Гении

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Шерлок Холмс (Андрея Кавуна)

Основные персонажи:
Джон Д. Уотсон, Фитцпатрик Лестрейд
Пэйринг:
Уотсон
Рейтинг:
G
Жанры:
Стёб
Размер:
Драббл, 4 страницы, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
"Я договорюсь с Лестрейдом, чтобы он сажал вас каждую неделю" — "Вы у меня договоритесь, Холмс!"

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
2 февраля 2014, 14:03
      Уотсон уже смутно помнил, как в первый раз его на пороге редакции "Панча" остановил человек с такой же выправкой, как у него, и сообщил, что он, Уотсон, вообще-то только что совершил правонарушение; одно событие стёрлось в гуще других. По воскресеньям доктор иногда ловил себя на мысли, что боится закурить или высморкнуться в собственной проплаченной комнате, чтобы не услышать четыре свистка, не то что попробовать угнать чёртов велосипед ну хоть бы ещё раз в жизни.
      — У Скотленд-Ярда имеются подозрения, — говорил Лестрейд.
      Доктор злился, потому что инспектор Скотленд-Ярда — последний человек, которого можно было бы заподозрить в пособничестве глупой шутке, тем более такой инспектор, каким был Лестрейд. Ах, да, наверняка же была подкуплена какая-нибудь барышня, чтобы та, плача, задыхаясь, сморкаясь — сморкаясь! куря мундштук! угоняя велосипед! — в очаровательный платочек с инициалами, попросила полицию удвоить охрану за Джоном Д. Уотсоном, и с чего бы тут Лестрейду не поверить, что Уотсон злоумышляет что-то, если как раз-таки коллега Уотсона, Холмс, для него — угроза всея королевства! «Я надеюсь, вы понимаете, что мистер Холмс сейчас придёт и внесёт залог за меня?» — обращался Уотсон к запирающему его Бригсону, и Бригсон здраво отвечал бы ему с сочувствием, недоумением и всем положенным, но Лестрейд, возмущая доктора ещё больше, перебивал самодовольно: «Это мы ещё посмотрим». Когда Холмс приходил ввечеру в состояниях, свойственных человеку ввечеру, (или присылал вместо себя кого-нибудь с улицы — помнится, в разговоре с Уотсоном как-то Холмс возмутился "Я что, не умею обращаться с детьми?" и кинул мальчишке-газетчику мелочь через плечо так, что тому чуть не пришлось попадать под ехавший за ними кэб) и вносил соизмеримый с нарушением залог, инспектор Лестрейд будто бы оскорблялся, что Холмс уводит важных подозреваемых, и делал весомые угрозы, показывая двум удаляющимся спинам кулак в кожаной перчатке. Вот-вот — и бросил бы её, чёрную, оземь. Стреляться.
      Выстрелить в Холмса.
      Чтобы тысячекратное эхо выстрела.
      Чтобы миллионократное эхо последнего крика.

