Four Seasons with You

      И я запомню нашу зиму…       Первое время, когда мы только начали встречаться, я волновался, как у нас все сложится. У нас здорово выходило быть друзьями, но заводить роман — совсем другое. Однако я и сам удивился, как легко и естественно это получилось. Будто так и надо.       Правда, совсем безоблачной жизнь не бывает, подкидывая новые испытания, чтобы мы не расслаблялись.       Твои родители так и не смогли этого принять. Мать смирилась со временем, но отец остался непреклонен, и чем больше вы с ним ссорились, тем чаще ты сбегал ко мне и согревал постель, ища поддержки и тепла. Ты редко показывал, что чувствуешь, но я знал, что в глубине души тебя это терзает. Семья невероятно важна в жизни любого человека, и мне не хотелось быть причиной разлада. Попытка поговорить с родителями ни к чему не привела. Я чувствовал себя беспомощным от невозможности чем-либо помочь и однажды просто предложил тебе остаться.       Начинать с кем-то жить невероятно сложно. Особенно, если этот «кто-то» ты — обладатель столь же скверного характера, как и я сам. Ты распространял свою индивидуальность на все, чего касался, меняя это под себя; изменил мои квартиру и привычный уклад жизни почти до неузнаваемости, что меня в первое время дико бесило. Нередко мы ссорились, но, что удивительно, никогда из-за действительно важных вещей. Мы ругались по пустякам, из-за такой ерунды, что становилось смешно. Поставленная без подставки кружка или испорченная шмотка выливались в настоящие мини войны. А уж если кто забудет оплатить Интернет!..       Мы орали друг на друга до хрипоты, кидались посудой или, что первым под руку попадет, дрались подушками… Но так же быстро, громко и страстно мирились на всех горизонтальных, вертикальных и прочих поверхностях, снося мебель и раздирая друг на друге одежду. И уже потом, лежа в обнимку и приходя в себя где-нибудь на полу посреди разгромленной гостиной, в окружении опрокинутого дивана, разбросанных вещей и в куче перьев, мы начинали громко и истерично смеяться, понимая, насколько это нелепо, незначительно и приземленно, а главное, совершенно неважно. Все неважно, когда ты рядом и так искренне и открыто улыбался.       По утрам, наблюдая, как ты готовил завтрак в одной моей рубашке, и дом наполнялся уютным согревающим ароматом кофе, я не переставал удивляться, как тебя не было тут раньше. И все вдруг начинало казаться невероятно гармоничным: и спальня, почти превратившаяся в гардеробную от количества твоего шмотья, и бесконечные сумочки, о которые я постоянно запинался, неуклюже вставая с постели, и заваленная косметическими средствами ванная комната… Но я полюбил это все, как частичку тебя, и не представлял дальнейшей жизни без этих мелочей. И когда успело пройти несколько лет, я просто не знаю.       Очередную дату хотелось отметить не как всегда (дома у телевизора), а чтобы это запомнилось. Я решился купить путевку и увести тебя в горы, подальше от повседневной рутины. Снежная сказка, уединенный домик, чистый горный воздух, падающие хлопья снега и только мы вдвоем. Я был безумно счастлив. Правда, ты не во всем разделял мой энтузиазм. Мне еле удалось затащить тебя на подъемник, чтобы хоть раз прокатиться на лыжах. Ты упирался, вопил, что там слишком высоко, слишком холодно, и вообще, сегодня звезды не так встали. Пошел только с условием, что я не выпущу твою руку из своей. Ну а что? Я разве против?       — Ты решил устроить мне самый ужасный отдых в жизни? — жаловался ты, когда мы возвращались к домику, усталые и разрумяненные морозом.       — Нет, хочу, чтобы отдых был незабываемым, — невозмутимо отозвался я, взяв тебя за руку. — И еще мне нравится, когда ты жмешься ко мне.       — Для этого не обязательно заставлять меня смотреть фильмы ужасов и карабкаться в горы. — Ты сильнее переплел озябшие пальцы с моими и вздрогнул, будто вспомнив что-то страшное.       