Four Seasons with You

      Я помню нашу весну…       Зима только начала сдавать свои права, почки на деревьях еще не набухли, а с тротуаров не до конца сошла ледяная корка, но солнце светило по-весеннему ярко. Воздух был прозрачным и чистым, на небе ни облачка, и беззаботные воробьи, радуясь первым теплым лучам, задорно плескались в грязных лужах.       В дом рядом с соседским, пустовавший уже некоторое время, заселялась состоятельная семья. Я бросил лишь пару беглых взглядов на подъехавшую машину, потому что в это время гонял с ребятами мяч по лужайке. Впрочем, ничего интересного не происходило.       А потом я увидел тебя.       Буквально на пару секунд.       Худенький мальчик лет десяти, в очках и с толстой книжкой в руках, последним выпрыгнул из машины и, откликнувшись на «Кибом», поспешил вслед за родителями, даже не обернувшись в мою сторону.       Нет, меня не поразило громом, небеса не разверзлись, и прочие природные явления никак не возвестили о важности момента. Я и сам не придал этому значения, просто проводил взглядом твою хрупкую фигурку, пока она не скрылась из вида за массивной дверью, и, чуть не получив мячом по лохматой макушке, вернулся к игре.       Когда начался учебный год, я стал замечать тебя в школе. Ты казался мне немного нелюдимым и отстраненным от реальности. За месяц наблюдений, я не заметил, чтобы ты с кем-то сдружился. Нет, ты не шугался людей, но общался очень сдержанно, не проявляя сильных эмоций и держа людей на расстоянии; никогда не ходил ни с кем гулять, хотя тебя неоднократно звали, за что прослыл заносчивым. Я видел тебя блуждающим в задумчивости вдоль нашей улицы и все гадал, что же в тебе такого, что заставляет смотреть на тебя и искать повод познакомиться. Я не испытывал проблем с общением, но что-то подсказывало мне — с тобой нельзя, как с остальными.       Случай представился внезапно.       Я в одиночестве гонял мяч возле дома, когда краем глаза заметил, как ты проходишь мимо нашего газона. Сейчас уже не могу с уверенностью сказать, намеренно я это сделал или же случайно получилось... Воспоминания — обманчивая штука. Помню только безумное желание привлечь внимание и боязнь упустить момент.       Стоило тебе поравняться с моим домом, как я с особой силой ударил по мячу, чтобы он выскочил на тротуар и…       Это был мой лучший удар.       Когда мяч со скоростью света полетел в твою сторону, я уже понял, что переборщил, но фарш назад не прокрутишь. Все, на что меня хватило, — это что есть мочи крикнуть «Осторожно!». Ты обернулся, и мяч со снайперской точностью угодил тебе в лоб. От неожиданности ты не удержал равновесия, осел в ближайшую лужу и так и застыл как изваяние, с ужасом оглядывая свои теперь уже испорченные светлые джинсы.       — Черт! — выругался я. Не раздумывая, я подскочил к тебе присел на корточки.       В другой момент я бы рассмеялся, настолько нелепой была твоя поза, но твои поджатые от обиды губы вызывали во мне какое-то странное чувство. Я не знал, из-за чего ты больше расстроился: из-за того, что я попал тебе по голове, оттого, что ты ударился попой, испачкал джинсы или же разбил очки, от удара слетевшие с лица, — но выглядел ты до того потерянно, что хотелось тебя пожалеть.       — Эй! Ты в порядке? — Я наклонился и потрепал тебя за плечо.       Продолжая сидеть в луже, ты поднял на меня глаза, и от твоего пылающего яростью открытого взгляда, будто ушат ледяной воды опрокинули за шиворот. Мурашки проскочили от пяток до макушки.       Я попытался улыбнуться, состроив самое невинное выражение лица, на какое был тогда способен, и дружелюбно протянул руку. Ты только презрительно фыркнул и, отвергнув помощь, поднялся самостоятельно, решительно обогнул меня и направился в сторону дома, забыв про свои очки. Но я не мог так просто отпустить тебя.       Забежав вперед, я преградил тебе дорогу и попробовал извиниться:       — Постой. Я, правда, не хотел. Извини. — Ответа не последовало, и я потряс тебя за плечо, стараясь заглянуть в глаза. — Эй!       Ты мотнул головой, мешая убрать свисающую тебе на глаза челку, и предпринял еще одну попытку к бегству, но я крепко обхватил твое тонкое запястье, не давая сдвинуться с места. Ты весь покраснел, что было особенно заметно на твоей молочно-белой коже. И тут я услышал прорвавшийся сквозь стиснутые губы тихий всхлип.       — Ты что, плачешь? — Твое молчание и покатившие по щекам крупные слезы приводили меня в панику, и я не находил другого выхода, кроме как безостановочно тараторить: — Тебе больно? Тебя родители накажут? Боишься, что я расскажу, что ты плакал?       