Мой Сладостный Реквием

      Моя история кому-то покажется банальной, а кто-то часами сидел бы, разливая под нее ведра горючих слез, параллельно выкуривая третью пачку сигарет за раз…       Мне было семь, когда отца зарезали его же завсегдатые собутыльники, не поделив между собой что-то. А разногласия, взбушевавшиеся внутри темной бутылки, обвитой хвостом зеленого змея – страшная штука. К той самой роковой осени мне успело стукнуть одиннадцать. Темный вечер, скрытый под ливневой завесой. В районе из-за неполадок обрубили подачу электроэнергии на три часа. Непроглядно темно и отвратительно слякотно. Я учился во вторую смену, и в тот вечер мама решила встретить меня, чтобы я помог ей с покупками, пока мой старший брат готовится к учебе. Мы возвращались домой именно в те «темные» часы. Мама улыбалась, слушая мои эмоциональные рассказы о новой школе, это было последнее, о чем мы с ней разговаривали. Яркий свет, удар, шум в ушах, и я несколько метров пропахал асфальт спиной, пока не ударился головой о бордюры. Мама успела резко отшвырнуть меня в сторону, принимая своим телом таран железного капота джипа. Из слухов «добрых» людей ее кровь намертво пропитала впадинки тротуарного асфальта.       Так мы и остались с братом одни. Мир не без добрых людей. Мы жили в милом квартале с хорошими соседями. Маму хоронили всем районом, каждый помог чем смог, ведь наша еще более урезанная семья осталась совсем без финансов. Моей участью стало висеть на шее своего аники. Прокуратура оправдала пьяного блотягу, убившего маму и покалечившего нашу с братом жизнь. Еще бы, у таких мразей все везде схвачено и подвязано. Но в тот день этого отброса проклял мой брат, глядя в его бесстыжее лицо своими черными, как ночь, разъяренными глазами, пожелав ему того же, что тот сделал с нами. У моего любимого братика дьявольские глаза. Мистические и обладающие жестокой силой, когда он зол. Если человек с такими глазами проклянет, будь уверен - больше ты не жилец.       Может, это стало совпадением, а может быть, некогда наложенное проклятие зафиксировалось самим небом и снизошло на того, кому было предназначено… Но спустя полутора года жену и дочь того самого олигарха убили отморозки его же круга. Этот тип приходил в наш дом, ползал на коленях, прося прощения со слезами на глазах. Но брат его вышвырнул, посчитав полным оскорблением расцветающие попытки помочь нам хоть чем-нибудь. Так или иначе, тот человек обрел свое прощение – в петле.       Я кое-как вымолил аники о том, чтобы он не забрасывал учебу ради приемлемого содержания нас двоих. Он ведь у меня очень умный, умеет все, за что ни возьмется, ему не место среди всякого сброда. Брат обязан добиться большего в этой жизни. Благо, нас не оставил дядька по отцовской линии. Помогал, чем мог. Правда, он превратился в тронутого после службы в горячей точке, но находить с ним общий язык у брата отлично получалось при помощи волшебного отборного мата, а порой и кулака. Такой вот у них был стиль диалогов.       Меня адски ломало, когда я наблюдал за тем, как днями мой нии-сан пытается учиться, а ночами вкалывает в качестве какого-нибудь грузчика. А про то, как он проводил каникулы, работая на трейлере вместе со своим товарищем вдвое старше себя, и говорить страшно. И это при всем том, что такой человек пытается получить юридический диплом, а не оседать в кустарное быдло.       Социальная служба выбила денежное пособие брату как опекуну несовершеннолетнего ребенка. Конечно, сумма была скромная, но, черт, как мы были и этому рады. На корню съедало чувство вины, особенно после того, когда врачи сказали, что я скоро умру. Знаю, что грех такое говорить, но я был бесконечно рад это слышать: я больше не буду ржавым бременем для единственного дорогого себе человека. Но все оказалось гораздо хуже.       Я спокойно прогибался под волей своей судьбы, а аники отказался даже представлять себе такой исход моей юности. Он верил в то, что все это поправимо, и стал вкалывать вдвое больше, чтобы позволить мне тонкие привилегии консервативного лечения. Оперировать онкологи и нейрохирурги меня отказались сразу же. Опухоль сосредотачивалась в таком месте, где при ее удалении, придется иссекать массу здоровых клеток, кроме того, она переплетаются со зрительным центром, кажется... В общем, такая процедура чревата смертью прямо на операционном столе, либо перспективой остаться растением до конца дней своих. На второе я был резко не согласен.       К слову, опухоль образовалась именно в той части, на которую пришелся удар о дорожные бордюры, когда нас с мамой сбила машина, иных предпосылок к ее возникновение не было.       С тех пор я прозябал дома в статусе инвалида и каждую ночь ревел, как малолетка, которая искренне верила в то, что ее двадцатисемилетний парень ее самоотверженно любит, но просчиталась. Эти слезливые атаки не были результатом представления картины моего будущего, они одолевали постоянно в те моменты, когда мой любимый нии-сан заходил домой после очередных подработок, бледный, как смерть, с темными кругами под своими красивыми глазами и растрепавшимся хвостом, собранным из его изумительных смолянисто-черных шелковых волос. Он всегда только улыбался и никогда ни на что не жаловался. С его стороны было все хорошо, и то же самое он внушал мне. А я… А что я?! У меня сердце разрывалось, когда я видел, что брат превращается в истощенную тень от такой жизни, и все это из-за меня. Только из-за меня! Если бы я тогда умер вместе с мамой, ему бы не было так тяжело сейчас.       