Ты не любил пугающие моменты в фильмах, и у нас была договоренность: если на экране появляется что-то страшное или просто противное — я целую тебя. По этой причине фильмы ужасов мне нравились больше прочих. Не могу вспомнить, чтобы хоть один из них досмотрел до конца, но я не горевал по этому поводу.       — Кстати, мама звонила, — вспомнил я, меняя тему. — Приглашала нас в гости, как вернемся.       — Пусть твоя мама и не против наших отношений, я все равно чувствую себя неловко. — Твой взгляд погрустнел.       — Перестань. Тебе нечего стыдиться. — Я сильнее сжал твою ладонь и ободряюще улыбнулся. — Ты нравишься моей маме. Она мне всю жизнь тебя в пример ставила. «Какой Кибомми опрятный и прилежный мальчик. Как хорошо учится. Не то, что ты, оболтус!»       — Как бы я ней ни нравился, вряд ли она хотела, чтобы ты спал со мной, — ты привычно фыркнул.       — Я не сплю с тобой. Я люблю тебя. И мама это знает. А если ты еще свой фирменный пирог испечешь, то…       — Говоришь обо мне так, будто я девица на выданье, и ты поведешь меня к своей маме на смотрины.       — А это не так? — Я невинно похлопал ресницами, прекрасно зная, как тебя это раздражает.       Ты остановился и, метнув в меня колючий взгляд, предупреждающе потыкал меня пальцем в грудь.       — Только попробуй повернуться ко мне спиной, Ким Джонхен, и я покажу, кто из нас девица.       Не то чтобы я был против такого расклада, даже наоборот. Но мне безумно нравилось тебя дразнить. Твой сердитый взгляд приводил меня в умиление и в дикий восторг одновременно, что хотелось затискать тебя до полусмерти. А подлизываться и выпрашивать прощения было и того приятнее.       Я все же не устоял от искушения и, забежав вперед, запустил в тебя плохо слепленным снежком, который на подлете развалился, и тебя обсыпало снегом с ног до головы.       — Нет, ну ты нарвался... — сердито прошипел ты, отплевываясь от снега и гневно сузив глаза, но сделав всего пару шагов в мою сторону, в спешке поскользнулся и, в последний момент ухватив меня за пестрый шарф, утянул за собой в сугроб.       Раньше я думал, что не люблю зиму. Холодно, пустынно, веет безнадежностью. Но из всех правил бывают исключения. Лежа в сугробе, осыпанный ворохом снега, и слыша твой заливистый смех, я пылал. Все было таким ярким, что слепило глаза, а твоя улыбка сияла еще ярче. Я влюбился в нее с первого взгляда, а потом каждый раз, как видел. Твой звонкий заливистый смех переливался и журчал, как ручеек. Такой стремительный и озорной он отражался от гор и эхом разносился по залитой солнцем долине. Я не мог оторвать взгляда от капель растаявшего снега, сверкающих в лучах солнца на твоем свежем, разрумяненном лице и переливающихся радугой в коротких пушистых ресничках, и не сразу заметил, что ты перестал смеяться, а тишину прервало твое тихое «Я люблю тебя».       — Что? — Я неверяще уставился на тебя. Я думал, ты разозлишься, услышав вопрос, но ты спокойно повторил:       — Я люблю тебя.       За все эти годы ты так ни разу и не сказал этого заветного «люблю». Я говорил это постоянно: шептал, уткнувшись тебе в шею, после очередного оглушительного оргазма; говорил в шутку, предлагая тебе руку и сердце, когда мы дурачились, и на полном серьезе, когда целовал тебя в висок и поправлял съехавшее с твоего худенького плеча одеяло, пока ты спал. Я знал, что ты меня тоже любишь. Ты не раз доказывал это: ухаживал, когда я болел; собирал на работу, даже если мы в ссоре; всегда был рядом и поддерживал, когда это было необходимо… И я это очень ценил. Но я не слышал, чтобы ты произносил это вслух.       — Повтори еще раз.       — Ты что, издеваешься? — А вот теперь ты начал злиться и предпринимать первые попытки выбраться из-под меня. — Я тебе не попугай!       — Пожалуйста. — Я не издевался, и это была не прихоть. Мне хотелось насладиться звучанием каждой буквы, прочувствовать каждый звук, чтобы он навсегда впечатался в память.       