Новая Готика: Рассказ об Убийце.

ххххх

На фотографии он был другим, а в жизни оказался предельно обаятельным, разговорчивым и любезным. Он играл словами и воздухом с поразительной остротой. И я не могла не поддаться на его убийственный шарм. Pennors, финн. Мой друг внимательно разглядел его и остался доволен. Теперь мы стали Троицей. Но я знала, что "три" для убийц адское число. И я знала, что придется выбирать. Когда вечером он ушел на свидание с блондинкой-кассиршей, мы остались одни. Pennors пел. Песню о страстном пирате и незабудке-принцессе, которые сгинули в хищных волнах, о том, как плачут чайки, вспоминая их любовь. "И они горели в огне средь морского рокота. Смерть рыдала, унося их жизни, и долго баюкала в пелене шепота, а они кружились...". Я молча смотрела в его стальные глаза. Начало конца. Это было красиво: за окном умирали золотые листья и лазурное небо, а мы мечтали о силе пиратской души и хрупкости невинного сердца. Я спросила, уважает ли он людей. Он, не задумываясь, ответил, да. Потому что вместе со слабостью Бог подарил им то, чего не отыщешь в нас: они умеют плакать. А слезы - это выше смерти. В них вся правда. "А кто такой Бог?" - "Тот, кто любит нас". - "Отчего же тогда так горько жить?!" - "Тому, кого любишь, всегда причиняешь боль". - и финн улыбнулся одними глазами, ставшими пронзительно-глубокими, грозовыми. Мой друг вернулся с ней. Одета - в короткое платье вызывающе-красного цвета. Я заметила, что у нее длинные ноги. Таких он всегда и трахал. Мы с Pennorsом спрятались в соседней комнате и тупо слушали сладкие придыхания в темноте квартиры. Pennors был совсем рядом, и, протяни я к нему свой металл, сталь накалилась бы добела. но я была катастрофически стойким сплавом и держалась до конца. Все-таки от переизбытка контроля еще никто не умирал. А позже мой друг, обнаженный и потягивающий сигарету нежными грифельными губами, взял Pennorsа и увел его к блондинке-кассирше. Я ничего не видела, но знала, что она, запрокинув голову, сидит в кресле и с наслаждением смотрит на свое удовлетворенное тело. Голубые глазки - на приближающегося красавца со шрамом через весь живот, и застынут от непонимающего ужаса, увидев Pennorsа. И такими и останутся до конца, незащищенными, съежившимися до размера земного шара. Финн первый раз будет разглядывать капающую на паркет алую жижу, а за окном будет смеяться глупый ветер, режущий голые деревья. Я ошиблась: у нее нет будущего. С нами его нет.

х О любви и о небе х

Однажды я лежала, уткнувшись взглядом в отштукатуренный потолок. Было начало зимы, а в голове все еще кружились осенние листья и та тишина, в которой кроме меня и Pennorsа никого не было. Почему я вспоминаю этот миг, прокручиваю с настойчивостью альпиниста, карабкающегося по изгибу горы? Мне так хотелось бы быть слабее, заплакать от осознания чего-то важного и непонятного, но это было невозможно. А еще я вспомнила о пирате, погибающем там, где он жил, дышал каждую минуту, в море, заменившем ему дом, ставшем больше, чем дом. У меня никогда не было дома, не было смелости остановиться в тихой пристани: я бежала, не зная, от чего. И может, весь этот убийственный смысл, казавшийся мне непогрешимым, - всего лишь пена морская, которая исчезнет в прибое. Я чайка, поющая про смерть, на самом деле, не понимающая, что есть смерть. От размышлений стало не по себе. Я посмотрела в окно, на сырое зимнее небо. Вы замечали, что когда смотрите на небо, приходит осознание того, что рядом с каждодневной суетой есть место чему-то вечному. И есть такие ночи, когда, уткнувшись в набухший черной влагой небосвод, хочешь, чтобы рядом был кто-то, а если кто-то есть, хочешь, чтобы он немедленно ушел, потому что обязательно полоснешь по лицу. И это небо, оно смеется над твоей бесполезностью, манит, отталкивает, играет с хрупкой жизнью, а окно, стекло - жгучее препятствие. Вот тогда и приходит любовь. Ко всему человечеству, к каждому угнетенному и искалеченному: хочется, как волк вырезать все стадо...

х 2 х 116 х

х У моего друга в левом ухе была серебряная серьга. Извивающийся дракон с ярким изумрудным глазом. Обычно его скрывали отросшие темные волосы, но после ночи с кассиршей мужчина самовольно срезал жесткие пряди, и миниатюрное чудовище уставилось на меня своим немигающим оком. Оно рычало. Днями, ночами ругалось на отборном китайском, а я, не в силах слушать, пыталась спрятаться в темный уголок. Мой друг ничего не слышал, а его "тритончик" изводил меня до комы. Pennors делал вид, что тоже ничего не слышит, но я же видела, как его стальные глаза становились злее и острее. Мы отлично понимали друг друга: наше трио было совершенным. Когда я и Pennors были наедине, мы могли до бесконечности разговаривать о людях. И слушая его, я осознала, что железный принцип "люди-ничтожества" потерпел крушение: финн очень красиво описывал тех людей, которых встречал. Он видел немногих, но это были настоящие люди. "Мой отец - кровь и мускулы, мексиканский загар и тонкие ловкие пальцы. Словно северный ветер, с непоколебимой волей железного шара. Он всю жизнь воевал под началом трусов, но не стал одним из них, выстоял, как утес под напором волн. Он был матерым волком, убийцей. Он умел медленно и властно снимать кожу со стонущего от боли тела. Танец синих лепестков... Кровь и мускулы... Закат Калифорнийского залива...". Pennors больше всего на свете любил солнечные зайчики и закаты. Я не знала никого, кто бы так любил солнечные зайчики и закаты. А ведь именно в них и заключалась философия и загадка убийства... - не то игра, не то вечность.

4849 х - 3

Зима - это бесконечность, переплавленная в снег. Это растянутая пружина смерти. Зимой я начинала готовиться к самым опасным ночам. Приходилось ждать подвоха от каждой тени и замирать при чьем-то вздохе. Мой друг и Pennors частенько где-то пропадали. Но во мне не было ни зависти, ни злости. Зимой нет места страсти. А страсти нет места во мне. Я скованная цепью сущность льда, я гасну этим вечером во мраке свечей... Проснулась от его прикосновения. Бог создал руки, чтобы дарить наслаждение. - Я ждала твоих рук. - Слишком нежно? - Мне нужно, чтобы ты был рядом. Всегда. Я разлагаюсь. - Брось. Ты переживешь и меня, и мой прах. Ты слишком сильная, чтобы хотеть меня. - А что, что если..? - Когда-нибудь...