Как виноватая во всем заноза, искренне пытался покончить собой, когда понял, что теряю зрение из-за прогрессирующей патологии. Это был предел. Выкроил время, оставшись наедине с домашними стенами, и наглотался первых попавшихся таблеток из старой аптечки.       Меня ни разу в жизни не рвало так, как тогда, а еще в тот день старший брат впервые меня ударил. Что он мне только не говорил, но единственное, что я запомнил – его объятия и слова, - «Глупый ребенок, ты совсем меня не ценишь и не любишь, раз считаешь, что одному, без тебя, мне будет лучше»…       Он был не прав, я его очень люблю, его образ единственный, гордо стоящий на моем скромном сознательном пьедестале. Образ сильного благородного человека с безумно красивыми чертами лица, непохожими ни на кого из родителей. Выразительнейшими черно-опаловыми глазами под завесой пушистых ресниц и тонких бровей. Бледно-мраморной, но такой теплой кожей, привычно длинными небрежно заплетенными волосами в свободный хвост. У него стройное подтянутое тело, не от спортивных достижений, а от бесконечных физических нагрузок. Я запомнил его именно таким, прежде чем окончательно погрузиться в зрительную тьму.       Ах. Если бы только это… Но, наверное, сдвинутый по фазе мозг тринадцатилетнего пацана, больного раком и грезящим собственной смертью, уже никого ни чем не удивит. Видимо, под тяжелым воздействием грязной плиты, свалившейся мне на голову, моя братская любовь к аники приобрела несколько иную форму. Я полюбил его еще сильнее, но далеко не братской любовью. Сначала я и сам посчитал такое положение вещей бредом, но по истечении отрезка времени в четыре года окончательно убедился в том, насколько с моей стороны все серьезно.       Кстати, я до последнего скрывал от брата факт своей слепоты. Господи, как же глупо выглядели мои попытки жить привычной жизнью на его глазах: он долго не мог ничего понять, а однажды посадил меня перед собой, загружая разными вопросами. И в который раз я раскололся перед ним, как орешек от сильного удара молотком. Понимал, конечно, что изначальная попытка притворяться зрячим была глупой… Все я понимал и снова ревел, как сопливая размазня, прямо на глазах у брата. Он усадил меня к себе на колени и обнял. Я в ответ обвил руками его шею и продолжил рыдать на взлет, утыкаясь в его плечо. Мне было безумно горько. Но еще более горько стало тогда, когда я понял, что он плачет вместе со мной, все крепче прижимая мое тело к своему.       И как, после всего произошедшего с нами, можно сохранить здравый рассудок?       Когда состояние моего здоровья постепенно и плавно докатилось до нужды в пристальном наблюдении, брат и определил меня в онкологический стационар. Я не хотел расставаться с ним, не хотел лечиться… Но в определенный момент я понял, что аники живет только мной и ради меня, ведь мы – все, что осталось друг у друга. А значит, я не могу предать его чувства, не имею права делать ему больно. Пришлось далее не пренебрегать наблюдением медиков. И, по-видимому, эффект это дало.       Брат забирал меня на каждые выходные, которые теперь имели место в его жизни. Лечение мое было практически бесплатным, поэтому он больше времени уделял учебе - последний курс, как-никак. Дни, которые мы проводили вместе – самое лучшее, что могло у нас обоих быть. Пока я жив, я не упускал возможности говорить дорогому брату о том, как я его сильно люблю… Разумеется, он воспринимал мою любовь в ином свете, нежели тот, который она из себя представляла на самом деле. Часы, которые мы проводили дома, за чашкой чая, в парке, на пикнике или на пляже, были бесценны. Но лично я больше всего любил моменты, когда брат располагался на диване, укладываясь на живот, и позволял себе расслабиться, пока я неумело массирую его крепкую спину или перебираю пряди прекрасных длинных волос. Подушечки моих пальцев обожали чувствовать под собой черты его лица, мягкие густые ресницы, нежные губы… Дьявольски хотелось их целовать, но это было не самое страшное желание моего взрослеющего, хоть и обреченного организма.       Казалось бы, мне нечего терять для откровенного признания брату в том, что я люблю его… Но было страшно, страшно остаться за гранью той атмосферы, которая грела наши сердца столько времени. Страшно за то, что нии-сан как-то изменит свое доброе отношение ко мне…       В настоящее время мы не виделись пять месяцев. Но каждый день созванивались по возможности. Брат был загружен своей юридической уже полноценной работой. Он говорил о том, что на нем повисла командировка, три дела по гражданскому праву и что-то еще, поэтому единственное, что мне оставалось, скучать и ждать того, когда же мы снова окажемся рядом друг с другом.       …Часто представляю то, как целую своего старшего брата, одариваю его тело самыми запретными ласками. Я мечтаю об этом, так требует мое больное воображение.