Aurora borealis

POV ЁнГук. Металлические двери открываются, и я захожу в новое место своего обитания. Вокруг что–то говорят, но из-за этой «плевательной» маски ни черта не слышно и не видно. Бан ЁнГук влетел в очередной дурдом. Прошлая тюряга начала доводить, теперь сюда по этапу, бля! Восемь лет грохнуть в этих убогих местах и, главное, видеть рожи этих надзирателей - была бы моя воля, всех на электрический стул. А главное, упекли на парашу из–за того, что я грохнул этих двух сук. Спокойно, ЁнГук, бывали времена и хуже, например, когда в твоей «любимой» камере в Айленде тебя пытались опустить, но вместо этого, ты смог показать всем этим уродам, что они твари дрожащие и права не имеют. Твою мать! Я уже классиков цитирую, ебать вас всех… Сталкиваюсь с кем–то плечом и уже по привычке хочу повернуться и ответить лоху, который лезет ко мне, но маска затрудняет не то что способность говорить, даже дышать охуенно трудно. А про то, чтобы увидеть этого оборзевшего пацана, даже речи не идет. Сажусь за стол. Чёрт, холодно, у них отопления нет. Ладно, хотя бы здесь пахнет нормально. Ну да, а чего ожидать от тюрьмы, в которой сидят такие же отъявленные придурки, как все мои бывшие сокамерники? Если я ещё книги читаю, пытаюсь не деградировать, то эти уроды, которые типа самые крутые, полные дебилы. Охранники небрежно снимают маску. Осторожней, бля! Весь фэйс ещё после драки болит - создаётся ощущение, что меня харей по асфальту возили. Черт, от белых стен в глазах все рябит, нет, чтобы свет выключить! Так, кто тут у нас? Косым взглядом смотрю на брюнета, который сидит рядом. Он 100% раздвигал ноги в прошлой тюрьме - ну не может такой мальчик быть авторитетом, вы только гляньте на его комплекцию, в тюрьме надо быть сильным не морально, а физически: ты должен дать в рожу, когда на тебя лезут, а не стихи толкать. У нас был один такой, с двумя высшими образованиями, весь такой милый, пытался нам стихи читать, теоремы рассказывал какие–то, а в итоге стал шлюшкой всей камеры… – Кто из вас кто? – рядом раздается протяжный голос. Тут есть женщины? Перевожу взгляд в сторону звука и сталкиваюсь с карими глазами, которые разглядывали меня. Так, стоп. На этой детке форма охраны? С каких это пор таких как мы охраняют такие соски, и где грудь этой куколки? Обращается к парню, который сидит позади нас, и представляется. ЧжунХон. Бля! Это парень, реально парень! ЁнГук, похоже, ты едешь крышей: не отличаешь парня от бабы, хотя… Глядя на его внешность, спокойно могу сказать, что он сосёт у всей охраны. Белые кудряшки, совсем как у ребенка или пупса, которые обычно дарят девочкам на праздники; глаза обведены чёрной линией карандаша, красивые пухлые губы, длинные ресницы, пухленькие щечки. Начинает рассказывать о тюрьме, в которую мы попали по этапу. Оук–Парк Хайтс. Я даже и не слышал такой, но теперь я не только увижу, но и почувствую всю радость атмосферы, чтоб её! Соска специально делает акцент на том, что отсюда нельзя сбежать, обращаясь персонально ко мне. Шлюхам слова не давали! Бля, как это меня бесит! – Спасибо, но если надо, я лучше у кого–нибудь спрошу, и это явно будет не такая соска, как ты, – откидываюсь на спинку стула. Так и ногами не двинуть. На секунду опускаю глаза, и понимаю: руки и ноги скованы - отсюда хрен сбежишь. Охраны как тараканов - размножают их, что ли? Детка продолжает рассказывать про наше новое место жительства, морщась при виде нового слайда. Изолятор. Странно, работает тут, а сам даже смотреть на эти камеры не может. Или это рефлекс? Хотя какая, в сущности, разница? Детка, чего–то говорит. Интересно, он ещё не устал? Поднимаю глаза и лениво осматриваю помещение: белые стены, серый потолок, такой же, как и пол. У двери стоит охрана в противных чёрно-белых униформах. Киска продолжает что–то говорить… Стоп. Что он там сказал? За драки мы можем прибавить себе срок? Тут же, да они вообще оборзели? Я постоянно доказываю другим, что я имею определённые авторитет. Неужели они не понимают, что если ты покажешь свои слабые места, то через пару дней тебя пустят по кругу и пользоваться тобой