      Уотсон привычно легко умывает лицо и привычно тщательно — руки. Тёплая вода стекает под ворот рубашки. Нет, глупо обо всём вспоминать, когда на прошлой неделе произошло кое-что непоправимое: Холмс предотвратил войну с Германией ценой своей жизни. Опиумный бред? Опиумный бред.
      Помнится, миссис Хадсон получила телеграмму о потере квартиранта загодя и встречала Уотсона уже в траурном одеянии. До сих в памяти воскрешается её скорбное, сухое лицо — не то чтобы Холмс был замечательным квартирантом, однако... И на все её вопросы Уотсон не мог дать ответы, которые устроили бы её, миссис Хадсон не смогла дочитать даже новый рассказ, написанный на коленке по пути из Швейцарии без оглядки на политическо-фантастическую подоплеку. Уотсон спрячет его подальше и напишет что-нибудь другое. Может, более угодное публике и, впервые, ему самому. "Панч", кажется, теперь уже точно никогда не примет у него ничего, кроме этих детективов. Теперь жизнь Холмса и подавно тому не принадлежит — Уотсон крутит во влажных руках красный альбом, перелистывает страницы с проставленной папиросной бумагой, на одном из листов которой, напротив злополучной изрезанной фотографии, карандашом и большими округлыми буквами наскоро и мелко вычерчено: "askmycr." Майкрофт. Разве что Майкрофт. Помнится, старший-на-семь брат Холмса никогда не заявлял о себе и так и не ответил на письмо с соболезнованиями. Да, Уотсон отправил его недавно, да, оно могло затеряться в горе министерской почты, да, с ним чего только не могло случиться, но Уотсону не верится. Уотсон вкладывает немногочисленные страницы рукописи между росчерком и фотографией. Уотсон выходит из своей комнаты и несёт альбом в комнату Холмса, проходит с ним через всю комнату по закиданному вещами и документами полу и открывает окно для света. На Рейхенбахском водопаде на Холмса обрушился Рейхенбахский водопад, а в собственной квартире хватил бы тепловой удар — в окно заботливо свесилось нечто цветущее. Щурясь от солнечных лучей, Уотсон ищет подходящее место для увесистого формата: на рабочем столе почему-то такой слой пыли, что класть загадки на него просто неприлично, то же с книжными полками и прочим — Уотсон даже не пытается подойти к ним, дабы не оставить в хламе инструментов и вторую ногу. С булавок в карте мира в задумчивую спину Уотсона щурится портрет, а последний участок лака на измученной скрипке отражает его бессознательный профиль. Уотсон заносит руки над каминной полкой, рукавом стирая пыль, и ему вдруг видится что-то, чего там не должно быть. Ровный ряд его трубок: блестящие, дорогие и дешёвые, трофейные, модные прямые и изогнутые, ещё разящие теплом и табаком — видение исчезает ровно тогда же, когда альбом опускается на полку слишком тяжко.

      — Послушайте, миссис Хадсон, можно один вопрос? — спускается с этажа Уотсон.
      — Да-да?
      — Ваш муж, — осторожно спрашивает, проверяя реакцию, — курил трубки?
      — Дай то Бог, доктор, дымил ведь без продыха, — отвечает миссис Хадсон, уверенно держащая на весу горячий фарфоровый чайник. — У него этих трубок осталось...
      — Правда? И подставка есть? — удивляется Уотсон, зачем-то прикидывая, как бы совместить их с собственной коллекцией. Миссис Хадсон кокетливо закатывает глаза и указывает на прихожую, мол, стучат, опять к вам, вы откроете?

      У утренней пациентки здоровый, пусть и слегка бледный, цвет лица, нормальная температура, чистые лёгкие, сердце без шумов, острый слух, связная речь, стандартная реакция нервов, стандартная реакция на свет, даже язык у неё не обложен и нет ни единой госпитализации за двадцать пять лет жизни. Утренняя пациентка не страдает ничем, кроме ипохондрии. Ей бы проблемы Холмса. Холмсу бы её проблемы. «Именно поэтому среди лондонских врачей вы искали военного врача? Вы вовсе не мертвы, какие глупости, с чего вы взяли эту глупость? Дошли до меня, разговариваете со мной — рано вам разлагаться, сударыня, вот, поешьте и выпейте чаю с лимоном», — констатирует Уотсон.
      За столом пациентка вытирает набежавшую слезинку с внешнего уголка глаза — миссис Хадсон, сначала чуть негодовавшая из-за присутствия чужой женщины за столом, после того как узнает суть проблемы пациентки, устраивает ей разнос и вслух зачитывает гороскопы, украдкой наколдовывая в тарелку гостьи тонкий кусочек бекона за тонким кусочком бекона. Тем не менее, пациентка выглядит благодарной. Через десяток-другой минут с ней уже можно обсудить погоду, кошек и современную беллетристику, и она начинает оставлять о себе хоть какое-то впечатление.
      — Нет, я совершенно считаю метод, описанный По — метод чтения мыслей — неправдоподобным, — говорит Уотсон.
      — Ах, да, труды господина Бертильона внушают большее уважение людям с научным складом мышления! — поддакивает пациентка.
      — Ну да, разве что.
      Уотсон не замечает у пациентки душевной болезни, ни с того ни с сего уверившей её в собственной смерти, хотя предрасположение к методам Бертильона и стихотворениям Стивенсона должно было вызвать подозрение.

