Aurora borealis

– Так что с правилами, дорогой? – так мило и слащаво улыбаюсь, что тебя передергивает от... страха. Когда ты знаешь, что человек совершил особо тяжкое преступление, и тут он улыбается тебе - это, мягко говоря, взрывает нервную систему человека. Страх и неведение сковывают сознание, и это оцепенение никуда не денется. А все из– за резкого перехода от яда к сахару. В твоей голове созрела тысяча вопросов, и все они звенят одним голосом: "Что он задумал?". Ничего. Совершенно ничего. Максимум, что я задумал, так это моральное уничтожение этого гада, изнасилование в счет не беру. И это не потому, что я тварь, которая мечтает о крови и криках боли - вся проблема и причина в тебе. Ты сам бросил мне вызов и попытался показать, что мной можно руководить. А я никого и никогда не слушаю, особенно охрану, ведь я сижу семь лет за сущий пустяк, можно сказать, невинная душа в этом жутком месте. – Малыш, боишься меня? – подхожу вплотную и тихо урчу тебе на ушко. – Знаешь, после убийства, когда полиция увидела комнату, залитую кровью, и два обезображенных тела, двух офицеров даже наизнанку вывернуло, а они опытные сыщики... Но мое творчество их так напугало, что половина просто сбежала из квартиры. Поверь, крови было безумно много, я вскрыл все самые важные кровеносные сосуды, и у них не было шанса, – внимательно смотрю в твои глаза и понимаю, что в них есть одно единственное чувство. Чувство интереса. Ты хочешь понять меня, изучить, словно я крыса в клетке, а эта чертова тюрьма - твоя лаборатория. – ЁнГук, хватит, – твои губы практически не двигаются. – Хватит? Я сейчас оказываю тебе великолепную услугу: ты понимаешь, кто я и что я сделал. Хватит? Ты слишком много на себя берешь. Хватит? Ты можешь попасть под дикое влияние моего гнева, и я не остановлюсь. Хватит? Я сам должен почувствовать в тебе хоть частицу уважения или тех эмоций, которые, может быть - я повторяю, может быть - защитят тебя от меня... – немного наклоняюсь к твоему лицу, чтобы ты мог читать по губам все, что я говорю. – ЁнГук, я не боюсь. Звучит как приговор. Как твой приговор и начало нашей войны. – Соболезную, ЧжунХон, но не жалею, – выпрямляюсь. – Что за правила? – Правила? Осмотр камеры раз в неделю, все конверты с твоими письмами проверяются, за хорошее поведение - встреча с родственниками раз в неделю, время - полчаса, – шепчешь пересохшими губами, тяжело дыша. Пока я говорил тебе то, о чем ты должен знать, горло перехватили металлические путы, и ты не мог дышать. – В письмах я не ограничен? – качает головой. – А с работой что? В прошлой тюрьме я тоже работал: нас сгоняли на каменоломню или стройку; в самом хреновом случае - убирали мусор. Хуево было видеть, как взрослые мужики собирают недокуренные сигареты и незаметно прячут окурки от охраны. – Работа, если хорошее поведение. Пока я его не вижу и запрещаю тебе выезд из тюрьмы. Когда я замечу изменения в твоих повадках, то может быть, отправишься работать. Сам понимаешь, это большая привилегия, и ее надо заслужить, – поднимаешь голову выше, чтобы посмотреть в мои глаза. – Ясно, а что вообще за работа? – Есть два вида: на большом заводе по утилизации отходов или свалка - там большой цех, где находятся старые машины, готовящиеся для переплавки; вы их должны разбирать, – медленно снимаешь перчатки, ткань скользит по влажной коже, и это выглядит так завораживающе, что я нервно облизываю губы. Странно как–то. – Было бы неплохо попасть на свалку, – киваю. – Я шарю в машинах. – Там сложно работать, на утилизации легче, нужно сортировать три вида отходов: бумага, стекло, пластик. С машинами там очень... Это ювелирная работа, можно так сказать. Не многие справляются, и там не маленькие легковые машины, а огромные грузовые, которые перевозят по двадцать тонн, – складываешь перчатки несколько раз и выкидываешь их в небольшой мусорный бочок у туалета. – И получается, что ты решаешь мою судьбу? – тряхнув головой, потираешь нос от противного запаха талька на ладонях. – Я же сказал, я тебя принял, и я решаю все твои проблемы, которые есть и которые могут появиться. Надеюсь, ты поймешь это и прекратишь рычать на меня, – проводишь ладонью по волосам, и на кудрях остается белый порошок от перчаток. – Я уже ответил тебе, и я не дружелюбный мальчик, как твой хомячок, – киваю на камеру блондина. – Знаешь, советую тебе прислушиваться к советам ДэХена: он тут не первый год и очень толковый парень, – предупреждаешь меня и пытаешься обойти; я спокойно заслоняю проход. А я что? Правильно, я ничего, я хороший мальчик. – Последний вопрос. Как у вас с самой низшей мастью дела обстоят? – на секунду задумываешься, а затем медленно приподнимаешь бровь, явно не понимая, о чем я. – Опущенные, говорю, у вас есть? – ЁнГук, я такие вопросы не обсуждаю, – серьезно говоришь мне и резко обходишь, буквально выбивая дверь. Наша детка не любит подобные вопросы? Странно, я вроде ничего такого не говорил. Сажусь в кресло и одним резким движением вскрываю конверт от матери. В руки падает белый лист плотной бумаги, разворачиваю и быстро читаю: "ЁнГук, надеюсь, у тебя все хорошо. В прошлый раз ты не смог прийти на свидание. Мне пришло оповещение, что тебя переправили в самую строгую тюрьму штата. Вот скажи, обязательно