Колесо похабной Фортуны

Всё начиналось в день, когда я подвернул ногу в парке, на меня насрал голубь, а солнце, гадина, светило всем одинаково ровно. Я сел на скамейку почистить куртку от полужидкого птичьего дерьма, пока оно не начало засыхать, и нечаянно толкнул парня, тоже присевшего рядом и успевшего зажечь сигарету. — Извините, — скороговоркой выдал я на автомате и вытащил носовой платок. Тот беззлобно буркнул что-то и сосредоточился на затяжке. Я принялся с завидным усердием оттирать рукав и поминать прожорливых голубей нашей округи тихим добрым словом. Очнулся от своего увлекательного занятия, когда рядом послышался стук стервозных копыт, и звонкая пощёчина заставила меня оглохнуть на левое ухо. — Кобель! — заорала над пострадавшим ухом какая-то экзальтированная особа противоположного пола. Окрик предназначался моему курящему соседу по скамейке, но чудесным образом я тоже почувствовал себя оскорблённым. За него, за ту собаку, писавшую в детскую песочницу, и за того деда в красной кепке, копавшегося в мусорной урне в поисках чего съестного. Со всевозможными предосторожностями и как бы невзначай я поднял голову и увидел всклокоченную блондинку в одном порванном чулке и как-то совершенно неряшливо надетой ночнушке телесного цвета. Издалека девицу вполне можно было принять за голую. Единственный более-менее приличный предмет её гардероба — тупоносые сапожки на конском каблуке — был заляпан красной краской. Или кетчупом. Или кровью. Может, тихонечко встать и дёру дать, пока не поздно... — Кать, ты сама этого хотела, — флегматично сообщил сосед всему притихшему парку и стряхнул пепел в дыру между скамеечными досками. — В следующий раз не пойдёшь со мной в клуб, умнее будешь. — Ах ты мудак, меня из-за тебя в туалете четверо армян выебало! — А тебе разве не понравилось? — В жопу! — Это ты меня сейчас посылаешь или уточняешь, куда тебя трахали? — улыбнулся парень, получил ещё пощёчину и потерял сигарету — её выбило изо рта при ударе. Но он и с места не двинулся, просто сложил руки на груди. — Я больше не желаю тебя знать! — Ну вот и не знай? Твой микрорайон уже и так в курсе, что мы разошлись после твоей бурной ночки, — он сделал ударение на «твоей». — Ублюдок, а где ты сам шлялся?! — завизжала блондинка, окончательно зверея. Брызги её слюны долетели до моей куртки, и я постарался чуть отодвинуться, хотя бежать и передумал. Не каждый день натыкаешься на вынос такого богатого сора из избы. — Приватные танцы заказал и наслаждался в VIP-комнате. А что? Я так расслабляюсь. Подрёмываю, пока они там крутятся на своём пилоне вдвоём. — Ты был с двумя?! — Это сегодня. Вчера заказал тройничок, с официантом. Я представить себе не мог, что за этим последует. Девица накинется на своего кавалера с остро отточенными ноготками, мордоворот ему весь расцарапает, или разразится в рыданиях, или убежит вся такая позорная, матерясь, как пьяный сапожник... Нет, она соригинальничала: вдруг захрипела, схватилась за выдающуюся грудь и упала навзничь. А я чуть не подпрыгнул. — Симулирует, — спокойно сообщил мне сосед. — Не в первый раз уже. Сейчас ещё пена изо рта пойдёт. — А-а... — и действительно, изо рта блондинки показалась подозрительно пузырящаяся белая жидкость. — Давай пересядем, стыдно рядом с плохой актрисой на солнце греться. Куришь? Сигарету? — Не откажусь, — осторожно сказал я, и парень отдал мне почему-то всю пачку. — Зачем, мне бы одну. — Пожалуйста, я просто куплю новую. Так надо. — Надо так надо. Мы отошли от дёргавшейся в конвульсиях блондинки, обогнули обоссанную песочницу и поравнялись с дедом-бомжом. — Здравия, — вдруг обратился парень к нему, вынимавшему тем временем из урны банановую кожуру. — Кепочка у вас хорошая такая, не продадите? — Сынки, поглумиться решили, да? Побойтесь бога, — дед взглянул на него не так чтобы злобно, но мне аж поёжиться захотелось. — Простите, но мне очень нужна кепка, и я не шучу, — живо ответил парень и достал из кармана... у меня чуть в глазах не потемнело — несколько хрустящих стодолларовых банкнот. — Сколько хотите? Пятьсот? Шестьсот? Дам тысячу, если ещё и имя своё скажете? Дед заплакал, бросил кожуру — наверное, тоже не верил своим глазам — снял кепку с грязной седой головы и получил в трясущуюся руку всю пачечку из кармана этого парня-психа. Мне опять захотелось