небо голубое

На хвастуна не нужен нож — ему немного подпоешь…

У него порванные длиннопалые ладони. Алиса смотрит в них, открывает рот, урывками дыша. Все бы ничего, но Алиса уже готова орать от боли. Ноги по колено в холодной воде — уже так долго, что кажется, если Алисе вздумается отмереть, то они так и останутся погруженными в ил и водоросли. — Вылезай, что уж там, — мужчина поднимается с земли и машет ей руками. Алиса медленно-медленно, сквозь шипение и наворачивающиеся на глазах обжигающие слёзы, пытается продвинуть в направлении берега внезапно ставшие неподъемными ноги. На это дело у неё уходит настолько много времени, даже лягушки болотные начинают издевательски подвывать. — Теперь я понимаю, с чего у тебя имечко такое говорящее, лекарь чертов, — Алиса презрительно вещает с земли, когда мужчина, очень похожий на водомерку, разве что только в одежонке, принимается мягко отдирать присосавшихся чёрных, скользких, мерзких пиявок. На одеревенелых икрах остаются треугольники-напоминалки. Алиса ругает Дуремара за все, одеваясь попутно в свои отсыревшие вещи, которые он ей подает. — Вот уйду, все сотру, что было. От тебя ничего не останется, когда Карабас узнает, что ты в курсе о ключе и черепахе. Пыль только или пепел, там уж как ему понравится. — Ты мне тут не сгущай тучи! — Дуремар на самом деле по самое не хочу струхнул, но виду не подает — девка же, мозгов нема, мало ли что в голову придёт. — Ты ему, как свист в поле, никуда не пришлась. — Он за ключ все готов сделать. Землю там жрать, сапоги мерзавцам целовать. Даже начать меня слушать, — Алиса вырывает из земли сухую корягу и, опираясь на нее, собирается уйти. Дуремар не долго думает. Запирает пиявок в своей посудине, идёт следом, а когда Алиса выходит к дороге, сталкивает её вниз. Алиса вскрикивает от проткнувшей тело боли, скользит по жирной грязи, за которую не ухватишься. Дуремара уже след остыл да смылся мелким дождиком. Алиса вылезает из грязи кикиморой, буквально ползет, цепляясь за дорогу спасительной корягой. Упав в очередной раз, просит о помощи проходящего мимо светловолосого мальчишку лет четырнадцати. — Помоги мне, — хрипит загробным голосом Алиса. — Вы такая… Грязная, — он подает ей руку и, крепко ухватившись, дергает вверх. — За вами след страшный такой. Алиса касается грязной рукой его лица и говорит что-то о том, как же ужасно жить вот так, как она. Грязно, при внешней красоте, и оставить грязный след, который скоро смоется дождём. Парнишка слушает, кивает и уходит. Как и все хорошее, что было в жизни Алисы. Алиса обожает свои ноги, хоть что-то не менялось в жизни и служило верой-правдой, но чтобы так все вышло… В свои годы мать так махала ногами, что сама Алиса ей завидовала. Метким пинком Алиса могла спокойно улететь в не топящийся сто лет камин или под стол. После уж сама Алиса отплясывала так, что на выручку можно было жить неделю — есть, прикупить пару звонких браслетов и новый платок. А на остатки выпивать в трактире на спор. Последствия всегда были из ряда вон — то просыпаешься под кем-то, чье имя не всплывает в голове хоть убей, то тело ломает, как на дыбе, то обнаруживаешь цветные следы побоев, то сворованные вещи на себе приходится таскать, как тюк. Алиса соскребает подсохшую грязь с щек. У него что, длинный язык, гибкие пальцы, за душой ни то что не гроша, даже совести никто в глаза не видал. Алиса даже и думать забыла о человеческом лицемерии, слишком хорошо Дуремар сыграл роль понимающего собеседника в дыму трактира и бедного человека, которому без помощи «такой очаровательной сеньориты» не обойтись. А отплатил чем? Пиявками. Мерзкими слизнями, сосущими живительную жижу. И кажется, еще они отгрызли часть того, что называется душой. Не судьба — значит, с душой-то жить в этом мире. Алиса садится рядом с каменным забором, сползает по его ледяной поверхности вниз, там переворачивается на спину. Грязь ластится к одежде, проникает сквозь ткань и холодит лопатки и линию позвоночника. Алиса готова сомкнуть зубы на лоскуте серого неба и рвануть его, чтобы небесная кровища полилась нескончаемым потоком. Но дождь начинается сам.