надо было так нарываться? Прошу, будь осторожен и не показывай характер. Как мне объяснили в большой инструкции про твою тюрьму, там очень легко попасть в изоляторы, нужно только подраться, и могут дать несколько месяцев одиночной камеры. Но главное, тебе могут прибавить определенное время отбывания срока. Я очень тебя люблю, и мы ждем тебя домой. Очень скучаем, надеемся на твое благоразумие. P.S: Узнала, что ты сказал Филиции о том, где ты находишься. Бан ЁнГук, я возмущена до глубины души! Я с таким трудом нашла тебе невесту! Она полюбила тебя на расстоянии, а ты? Я говорила с девочкой, она сказала, что ей все равно, где ты и что ты сделал. Единственное, чего она не знает, так это из–за чего ты совершил преступление и кого ты убил. Филиция будет писать и дальше, я очень хочу, чтобы у вас все получилось. Ради меня, ЁнГук, договорились? Все, больше не пишу, знаю, как ты не любишь длинные письма". Отлично, просто супер, вся семья знает, где я, а главное, это брюнетка будет и дальше заваливать меня письмами, в которых столько розовых соплей, что каждый раз в сортир тянет. Сразу беру второй лист и конверт, которые мама прислала вложенными в письмо. "Мам, все отлично, не волнуйся. Я не виноват, что меня перевели, объяснял тебе это не один раз. Там был выбор: или тебя, или ты. И сама понимаешь, о чем я. Филиция. Мам, скажи, ты издеваешься? Она вроде из Франции, если не ошибаюсь. Так вот, мало того, что она внешне мне совершенно не нравится - нет, она красива, я не спорю. Высокая, худая, и все на месте, но ты меня извини, где у нее спрятано такое чувство как рациональное мышление? Девочку вырастили на женских романах, и она думает, что я принц с большим букетом полевых ромашек, которые завернуты в газету с моими стихами. Ты не говорила ей о том, что я бисексуал? Если нет, то я по-любому скажу ей. Мам, я вас очень люблю, осталось всего ничего, поцелуй за меня мелкую, и прошу, не плачь. Я скоро буду дома. Отцу передавай привет, и подождите, осталось немного. И еще, мама, мне нужна информация на некого Чхве ЧжунХона, работает офицером в моей тюрьме, комплекс три. И прошу, пиши на более тонкой бумаге, толстые листы настораживают. На него нужно: дата рождения, кто, откуда, родные, адрес и, по возможности, личные данные. Ну, а если честно, нужна вообще вся информация, которую ты сможешь раздобыть. P.S: Не плачь. Я скоро вернусь. Остался год". Ставлю внизу подпись, чтобы мама была уверена, что это я. Запечатываю письмо и пишу адрес, замечая, что бумага конверта в волнах. Мама опять плакала, пока писала мне. Хотя письмо и позитивное, но она всегда плачет, когда пишет очередное послание. Вздыхаю и, плотно запечатав письмо, беру второе. Оно более увесистое и там явно не одна страница текста. Отрываю корешок и, поймав пару листов, начинаю читать: "Привет, ЁнГук. Я рада, что ты, наконец, сказал мне правду. Неужели думал, что из–за срока я начну плохо к тебе относиться? Глупо. Я все также хочу быть с тобой, как и хотела. Я верю, что, когда ты выйдешь, мы увидимся, и я, наконец, увижу твои глаза не на фотографии. Я была у твоих родителей. Знаю, ты запрещал мне ездить к ним, но ведь благодаря Симоне мы познакомились. Твоя младшая сестра - просто чудо! Симона сказала, что ты постоянно был с ней, это так здорово! Заботливый старший брат! Знаешь, а когда мы поженимся, она обязательно будет нести наши кольца на бархатной подушечке. Знаю, что ты не любишь, когда я пишу подобное, но, увидев тебя на фотографиях, я не могу молчать. Надеюсь, ты не обиделся на мою самовольную поездку к тебе домой. Твой отец очень хороший человек, вот только... ЁнГук, он такой серьезный, словно решает какие–то задачи в голове, от которых голова взрывается (лично мое мнение). Но с ним очень интересно, он столько всего знает. Если я не ошибаюсь, он занимается бизнесом, и у него несколько частных клиник? Надеюсь, напишешь об этом более подробно, как я этого и хотела. Может, влюбленная в тебя, Филиция". Так, похоже, она вообще не понимает, что происходит вокруг нее. Беру чистый лист, поднимаю глаза на работающий телевизор и хмуро разглядываю прозрачную коробку. Что бы ей написать… "Привет, Филиция. Я не понимаю, какого черта ты поехала к моей семье, когда я сказал, чтобы ты не лезла в мой дом. Может, я говорю и грубо, но именно так я и думаю. Знаешь, я удивлен, что ты мне пишешь, и у меня возникает вопрос: "Ты понимаешь, с кем ты говоришь?" И еще, ты даже не спросила меня, почему я оказался в тюрьме. Тебя совершенно не интересует, почему я сижу в клетке уже 7 лет? И знаешь, я не такой милый, как тебе сказала мама. Ты говорила, что тебе нравятся мои глаза. Ты ведь ни разу не приезжала ко мне; если бы хотела, приехала. Просто мне лично непонятно, почему ты не спросила меня, где я нахожусь. Мама сказала, что я в другом городе, и ты не пыталась позвонить... Ладно, до следующего письма, если, конечно, оно будет". Сразу запечатываю письмо и вздыхаю, закрыв глаза. Самое главное, их отдать сейчас, иначе получится как в прошлый раз: разорву конверт и начну переписывать письма. А это, как всегда, выльется в одну ругань и мат. Родители, конечно, и слова не скажут, но эта чертова брюнетка опять устроит скандал, и все письмо будет в слезах и восклицательных знаках.