дать стрекача, но теперь от иррационального смятения. Что это за непонятный бартер? Может, чудак из дурдома сбежал? — Спасибо, сынки, — прошептал дед, по-прежнему обращаясь к нам обоим, хотя мне уже смерть как не по себе было. Чужая щедрость, я ведь случайно прибился сбоку. — Не знаю, как благодарить. Теперь я могу домой вернуться. — Откуда вы? — участливо спросил парень и положил банановую кожуру обратно в урну. — И как зовут? — Семён Архипович Веприн я. Родом из Ростова. В Петроград приехал на конференцию по кристаллогидратам. Ограбили меня на улице, телефон и документы отобрали, избили, да и бросили умирать на морозе, февраль то был. Прошлого года. Конференция закончилась уже, академики разъехались, жена моя умерла давно, детей нет, не к кому идти было, некуда приткнуться. — В милицию ходили? — Ходил. Высмеяли там мою докторскую степень, просьбу пробить личность по компьютеру и робкие попытки ссуду взять под честное слово. Грязный потому что я был, в земле и снегу, с глазом подбитым. Остался на улице побираться, — он снова заплакал. — А кепку на распродаже вчера украл, сто рублей она всего стоила, но у меня и рублика не было. — Вы успокойтесь, пожалуйста, Семён Архипович, чтоб меняла уличный вас не обманул, как из долларов рубли конвертнет. Давайте, идите, хватит на меня глазеть, как на благодетеля. — Но ты и есть... — Счастливой дороги в Ростов. Мы прошагали дальше под неутихающие благодарственные речи старика и нашли другую скамейку. Моё любопытство к незнакомцу-филантропу зашкаливало, аж нос чесался. — Остаёшься? — он взглянул мне в лицо. Купленную у деда кепку рядом положил, между нами. — Прекрасно, присаживайся. Тут такое дело... ты вряд ли поверишь. Эта меркантильная сука Катька ужасно опротивела, сил нет, но не уходит. Не бросает меня и мои деньги. Чёртовы деньги. — А что с деньгами? — У меня очень эксцентричный отец. Месяца полтора назад я вернулся из Австрии, закончив учёбу, показал дипломы, но не произвёл на него никакого впечатления, ни своим видом, ни манерами. Он сказал, что я совершенно не умею обращаться с деньгами, со своей жизнью, что я пустое место... даже машину себе сам не додумался купить. Я возразил, что ездил по городу на велосипеде и так лучше для экологии, а карманные тратил на книги и дополнительные подопытные образцы — я на вирусолога выучился. Но он и слушать не стал. Пригрозил проучить меня. — И каким образом? — у меня пальцы на ногах сами поджимались в кедах от ещё сильнее разгоревшегося любопытства и (немного) зависти. — Сказал, что превратит мою жизнь в ад. Если я не хочу сорить деньгами, как нормальный сын мажора, чтоб, цитирую, не позорить его, то он заставит. Он заключил со мной пари: каждый день в течение года он выдаёт мне по две тысячи баксов, и я каждый день должен тратить их полностью, ничего себе не оставляя и строго соблюдая два условия. Первое: я не могу раздать эти деньги кому-то бесплатно, то есть не могу, например, подать милостыню. А второе: я не имею права проиграть эти деньги в казино, потому что казино в нашем городе принадлежат, собственно... отцу, то есть мне запрещено ему их как бы обратно «в кассу» отдать. Из города мне уезжать можно. Но и в Москве казино тоже принадлежат нашей семье, да и я просто туда не пойду. Ненавижу казино. И вот я, короче, мучаюсь. — Мучаешься?! Да ты гонишь! — я слюной три раза захлебнуться успел. — Э-э... — он вздохнул, — ты не понимаешь. В первую неделю это действительно было классно: я прибарахлился, купил техники домой, разжился разными модными шмотками, подцепил Катьку и ещё пару заводных девчонок, обедал и ужинал в дорогих ресторанах, но потом обнаружил, что мне всё труднее спустить нужную сумму в срок до полуночи нового дня. У меня не получается! Не получается так, как нужно. Я хитрил. Оставлял огромные чаевые, находил себе дополнительные уроки, нанимал репетитора латыни, без цели гонял по городу на такси, накручивая счётчик... Я всячески пытался правильно и честно выполнять требования отца, но скатился в итоге в ужасную апатию, мне теперь ничего не хочется, деньги я в итоге отдаю преимущественно проституткам. И чем больше даю, тем меньше секса от них мне, собственно, хочется. И Катька тоже злая нетраханная ходила, пока сегодня в клубе я не подкупил армян. Она об этом узнала — от меня же. И всё