воздух в лёгких. Больно. Куда это я прибежал? Кажется, здесь я и жил. Когда-то давно, ещё до того, как исчезла из-под ног земля, а из-под головы — небо. Вот свет на четвёртом этаже. Страх ползёт по спине, забираясь под кожу на затылке. Страшно. Впервые за долгое время — страшно. А если там нет никого? А если просто забыл погасить свет? Может, там давно уже живут посторонние люди. Страх тянет за шиворот назад, в подворотню, из подворотни — в слепой переулок. И далее — прочь.
Качнулась земля — под рукой грязная стена. Окно. Неужели вернулся? Или не уходил никуда. Окно. Силуэт. Ключи в почтовом ящике. Три пролёта. Лестничная клетка. Каким неповоротливым сделался замок. Тело действует самостоятельно, отдельно от мечущихся мыслей, сбивчиво, трусливо убеждающих в том, что всё это ненастоящее, привидевшееся.

Куртка грязной бесформенной горой свалена на пол, потёртый старый паркет продавливается под ногами: три шага вперёд (два быстрых, один короткий), затем — влево. Электрический свет размыт стеклом двери.

Распахивается.

Ольга оборачивается и замирает.

Словно не видела меня внизу, на улице; словно не слышала, как открывается дверь; словно не узнала по шагам. Всегда узнавала. Всегда удивлялась и смеялась. Как такой толстый мальчик может ходить аккуратней и тише тощей девочки. Оля.

Я замираю в шаге от неё. Ноги не движутся. Я весь — не движусь. Не могу подойти ближе. Не могу протянуть руку и коснуться. Пальцы грязные и неловкие, неживые. Как можно такими коснуться живого человека? Зачем ты вернулась? Почему сейчас? Почему ты здесь? Почему ушла? Вещи, оставленные, позабытые впопыхах, всё ещё лежат на прежних местах и помнят твоё присутствие. Каждый что-нибудь, да оставил. Но никто не вернулся. И вещи врастают в столы, в полки, в шкафы, в прошлое. Врастают надёжно, хватко въедаются в голову, заставляя болеть, проламывая насквозь. Их уже не оторвать. Что тебе надо, сестра? Что?!

Как же стены гудят. Нельзя так кричать. Плохо.

— Ваня, ты почему босой?

Голос сдавленный. Кто тебя душит?

— Это я, Вань. Оля.

Ты вернулась? Вопрос вырвался сам собой, вспорол изнутри брюхо и грудь. Вырвался, оставив после себя лишь расхристанную тишину. Что же ты молчишь? Отвечай. Не молчи, не смотри так страшно, будто хочешь закричать, но боишься, что я рассвирепею. Хочется вырваться, вывернуться из чужой грязной кожи. Саднит вспоротое брюхо. Зачем спросил?

— Вань…

Не прикасайся, Оленька, испачкаешься.

Какие у тебя мягкие ладони, сестра. Как хорошо ты пахнешь. Как в детстве, когда я, провонявший дымом, сбегал от Монгола. Твои руки пахли хлебом, и ты рассказывала сказки про то, как нашли управу и на змея, и на разбойника, и на лихого человека. Глупые детские сказки. Потом меня находили и волокли назад. Но твои сказки всегда оборачивались правдой. Даже самые нелепые. Расскажи, Оля, я так давно ничего не слышал.

— Вань, тебя все ищут.

Зачем? Мне больше нечего отдавать. Разве вы ничего не взяли? Тогда почему везде так пусто? И внутри, и снаружи. И в голове, и на улице. Не надо меня гладить. Я только-только начал тебя забывать. Оставь.

— Глупый. Всё у тебя через край.

Нет края. И середины нет. Без людей нет пространства, без людей есть пустота. За что все вы так любите эту пустоту, сестра?

— Не бывает так, чтобы на всю жизнь вместе или на всю жизнь врозь. Никого не победить навсегда. Никого не удержать навечно.

Пусто. Как пусто. Что осталось, что?

— Ваня, нам необязательно жить под одной крышей, чтобы оставаться вместе, одной семьёй.

Всякий раз, когда кто-то из нас уходит из дома, случается беда. Нам нельзя врозь. А вы всё рвётесь и рвётесь наружу, будто тут чума. Рвётесь, ломаете стены. Ведь есть двери, а вы ломаете стены…

— Я не требую у тебя свободы, я хочу, чтобы ты понял, что я уже свободна. Давно, Ваня. Постарайся к этому привыкнуть.

Олино воркование становится всё тише. Свет — всё глуше; лампочка кухни плывёт в черноту, вверх. Как спокойно, темно, тепло. Олины руки на плечах, гладят по волосам, по щекам. Всё говорит и говорит. А голос уступчивый, виноватый. Отчего же ты извиняешься? Ни слова ни разобрать. Слышу, да не понимаю. Что это, складная глупость? Ещё одна сказка? Ольга? Оля? Оленька. Как же хочется спать.



Десять тысяч километров дорог назад был тот дом, тот разговор, та женщина. Ведь были?



— Фамилия, имя, отчество.

— Брагинский… Иван… Иванович?

— Год рождения.

— Не помню.