      — Будьте здоровы, — провожает он её. — Если вам действительно понадобится медицинская помощь, я всегда буду рад помочь.
      — Ах, доктор Уотсон, спасибо вам! И миссис Хадсон... Подумать только, такой пустяк, такой пустяк... — с помощью доктора пациентка накидывает на плечи свой плащик, берёт из его рук едва не забытый ею зонтик, улыбаясь и кивая, шагает за открытую перед нею дверь — и упирается в чью-то мужественную грудную клетку.

      — Доктор Уотсон, вы задержаны, — извиняется Греггсон.

      Пациентке вдруг становится очень, очень плохо. Уотсон хватает её под руки, но его тут же обезвреживают, отбирая даму и тихо волоча её из дома к соседям, где должен быть нашатырь. Бить по щекам даму нельзя.

      Уотсон хочет ударить по щеке себя.

      — Я... — возражает Уотсон, отстраняя от себя полицейских.
      — У Скотленд-Ярда имеются подозрения, — отвечают все как на подбор.

      Заслышав хор полицейских, миссис Хадсон бросает журнал, лоснящийся мягкими иллюстрациями (скоро на одной из них должна была умереть эта гадкая Мэри Морстен!). Гороскоп для львов так и остаётся недочитанным ещё на весь день, упав в капельки чая на столешнице. Домовладелицу, выбежавшую в гостиную, стараются не замечать. Миссис Хадсон не понимает, почему люди ни за грош портят её ковры и выворачивают наизнанку её мебель. Дом за мгновение превращается в предмет обыска: с вскрытыми погребами, проверенными кухонными шкафчиками, зачищенными каминными ходами, выломанными дверями на втором этаже. На пороге, тяжело расставив ноги в острых сапогах, стоит Старший Инспектор собственной персоной, осматриваясь, чуть ли не принюхиваясь, наблюдая за тем, как Уотсона снова подозревают в наручники, и Греггсон смущённо закрывает собой дверь на кухню с ножами, пока миссис Хадсон трясёт его за отвороты формы.

      — Доктор Уотсон, что вы сделали им на этот раз?! — метания шотландки пугают молоденьких офицерчиков. — Доктор Уотсон!

      Уотсон выставляет ладонь — это единственная его свободная рука, вторая заломана.

      — Всё в порядке, я скоро вернусь.
      — Это мы ещё посмотрим.

      На доктора наспех нахлобучивают пальто и под конвой опять заталкивают в кэб, стараясь не привлекать внимание, но привлекая внимание. А как иначе? Для полноты картины не хватает только снисходительной улыбки давно покинувшей нас мисс Софтли и бьющего через край возмущения покинувшей нас тогда же мисс Бокли, где же? Ах, да: Уотсон обречённо замечает цокающую соседку.
В кэбе Лестрейд уже сидит справа и цепко держит, словно ожидая чего-то.

      — Что? — уточняет Уотсон.

      Лестрейд молчит. Лошади фыркают, глухо слышится свист хлыста, экипаж, наполненный полицейскими, самолюбием Лестрейда и доктором Уотсоном, трогается с места, и обоих выносит вперёд.

      — Ради Бога и Королевы, я могу узнать, за что на этот раз? — уточняет Уотсон.
      — Не упоминайте Королеву всуе, — говорит Лестрейд.

      — Лестрейд!

      — Он не внесёт залог, — взывает Уотсон.

       Говорит — и в гортани что-то ощутимо смещается.

      — Господи, инспектор, он же мёртв, — пытается доктор вразумить Лестрейда, и тот проводит большим пальцем по усам, пряча ухмылку. — Он мёртв! Миссис Хадсон, — обращается он проносящейся мимо Бейкер-стрит, — миссис Хадсон!

       Дежурящий у восточной стены двести двадцать первого дома Хиггис переступает с ноги на ногу. Заканчивающий решение проблемы, над которой растрачивали жизни лучшие математики Европы, профессор Мориарти выпивает ещё чаю с лимоном в ресторане за два квартала отсюда.