равно не бросила, несмотря на то, какой я мудак. — Да уж, брат, сочувствую, — вырвалось у меня резковато и ни к селу ни к городу фамильярно. — И, наверное, хотел бы тебе чем-то помочь... Но вряд ли способен. — Нет, почему же. Способен, — он задумчиво хмыкнул. — Может... как насчёт стать моим другом? За две тысячи долларов в день. Сразу от всей ноши меня и избавишь. — То есть? — Ну вот смотри: мы проводим время полчаса или час — просто так я тебе деньги отдать не могу, сам уже врубился. Отец за мной следит, например, те мамашки с колясками за песочницей — вовсе не мамашки, и в колясках у них не младенцы. — Даже так... — Угу. Поэтому можем договориться гулять в этом парке у всех на виду, полная безопасность. Будешь вести со мной беседы, а я по истечении нашего времени буду всякий раз отдавать тебе деньги. Необязательно всю сумму, мне, например, понадобится ещё немножко бабла на такси домой или, там, на пожрать. Но, правда, мне будет легче, если обе штуки баксов перейдут к тебе, не обременённому никаким дурацким пари. И потом, если хочешь... ну если вдруг тебя замучает совесть из-за слишком «лёгких» заработков — можешь эти деньги потратить совместно со мной. А если нет — копи их на здоровье, я давить или просить что-то обратно не буду, дьявол меня храни. Ну что? Договорились? Размышлял я недолго. — Два вопроса. — Внимательно слушаю. — Какова цена пари? — Четыре с половиной лимона. Не на яхту мне, нет. Это стоимость самого лучшего электронного микроскопа в мою вирусологическую лабораторию. Я хочу. Только поэтому я подписался на каторгу. Через год, если выдержу, микроскоп — мой. — Ясно. Неплохо, уважаю. — А второй вопрос? — Тот же, что и дедку ты задал. Имя. — Зиновий. В честь друга того самого, ага, в мавзолее лежащего, — парень энергично закивал и расхохотался. — Ладно, Зиновий, теперь я твой друг на час, — я пожал ему руку для скрепления знакомства и сделки. — И имечко моё недалеко от твоего уплыло, самое соответствующее. Феликс я. — Феликс, а ты на работу не спешишь или учёбу? — Прогуливаю и работу, и учёбу, — я беспечно посмотрел на время. Десять утра, можно жить. — Но мы ведь не сегодня дружить начинаем, а завтра? — Что, не хочешь сегодня побыть моим авансом? — он расхохотался пуще прежнего. А я вдруг перебрал и наткнулся в памяти на кое-что странное из разыгравшегося сегодня на двух скамейках. — Зеня, а тот парень в приватной комнате для тебя вчера, официант... не шутка? — Не-а, — он отсмеялся и зыркнул серьёзно так, в упор. — Боишься? — Ну... а вдруг ты чего потребуешь за доплату? — всей кожей и курткой ощутил, как лиловею. Про себя ругался последними словами на то, о чём спрашивал. Какого лысого?! Я в жизни ни на одного парня не глянул! И этот — абсолютно такой же, как все! Только смелый очень... и бровью не повёл, признаваясь, что глядел на мужской стриптиз. Я опять завидую. — А вдруг ты дашь это бесплатно? — ровным голосом переспросил он, но не сделал ничего похабного — придвинуться там, положить мне на бедро руку или как-то ещё подкрепить свои слова. А я почувствовал себя ссучившейся дрянью, дешёвкой. Я уже продаюсь! Торгуюсь в уме! Больше двух тысяч в день у него нет, я знаю, но — и на эти я уже смотрел как на свои. Я так устал жить от зарплаты до зарплаты на своей захудалой работёнке мелким копирайтером, спать на первых-вторых парах, питаться переваренными или недоваренными покупными пельменями с майонезом... и мечтать о сексе с приличной, не сующей нос мне в кошелёк фифой. И купить, в конце концов, нормальную куртку, не парясь, что её засрут голуби. — Ты за месяц этот, на родине, часто предлагал дружбу, чтоб избавиться от папиных денег? — В первый раз вообще-то. Обычно о чём пристойном и речи не заходит. При виде денег все или начинают неадекватно себя вести, задирать нос, кричать, что они не продаются, и громко уходить... или сразу раздеваются и раздвигают ноги. — Вот, значит, как, — я затравленно достал подаренные им сигареты. Он поднёс мне зажигалку, свою я даже поискать по карманам не успел. — Феликс? — А? — и голос у меня тоже был затравленный. Тупой, затравленный и несчастный. — Так сильно боишься? — Нет! — достало быть нерешительной размазнёй. — Я с парнями не трахаюсь... — Да я уже понял. — ...