будет не одна камера, а вся тюрьма. Заканчивая свою лекцию, даёт указание охранникам. Вот бля! Вы хотите сказать, что эта соска тут главная? Вашу мать, только бы об этом не узнали за стенами этого заведения… Подходит ко мне; невольно осматриваю стройную фигуру и вздыхаю, замечая связку ключей на поясе. На его тощей фигуре эта массивная штуковина смотрится смешно – слишком широкий ремень и слишком узкая талия. При каждом повороте ключи звенят, словно дразнят словами: «Бан, а тебе ещё тут целый год сидеть…». – Как корова на лугу, – не удержавшись от ехидства, поднимаюсь со стула. Позади меня раздается грубый голос - поворачиваю голову и вижу блондина с раскосыми глазами; сразу замечаю, что он отлично сложен. Вот именно такими и должны быть охранники - высокие, сильные, хотя с сильным я переборщил… Это у детки модельная внешность, а тут… Кажись, не кушал кашки в детстве… Предлагает посадить меня в изолятор, интересно, за что? Правда глаза режет? Я виноват, что эта шлюшка таскает эти ключи на поясе? Вот так всегда, скажешь людям правду, а они помоями обольют. Я виноват, что ваша униформа выглядит отвратительно? И единственный человек, которому она хоть как–то идет, всеобщая шлюха. Вот скажите, я в этом виноват? Да и то, только потому, что его задница охуенно смотрится в узких джинсах. Выводят из комнаты; во многих стенах стоит стекло: интересно, оно просто небьющееся или еще пуленепробиваемое? Проходим через механическую дверь, вторую, третью - да вы охуели? Легче в Белый дом попасть, чем в эту ебаную тюрьму! Выдают одежду. Полный комплект. Невольно ухмыляюсь: боятся, что в наших сумках есть оружие и мы можем напасть; но кому надо - тот нападет, так ведь? Делаю шаг и чуть не падаю - кандалы натянулись слишком сильно. Черт, только не спина…. Тяжело выдыхаю и понимаю, что в позвоночник словно металлический лом вставили, немного согнуться - больно, про то, чтобы идти за охранниками, вообще мечтать не приходится. Детка что–то говорит мне, или это я начал разговор? Ладно, плевать, бляха муха, спина вообще не сгибается, сильно же Рокки дал мне битой по спине. Бан, в следующий раз не будешь спать! Да, сам виноват, впервые за четверо суток заснул, и вот, пожалуйста, спина, живот, и по башке получил. Вздрагиваю от прикосновения прохладных пальцев - это еще что? Вся охрана в перчатках, без этих дурацких тряпок только один, и зовут эту «милашку» ЧжунХон. С меня снимают кандалы, наручники, опять перепалка с деткой. Так, иди на хуй, сучка, мне и без тебя херово. На секунду заглядываю в глаза детки и вижу в них злость и то самое жуткое чувство, самое отвратительное… Понимание. Надеюсь, мне показалась подобная ересь. И очень хочется, чтобы он носил перчатки - ненавижу, когда лезут в моё личное пространство, ненавижу прикосновения.

***

Расставляю книги по местам, с удовольствием слушая новости. Столько времени сидел практически без информации, хотя сейчас, в этой тюрьме, мне кажется, что я буду мечтать о возвращении назад. После душа стало легче, теплая вода немного успокоила мышцы и позвоночник, голова не ноет. Натягиваю чистые штаны из плотного трикотажа серого цвета, носки, кроссовки и белая футболка. У них пунктик на белом цвете? Освежаюсь одеколоном, проводя влажными ладонями по щекам. С жадностью и завистью вдыхаю запах дома. Точно таким же одеколоном всегда пользовался отец, и эта привычка передалась мне, хотя за такое количество лет, а если быть точным – семь, тошнит от этого запаха. Как только выйду из тюрьмы, сразу сменю одеколон, город, и пошлю на хуй сучку, которая привязалась ко мне благодаря матери. Раздается тихий скрип, и в камеру входит малышка с подносом, на котором лежит аппетитная еда. Пятый час без еды, ну, если не считать ночь и вчерашний вечер, а в общей сложности часов двадцать… В какой раз замечаю, что глаза киски скользят по моим плечам, пытаясь понять, что у меня изображено. Детка, ты слишком плохо себя вел, чтобы я показал тебе своего красавца – дракона. Проходит в камеру, с удивлением видя книги на моем столике - неужели соска думала, что я читать не умею? Осматриваю шлюшку