Four Seasons with You

      Я помню наше лето…       Шло время. Мы взрослели. Менялись наши привычки и увлечения, но наша дружба оставалась неизменной. Я не знал, почему именно мне ты оказал честь занять особое место в твоей жизни и позволял видеть себя настоящего, тогда как к остальным по-прежнему оставался безразличен, но я был тебе за это благодарен.       Тебе было уже почти четырнадцать. Твоя красота год от года становилась все более очевидной. Ты слегка отпустил волосы и почти перестал носить очки, предпочитая линзы, отчего твой лисий взгляд, теперь не скрытый уродливыми стекляшками, казался еще выразительнее; твой голос стал низким и глубоким, дисгармонируя с твоей нежной и местами женственной внешностью; ты вытянулся и даже перегнал меня в росте. И любоваться тобой, держаться за руки или беспричинно обниматься у меня вошло в привычку.       Иногда мы забегали далеко от дома, куда-нибудь в поле, и падали в траву, вдыхая горьковато-свежий воздух. Ты ложился головой на мои колени, и я вплетал в твои мягкие волосы золотистые колоски, говоря, что этот цвет тебе к лицу. Ты заливался румянцем и мило улыбался, пряча взгляд в складках моих потрепанных джинсов. Последние теплые лучи уходящего лета путались в твоих волосах и солнечными зайчиками замирали на щеках, отчего ты смешно морщил нос и мило жмурился, заставляя меня сходить с ума и нашептывать тебе комплименты. Я не считал это странным. Мне казалось, некая чувственность присуща нашему возрасту и то, что происходит между нами, в порядке вещей.       Характер наших разговоров со временем тоже претерпел изменения. Среди прочих стали проскальзывать темы секса, первых поцелуев, девчачьих прелестей, а занятия разбавляться просмотром первых видео для взрослых. Мне нравилось запираться с тобой в своей комнате и, глупо хихикая, показывать нечто подобное. Ты краснел, отворачивался, обзывал меня извращенцем, вопил, что это гадость, но все равно заинтересованно поглядывал на экран в своей обычной манере, прикрыв глаза руками и слегка растопырив пальцы. Меня это забавляло и умиляло одновременно. В такие моменты ты был мне куда интересней, чем голая девица на экране.       Когда же я, не жалея слов, хвастался своими первыми победами на любовном фронте (в то время еще сомнительными), ты молча слушал меня и еле заметно хмурился. Между твоими симпатичными бровями залегала морщинка, и я искренне недоумевал, почему ты злишься: завидуешь мне или ревнуешь.       — Ты просто еще мелкий, чтобы в этом понимать, — заявил я как-то, продолжая незаконченную тему, и развалился поперек твоей кровати, задумчиво глядя в потолок. — Не целовался никогда, вот и бесишься.       Ты нечасто баловал меня приглашением в гости, да и сам я к тебе не рвался — сплошные правила: не бегать, не прыгать, не шуметь, вазы не бить, на столе не сидеть… Как в музее! В тот день был ливень стеной, и мы промокли по трусов, пока наперегонки мчались из школы домой. Уже стоя на крыльце и переводя дыхание, ты предложил зайти обсушиться и выпить чаю, и я не смог тебе отказать. Я вообще не умею тебе отказывать.       Услышав мои слова, ты тут же насупился и кинул сердитый взгляд через плечо.       — Я не бешусь. И я не мелкий! — огрызнулся ты и, пытаясь переодеться, почти полностью спрятался за дверцей шкафа от моего изучающего взгляда, блуждающего по твоим голым лопаткам.       Я вздохнул и снова уставился в потолок. Мне всегда казалась странной твоя излишняя застенчивость. Я мог запросто раздеться при тебе до гола, но ты стеснялся снять даже футболку. Как-то раз я предложил тебе искупаться голышом и без задней мысли стянул с себя трусы, за что ты, покраснев до кончиков ушей, нацепил их мне на голову, развернулся и ушел, объявив мне бойкот на пару дней.       — И хватит мокрым валяться на моей постели! — Натянув на все еще влажные плечи футболку, ты со всей силы зарядил в меня полотенцем. — Слезай и вытирайся!       Я привстал, устраиваясь сидя, и, как было велено, принялся просушивать волосы, задумавшись о чем-то своем.       — Я просто не хочу, — шепотом сказал ты, когда я уже почти потерял нить разговора.       — Чего не хочешь? — недоуменно переспросил я.       — Не хочу целовать людей, которые ничего для меня не значат. — Ты снова отвернулся к шкафу. — Тебе дать футболку?       — А я для тебя что-то значу? — спросил я и застыл на середине движения, так и не протолкнув очередную пуговицу в петлицу. Что за дурацкая привычка: сначала говорить — потом думать?       Очевидно, я поставил тебя в тупик, потому что ты замер на мгновение, но, взяв себя в руки, ответил:       — Не смешно.       — Я и не смеюсь, — пробурчал я себе под нос, продолжая стаскивать мокрую рубашку с плеч. Почему-то от твоего ответа меня кольнуло разочарование. Я не знал, что ожидал услышать, но твое спокойствие меня задело. Хотелось уязвить тебя в ответ, разозлить, раззадорить… чтобы так просто все не закончилось. — Тебе просто слабо.       — Ничего мне не слабо! — Ты обернулся, злобно сверкнув глазами, как тогда, когда я зарядил тебе по голове мячом. — Я просто не хочу.       — А, может, ты просто не умеешь? — продолжал дразниться я.       — Все я умею! — Покрываясь гневным румянцем, ты стиснул кулаки. По твоим раздувающимся в негодовании ноздрям я понял, что попал в точку. Ты предупредительно выставил вперед указательный палец. — Еще хоть слово...       — Маленький Бомми не умеет целоваться! — Я понимал, что перегибаю палку, но было уже не остановиться.       — Ты сам напросился! — грозно прошипел ты, прожигая меня взглядом.       Я даже моргнуть не успел, как ты подскочил ко мне, порывисто запрокинул голову, больно оттягивая волосы на затылке, и впился в губы. Совсем неумело, по-детски, от волнения стукнувшись своими зубами о мои. А потом так же быстро отпрянул, с ужасом смотря на меня сверху вниз.       Твоя напускная смелость тут же разбилась о мой ошарашенный взгляд. Я видел, как с пониманием произошедшего по твоим щекам расползался почти малиновый румянец, а глаза начали поблескивать от подкатывающих слез унижения оттого, что так глупо поддался на провокацию. На мгновение мне показалось, что ты меня ударишь, но ты лишь медленно попятился назад, будто от опасного хищника, готового наброситься в любую секунду.       — Бомми, подожди. — Я вовремя ожил и перехватил тебя за талию, не давая отстраниться. И тут ты начал вырываться, шипя, царапаясь и не давая заглянуть тебе в лицо. Уверен, если бы не боязнь привлечь внимание родителей, ты, наверняка, закричал бы. Недолго думая, я повалил тебя на кровать. Ты тут же змейкой выскользнул из моих рук и, дотянувшись до подушки, начал, не глядя, отбиваться от меня, но, поняв, что усилия тщетны, просто спрятаться за ней, судорожно прижимая ее к пылающему лицу.       — Бомми, ну хватит! — Я с легкостью отобрал подушку и, откинув ее в сторону, почти заполз на тебя, перехватывая запястья и прижимая их к кровати. Ты тут же крепко зажмурился, отказываясь смотреть на меня. — Не бойся, я не буду над тобой смеяться. Честно.       Грудью прижимаясь к тебе, я чувствовал, как бешено колотилось твое сердце и вздымалась грудная клетка, когда ты рваными порциями ловил губами воздух. Мне хотелось тебя успокоить, поэтому, только почувствовав, что ты немного расслабился и уже не сбежишь, я отпустил твои руки и погладил тебя по волосам. Ты приоткрыл глаза, подглядывая сквозь ресницы, вызывая у меня улыбку.       — Правда, если продолжишь так целоваться, то девушку без зубов и волос оставишь, — не удержался я от беззлобной усмешки и тут же услышал возмущенное сопение. — Да ладно-ладно. Шучу.       Уткнувшись друг в друга носами, мы пролежали пару минут, приводя дыхание в норму и слушая успокаивающий шум дождя за окном.       — Хочешь, покажу, как надо? — неожиданно даже для себя предложил я.       Ты широко распахнул глаза и долго вглядывался в мое лицо, выискивая подвох. Боялся, что я, как всегда, прикалываюсь, и потом долго буду смеяться, припоминая, что ты повелся на дурацкую шутку. Но я не шутил. Я и сам ужаснулся, внезапно понимая, что действительно хочу прикоснуться к твоим красиво очерченным пухлым губам, которые ты покусывал в нерешительности. Разгадав это, ты тихо сглотнул и почти незаметно кивнул.       — Тогда закрой глаза, — прошептал я, в нетерпении облизнув пересохшие губы. — Расслабься, я тебя не съем.       Ты послушно прикрыл веки и, затаив дыхание, ждал, а я сходил с ума от умиления от вида твоих приоткрытых губ и чуть подрагивающих ресниц. Это было трогательно. Я наклонился и, на секунду замерев в паре сантиметров от твоих губ, прикоснулся к ним, совсем невесомо, не предпринимая попыток проникнуть глубже. Они были мягкими, теплыми и неподвижными — ты еще был скован. Я скользнул рукой по твоему животу, прикоснувшись к нежной горячей коже в том месте, где задралась футболка. Ты конвульсивно вздрогнул и выдохнул мне в губы. От твоего тихого томного стона скрутило внутренности, как до тебя не было ни с кем. И я думал, что лучше не бывает, когда ты осторожно положил мне руку на плечо, не решаясь притянуть ближе, но давая понять, что не против продолжения, и, шире разомкнув губы, начал неумело отвечать на поцелуй.       Мы целовались совсем по-детски, без языков, но мне, на тот момент, это казалось самым волнительным эротическим переживанием за всю мою жизнь, и я был уверен, что захочу повторить это, и не раз. Но это не продлилось долго.       Резкий грохот и звук чего-то бьющегося заставил нас вздрогнуть, в спешке отпрянув друг от друга. В дверях, выронив поднос с чаем, стояла твоя мама, в шоке прижимая ладони ко рту.       В тот день твой отец, багровея от злости, взашей вышвырнул меня из вашего дома с напутствием никогда не приближаться к тебе. Вернувшись домой, я буквально оборвал телефон, пытаясь дозвониться до тебя, и безостановочно строчил сообщение за сообщением, но сколько бы ни звонил и ни писал, ответа не дождался.       Вечером в мою комнату заглянула мама, и по ее расстроенному лицу я понял, что твои родители звонили ей. Она присела возле меня на край кровати и грустно улыбнулась.       — И что мне с тобой делать? — тихо спросила она, погладив меня по голове.       Я безразлично пожал плечами. Мне хотелось сказать ей, чтобы она не переживала, что это был просто эксперимент и больше этого не повторится... Но врать матери я не хотел. Мне было слишком хорошо, чтобы я не жаждал продолжения.       — Иди сюда, — она протянула ко мне руки и обняла, показывая, что любит меня, каким бы я ни был. За это я был ей бесконечно благодарен. — Я с тобой, родной. Если захочешь поговорить, я тебя выслушаю.       — Прости, мам, — прошептал я, уткнувшись ей в плечо. И она поняла, что я прошу прощения не за то, что сделал, а за то, что уже не изменюсь. Мама всегда понимала меня лучше, чем я сам. Похлопав меня по плечу, она поцеловала меня в лоб напоследок и вышла из комнаты. А мне стало легче.       Ночью я отважился залезть к тебе в окно. Сначала ты перепугался до полусмерти, а потом, признав в незнакомце меня, привычно стукнул по башке и чуть не задушил в объятиях, едва я ступил на пол твоей комнаты. Сжимая твое доверчиво льнущее ко мне тело в объятиях, я шептал, что все будет хорошо, а ты кивал и шмыгал носом мне в шею. Странно, но ты не злился, несмотря на то, что родители отобрали у тебя телефон и компьютер и запретили выходить из дома, за исключением школы, в которую тебя теперь отвозили.       С тех пор, представляя себя бесстрашным рыцарем, спасающим прекрасную принцессу, томящуюся в башне, я лазил к тебе каждую ночь, и ты радушно распахивал окно, едва заприметив сигнал фонарика, будто сидел и ждал. Лежа в кровати лицом к лицу, мы болтали почти до рассвета, невзирая на то, что утром в школу. И только на прощание я позволял себе поцеловать тебя.       Мы не говорили о том, что случилось между нами, но, кажется, поняли друг друга без слов.       И ты был прав, Бомми. Все те несколько неловких поцелуев, что были до тебя, вмиг обесценились, стоило понять, что значит — целовать любимого человека.       Но все хорошее не длится долго, наверное, потому оно так ценно. Узнав о наших тайных встречах, твой отец отослал тебя в ссылку в Лос-Анджелес. И эта часть истории закончилась.