но мог бы попробовать, — а теперь я начал заикаться, как недоразвитый. И кашлять дымом. — Я просто... вокруг только и разговоров о гомосятине, на самом-то деле. В интернете особенно. Сплошь картинки с сосущимися мужиками, книжки, фильмы, порево. А если не в открытую, то намёки везде. А я глухой и слепой, что ль? Врать не хочу и притворяться. Раз я об этом всём, самом тошнотном, орально-анальном, подумал и не блеванул. И не сбежал отсюдова, прыгая через скамейку. Понимаешь? — Нет. — Ты много о себе рассказал, Зеня. Ты клёвый и добрый. И бескорыстный. Дедушку нашего кепочного до слёз довёл. От счастья слёзы которые. Потому что ты такой. Не я. Я тут случайно прибился. Повезло присесть на ту же скамейку. Так понятно? — Нет. Вижу, что нарочно темнит и лукавит, искорки хитрые в глазах, но не выходит у меня на это разозлиться. — Я согласен на всё, Зиновий! Всё, что захочешь. Второй раз такой ты мне не подвернёшься. Больше никогда в жизни. — И ты оттого вдруг трахаться решился? — Да нет же! О Господи... — мне завыть было охота. Схватил и мял в руках кепку, порвать бы в клочья, только крепкая она, даже не погнулась в козырьке. — Придурок я, типун мне на язык. Вообще не то сказать хотел. — Через двадцать дней и двадцать встреч, — улыбнулся он. — Привыкнешь ко мне, и вернёмся к теме секса. — А если я захочу тебя раньше? — и вот сейчас! Нет бы прикусить язык! Я по самые уши небось красный, краснее кепки. — Потерпишь, — прищурился он довольно и поднялся. — Давай-ка прогуляемся в одно местечко за сыром и вином, мне ещё три сотки надо куда-то деть. — А твоя девушка? Катька эта, с пеной у рта... — Ну да, увяжется за нами. Но ненадолго — поцелуешь меня за один доллар и назовёшься моим любовником. И на сыр с вином останется ещё двести девяносто девять убитых енотов. — Не продешевишь? — пробурчал я, уязвлённый, тоже вставая. — Ну и вкусы у тебя. Сыр, вино... — Что, больным ублюдком обзовёшь? Тебе куплю пива и чипсов, не парься. — Да ну тебя! Издеваешься, эстет хре... Затыкал поцелуем он здорово. Горячо так, с языком, очень горячо... но мягко. Если б не пари — я сам был бы готов ему платить по доллару за каждый новый момент, когда я как будто немножечко кончаю всем телом и перестаю ровно держаться на ногах, хватаюсь за него, как утопленник за круг спасательный. — Пиво и чипсы, — повторил он, дразнясь, когда я сподобился отлипнуть от него, обмякший и обалдевший от новых ощущений. Член пульсировал в штанах, ныл и рвался из них, как ненормальный. Я облизывал себе губы, как идиот. И думал, что двадцать дней станут той ещё весёленькой пыткой. Правда, тот ночной официантишка, которому я почти позавидовал, и поцелуем не разжился: просто непристойно плясал с голыми бабищами и получал за резинку трусов заветное бабло из его рук. Господи, как же стояк унять... Хоть кепкой прикрою. Зиновий нагло смотрел мне в глаза и ржал. — Прикольный трюк, — пробурчал я наконец, поняв, что он так просто не отвяжется. — Всегда теперь так делать будешь? — Нет. Живой? — Нет. А если я попрошу? — Что попросишь? — Ну, это... — Что «это»? — Иди ты! — я рассердился, очень стыдясь. Озвучить ему всё надо, видите ли, клещами он из меня признание тянет. Мажор долбанный, развлекается за мой счёт. За счёт всех! Даже эту дуру Катьку, разыгранную им в клубе для квартета армян, жалко стало. — Хорошо, — он подошёл, будто подобревший, и абсолютно, просто невыводимо из себя спокойный, и прижал ладонь к кепке, надетой мне на член. — Буду тебя целовать, раз ты так бойко ориентацию сменил. — Не менял я ничего! — а сам глаза по самые белки закатил и губы себе жрал, и молился, чтоб не запищать как-то не по-мужски, пока Зиновий мял мне взбесившийся от эрекции орган. — Мама, роди меня обратно... — Что? — он, нарочито любопытствуя, поднёс ухо, тремя серёжками, кстати, украшенное, к моему в лохмотья искусанному рту. — Ещё... — выстонал я в подставленное ухо, почти валясь на него, ноги, ходули мои, давно уж меня бросили и отвалились. — А теперь живой? — Я побью тебя потом, — я рыдал без слёз, вися на нем, фактически у него в объятьях. Кепка на асфальте валялась, потоптанная. — Клянусь, побью, места живого не оставлю! — Ты тоже мне нравишься, Феликс, — ответил он, улыбаясь как самая коварная падла, и убрал руку с моей ширинки. — В моём сырно-винном ресторане просторный и светлый сортир, додрочишь на меня там, салфеток побольше возьми. Погнали.