со спины: вот почему мне кажется, что форма такая большая? Хотя нет, не кажется: на нем рубашка на два размера больше, чтобы выглядеть крупнее. Цирк, по–другому не скажешь. Медленно ставит поднос на столик, и я невольно фыркаю: – У вас сервис-обслуживание или отель три звезды? – наконец, удостаиваю киску своим вниманием и поворачиваю к нему голову, опираясь руками о раковину. – Учитывая то, где ты раньше сидел, для тебя это пять звезд не меньше, – проводит ладонью по волосам. Могу поклясться, что этот жест уже въелся под кожу, и он не замечает его. Такой милый сейчас, совсем как ребенок, кудряшки, словно пружинки, двигаются вслед его движениям. – Да нет, у вас тут гадюшник, даже блевать тянет, – ухмыляюсь: эта сучка меня не переиграет. – Тошнит? У тебя как раз рядом унитаз стоит, можешь воспользоваться, – мило улыбается и, грациозно развернувшись, идет на выход. Что–то дрянь слишком борзая попалась, надо ему урок преподать. Делаю резкий выпад и бросаюсь на тебя, сжимая горло рукой, тихо рыча на ухо. Надо только посильнее сжать пальцы и все, ты окончательно задохне…. Улавливаю странный запах и непроизвольно делаю вдох. Что это? Наклоняюсь ниже и провожу носом от шеи до уха, медленно, чтобы ощутить этот аромат всем телом, впитать его в себя… Это его запах. Запах этой шлюхи. Не может быть такого восхитительного запаха у такой соски, как он… Зарываюсь носом в волосы и, чтобы пропустить этот запах через себя, тихо говорю: – Сейчас такой соске, как ты, я бы свернул шейку, и мне бы никто не помешал… – я уже давно проверил, камер тут нет, и я могу прижимать его к себе и чувствовать этот запах. Можно оставить аромат, а эту дрянь убрать куда подальше? Запах свежести, и непонятного компонента… Чувствую, что детка зашевелилась, и понимаю, что ослабил хватку, твою… Не успеваю ничего сделать, как в ноющие мышцы живота врезается твердая сталь дубинки; когда я сгибаюсь пополам - удар в нос коленом. Понимаю, что хруста не было и нос не сломан, что «радует» меня все больше и больше; кровь вязкой жидкостью заливает губы и подбородок, орошая каплями белую футболку - вот тебе и все ощущение чистоты насмарку. Сжимает мои волосы в руке и поднимает голову, чтобы рассмотреть окровавленное лицо: – Заткнись, урод. Еще раз подобное повторится - и будешь гнить в изоляторе, – в карих глазах мелькает страх, но только на секунду; слишком сильно я его задел, и сейчас он жутко хочет отомстить, и это великолепно получилось. Боль от «прощания» бывших сокамерников смешивается с ударами соски, и я взвываю от боли, но как обычно про себя - вслух я не имею права. Как всегда. Последний раз вдыхаю этот запах и слышу, как дверь камеры захлопывается практически у меня перед носом. Вытираю кровь ладонью и поднимаюсь с колен. Надо привести себя в порядок, в тюрьме этого никто не отменял. Вытираю кровь белой футболкой, которую уже пора отправлять в стирку. Бан, ты и двух часов не провел в стенах новой тюрьмы, а уже успел нахамить всем, подраться, и тебя покалечили, а главное: кто покалечил? Какая–то шмара, вот именно. Глотаю витамины и закрываю глаза. Простуда, которая каждый день взрывает иммунную систему, уже надоела, слишком много напряжения. Поднимаю глаза и смотрю на себя в зеркало. За такое количество убогого времени, которое я провел в тюрьме, лицо слишком изменилось. Глаза стали серьезней, скулы и подбородок грубее. Наверное, мальчик вырос, хотя кажется, что я не взрослею, а становлюсь озлобленным существом, которое в скором времени надо будет держать на цепи сутками. Бросаю последний взгляд на свою физиономию и кидаю в раковину грязную футболку. Сейчас есть возможность переодеться, нужно ей воспользоваться и хотя бы на час почувствовать себя существом, которое хоть как–то похоже на человека. Натягиваю кенгуруху на голое тело, хотя в камере не холодно, но уже привычка: нужно сформировать свой «кокон» тепла, чтобы организм прогрелся, и потом не замерзнуть окончательно. Улавливаю приятный запах еды и с жадностью начинаю есть, мм… Даже эти проклятые макароны кажутся манной небесной, и я готов съесть порций пять, не меньше…