Ты шмыгал покрасневшим носом, а я в тот момент чувствовал себя крайне беспомощным. С тех пор я не люблю, когда ты плачешь. Тебе было мучительно стыдно лить слезы при каком-то постороннем парне, от этого обида крепла, и ты разревелся еще сильнее, размазывая по раскрасневшемуся чумазому лицу слезы и оставляя неряшливые грязные разводы.       — Хочешь, я пойду к твоим родителям и скажу, что это я тебя толкнул?       Ты отрицательно помотал головой, не отрывая рук от лица.       — А давай я свои штаны тоже испачкаю, и тебе не будет так обидно.       Ты продолжал всхлипывать, но любопытство взяло верх, и ты раздвинул пальцы, чтобы видеть меня.       — Смотри.       Я присел рядом с лужей, пригоршней зацепил со дна побольше грязи и, не задумываясь, провел ладонями по штанинам, размазывая эту жижу по почти новым джинсам. Я представлял, какую трепку мне устроит мама по возвращении домой, но в тот момент это отошло на второй план, потому что твое лицо в миг сменилось с расстроенного на недоуменное и от удивления ты перестал плакать. Просто нервно всхлипывал, иногда забавно икал и моргал влажными ресницами, глядя на меня, как на идиота.       — С-совсем дурак, что ли? — еще дрожащим голосом поинтересовался ты, в конце не удержавшись от нервного смешка, прорвавшегося через прижатые ко рту ладони. А потом ты рассмеялся сквозь слезы, громко и заразительно, почти сгибаясь пополам.       Я тоже растянулся в глупой широкой улыбке и не мог оторвать от тебя глаз, понимая, насколько тебе идет улыбка. И почему-то захотелось, чтобы это выражение никогда не сходило с твоего лица.       — Меня Джонхен зовут, — запоздало представился я, протягивая тебе все еще перепачканную руку. Ты смерил ее брезгливым взглядом, а я, глупо улыбнувшись, вытер ее об штаны и, подскочив к тебе ближе, обнял за плечо. — Ким Джонхен, но можно просто Джонг.       — Ким Кибом, — робко представившись, будто имеешь дело с умалишенным, ты осторожно выскользнул из моих объятий.       — И, кстати, без очков тебе очень идет. — Я протянул тебе выловленные из лужи очки, на секунду соприкасаясь с тобой пальцами, отчего ты смущенно улыбнулся и заправил выбившуюся прядку волос за ухо. Это привело меня в некоторый восторг. Такого спектра эмоций у тебя на лице я еще не видел. — Можно как-нибудь погулять с тобой?       Ты положительно кивнул и, сказав, что тебе пора, побежал к себе, а я, как всегда, провожал тебя взглядом до самой двери, едва не прыгая от вроде бы беспричинной радости.       Однако радость сменилась жуткой неловкостью, когда я понял, что всю эту сцену видела мама из окна дома. Она встретила меня со скрещенными на груди руками, но вместо ожидаемой взбучки лишь укоризненно покачала головой, предупредительно цокнув языком, и развела руки в стороны, мол, что с этого балбеса взять. Я пожал плечами. Ну что поделать, если так получилось?       С того дня началась наша дружба. Я стал приходить к твоему дому и звать тебя погулять, и ты соглашался, как и обещал. Сначала редко, а потом почти каждый день. Я и сам не заметил, что на просьбы приятелей провести время вместе все чаще стал отвечать виноватой улыбкой и кратким «в следующий раз», а сам со всех ног бежал к твоему крыльцу.       Ты ни в грош не ставил формальности, и тебя не волновало, что я старше на полтора года. Ты никогда не обращался ко мне «хен», предпочитая фамильярное «Джонги», мог в любой момент перебить и даже легонько стукнуть по макушке, если я ляпну очередную глупость, что бывало нередко. Ты жил по придуманным тобой правилами, и это притягивало меня к тебе еще сильнее.       С тобой было интересно. Твоя фантазия казалась мне неиссякаемой. Ты не любил играть в футбол или в приставку, но знал миллион других интересных занятий. Мы ходили в кино, лазали по деревьям, лепили из глины разные фигурки, что у тебя получалось гораздо лучше моего; гуляли по парку, воображая, что бороздим просторы Вселенной, и трясли каштаны, изображая пояс астероидов. И я, крича на всю округу, что я великий герой и спасу нас от неминуемой катастрофы, старался укрыть тебя зонтиком или собой от попаданий.       Порой, твой отец ругался, что я подаю тебе дурной пример, и, наверное, это было недалеко от истины, но, на мое счастье, ты не обращал на его замечания внимания, даже если приходил домой грязный с головы до ног, с ободранными коленками, а иногда и в порванной одежде. Хочется верить, что ты был счастлив, как и я, и ничто больше не имело значения.       А когда, уже ближе к лету, я затащил тебя купаться, хотя вода еще была до ужаса холодной и мы смертельно замерзли, ты простудился и несколько дней провел в кровати, а я понял, что скучаю. Скучаю так, как не скучал еще ни по кому из своих друзей. И даже не хотелось звать кого-то из них погулять, потому что я не представлял тогда, как это пойти гулять и без тебя. Из памяти напрочь стерлось, какими были мир и я сам до знакомства с тобой.