Ты нетерпеливо дернул плечом и проговорил скороговоркой, мгновенно краснея до кончиков ушей:       — Я люблю тебя. Все, теперь встаем.       Я не обижался на твой тон. Мне льстило твое смущение, хоть я и удивлялся, что еще в состоянии его вызвать после всего, что между нами было. Радости и тепла в моем сердце с лихвой схватило бы, чтобы растопить льды Антарктиды, а по щекам покатились обжигающие слезы, падая на твое недоуменное лицо.       — Джонги, только не реви! Я так и знал, — досадливо проворчал ты и попытался отстранить меня. — А если кто увидит? Ну хватит уже! У меня и так штаны промокли в сугробе сидеть, еще и ты меня мочишь.       — Так хочешь меня? — нелепо пошутил я, скалясь сквозь слезы, и тут же получил небольшого тычка под ребра. А удар у тебя хороший!       — Подо мной снег тает, дубина. — Ты пытался сохранять невозмутимость, но, видимо, у меня было слишком глупое выражение лица, и ты, не выдержав, прыснул. А потом мы смеялись вместе, до слез, еще глубже утопая в снегу, пока окончательно не замерзли.       — Я тоже люблю тебя, — напоследок сказал я, гладя тебя по заалевшей щеке, и поднялся, протягивая тебе руку. — Встаем, пока и правда ничего не отморозили.       И мы почти наперегонки побежали к себе.       Все было здорово, когда мы ворвались в дом и, по пути стаскивая друг с друга мокрую одежду, переместились в ванную; здорово, когда, не дожидаясь, пока наберется вода, занялись любовью в душевой; здорово, когда, лениво нежась в горячей воде, пытались перевести дух и просто наслаждались друг другом. Но в воздухе повисло неприятное чувство недоговоренности. Что-то всколыхнулось во мне во время твоего признания, какая-то застарелая мысль, которую я боялся додумать до конца.       — Ки, — тихонько позвал я, обхватив тебя за плечи и прижав к груди, будто ты мог уйти в любую минуту.       — М, — томно мурлыкнул ты, теснее прижимаясь ко мне и откидывая голову на плечо. — Второй раунд за мной. И отговорок слышать не желаю.       Я тихо усмехнулся. Ты почувствовал мое вновь возникшее желание. Это не удивительно. Я вообще не умею находиться рядом с тобой и не хотеть тебя. Но мне хотелось кое-что сказать, пока у нас привычно не сорвало тормоза.       — Нет, я не об этом. То, что ты сказал сегодня, заставило меня кое о чем задуматься.       — Тебя что-то беспокоит? — Ты повернул голову, пытаясь поймать мой взгляд, но я почему-то трусил смотреть тебе в глаза и сосредоточился на намыленной губке, которой неторопливо возил по твоей груди.       — Не знаю, как сказать, — начал я, осторожно подбирая слова. — Я всю жизнь был эгоистом. Так подумать, я украл у тебя первый поцелуй, твою невинность, все твое детство и юность, заполнил собой всю твою жизнь. Потому что так хотел. Но я никогда не спрашивал, хочешь ли этого ты. Иногда мне кажется, что я не оставил тебе выбора.       Ты на секунду напрягся в моих руках, а потом, высвободившись из объятий, вскарабкался на колени ко мне лицом.       — Джонги, — ты мягко позвал меня, обхватив лицо ладонями. Я смотрел в твои необыкновенные глаза и никак не мог понять их выражения, впрочем, как и всегда. Я никогда не умел читать тебя, хотя у тебя получалось видеть меня насквозь. Но твой ничего не выражающий взгляд вдруг наполнился теплом, позволяя и мне почувствовать его. Ты гладил меня по волосам и загадочно улыбался уголками губ. — Прекращай думать глупости. Ты и есть — моя жизнь. Считай я иначе — меня бы рядом не было.       Тогда я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, готовым разделить с тобой не одну тысячу жизней, а потом еще столько же, если доведется.       Каждое мгновение с тобой незабываемо, каждая минута уникальна. Не важно, какое время года, какая погода за окном и какие трудности встают на нашем жизненном пути. Когда ты так прижимаешься ко мне, все становится лишь фоном. И пусть у нас оставались проблемы и разногласия, в тот день я был уверен, что все преодолимо. Мы все сможем, пока вместе.