Not enough +165

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
EXO - K/M

Основные персонажи:
О Cехун, До Кёнсу (ДиО)
Пэйринг:
Сехун/Кёнсу; фоном Лухань/Сехун
Рейтинг:
R
Жанры:
Ангст, AU
Предупреждения:
OOC
Размер:
Миди, 52 страницы, 7 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Влюблена ❤» от Mrs Chon
«Спасибо за чувственность » от Митсуко
«классика седо ;; <з» от brusnika5
Описание:
О Сехун работает в баре, а До Кёнсу каждую пятницу выступает в этом баре с каверами различных песен.
Эта история о притяжении, влечении, чувствах, эмоциях и немного о прошлом.

Посвящение:
http://vk.com/public45206058

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
не советую ждать умопомрачительных интриг, потому что автор очень терпетно относится к этому пейрингу и ему захотелось просто написать о невероятном притяжении между двумя людьми.

рейтинг PG-13, но возможно изменится на R

- 1 -

4 февраля 2014, 19:47
О Сехуну двадцать два. У него за плечами диплом о высшем образовании и разбитые мечты. Вместо того, чтобы с гордостью работать по специальности, на получение которой пришлось убить долгих четыре года, он увлечённо протирает стаканы в одном из многочисленных баров города. И ни о чём не жалеет.

По крайней мере, старается.

Возвращаясь домой после смены под утро, Сехун утыкается лицом в подушки, что уже давным-давно не пахнут ничем другим, кроме как кондиционером для белья. Закрывая глаза, он обещает себе, что непременно возьмётся за ум и найдёт другое место работы, достойное тех лет, что были потрачены на учёбу в университете. Но эти обещания тонут и растворяются в аромате альпийских цветов, как только он засыпает.

И уже следующим вечером он привычно застёгивает манжеты на белой рубашке и пуговицы на чёрной жилетке. Сехун думает, что настолько сроднился со своим рабочим костюмом, что тот стал его второй кожей, мягко льнущей к телу и пахнущей всё теми же альпийскими цветами, от запаха которых его на самом деле воротит.

Каждый день Сехун напоминает себе, что ему стоит купить другой кондиционер для белья, но этот запах, пожалуй, единственное, что осталось у него о воспоминаниях прошлого.

В свои бесконечно долгие ночные смены Сехун разливает в бокалы посетителей всевозможные коктейли и всегда сочувственно кивает, когда какой-нибудь клиент начинает сетовать ему на несправедливость в этом мире, запивая своё горе «отверткой», в которой водки всегда чуть больше, чем сока – идеальная формула для залечивания душевных ран.

Он выслушивает все эти истории, в очередной раз наполняя опустевший бокал и, кроме понимающего сочувственного кивка, ободряюще хлопает клиента по плечу и говорит, что завтра будет лучше. Гораздо лучше.

Сехуну хотелось бы верить своим словам.

Но получается плохо.

На самом деле О Сехун чувствует себя настоящей белой вороной, которой не просто неуютно жить в обществе, ему в принципе неуютно в этой жизни. И только тот факт, что каждый вечер он словно растворяется в клубах сигаретного дыма, что скапливается под потолком бара, заставляет его думать, что он хоть как-то, но живёт.

Сехун живёт чужими слезами, смехом, историями о трагедиях, несправедливости, любви и стопками алкоголя, что обжигает его горло, когда он, следуя правилам приличного бармена, не в силах отказать посетителю в просьбе выпить за компанию. И это всё настолько прекрасно помогает ему заполнить пустоту в душе, что у него даже появляется желание встретиться с друзьями в один из своих немногочисленных выходных, и на все их расспросы отвечать, что у него всё нормально. А иногда, если до этого эмоций было получено с лихвой, говорить, что у него всё хорошо. Просто нереально хорошо.

Его существование тянется чередой однообразных смен, пока однажды, не предупредив, меняет свою траекторию, превращаясь из прямого шоссе, тускло освещаемого светом придорожных фонарей, в яркую извилистую магистраль, залитую неоновыми огнями, и уходящую куда-то вверх под неведомым углом.

Это происходит, когда в его жизни появляется До Кёнсу.

Они абсолютно не были знакомы раньше, просто в один из пятничных вечеров, ничем не отличавшихся от сотен предыдущих, которые Сехун проводил, как обычно, «исцеляя» души посетителей добрым словом и вовремя наполненным стаканом, в баре появился новый музыкант.

«Здравствуйте, меня зовут До Кёнсу и теперь каждую пятницу я буду выступать для вас… если вы, конечно, не против?», – прозвучало тогда в микрофон со сцены приятным тембром с лёгкой, едва заметной, притворно скромной интонацией.

Этот мягкий голос дотянулся и до Сехуна, аккуратно забираясь за ворот рубашки и раскатываясь, словно гладкие бусины, по спине.

Отныне пятницы стали святы для О Сехуна.

До Кёнсу вместе со своим другом, долговязым Чанёлем, аккомпанирующим ему на гитаре, исполнял каверы всевозможных американских групп. Эти песни звучали порой лучше оригинала – так, по крайней мере, казалось Сехуну. А может, ему казалось так, потому что половину композиций он отыскивал в интернете только после того, как слышал их в исполнении До.

Голос Кёнсу был красивым, протяжным, не пробирающим до мурашек сразу, а прокрадывающийся под кожу, растекаясь по венам и только тогда заставляя вздрагивать. Возможно, именно поэтому все найденные песни, что когда-либо исполнял Кёнсу, Сехун прокручивал на повторе, пока где-то под сердцем не начинало болезненно тянуть.

Он понимал, что слышать, как поёт До каждый вечер пятницы, ему недостаточно. Сехуну хотелось впустить этот голос глубже в себя, позволить ему выворачивать наизнанку всё то болезненное одиночество, которым Сехун наполнен до самых краёв, как хрупкая глиняная амфора, у которой нет устойчивой опоры – одно неловкое движение, и она разлетится на осколки.

Поэтому Сехун накачивал себя музыкой, как дорогим наркотиком, в надежде, что сможет в оригинальном исполнении уловить те надрывные нотки, с которым поёт До Кёнсу. Но каждая песня казалась ему пустой оболочкой, наполненной эмоциями, совсем чуждыми Сехуну.

Приходилось ждать очередной пятницы.

* * * * *


– Джин-тоник, пожалуйста, – теперь уже знакомый голос раздаётся за спиной Сехуна, заставляя его испуганно оглянуться, чтобы убедиться, что это не очередной посетитель, у которого кошки на душе скребут.

На Сехуна выжидающе смотрят, чуть приподняв брови, и он неосознанно хватается за край стола, чтобы просто удержать равновесие, потому что, даже умея плавать, он не думал, что сможет утонуть прямо сейчас.

За минувшие два месяца это первый раз, когда Сехун видит Кёнсу так близко. Это в принципе первый раз, когда сам До усаживается на высокий стул за барной стойкой и обращается к Сехуну с обычной просьбой, которую тот слышит по сто раз за свою смену.

Тишина между ними двоими повисает, как тонкая паутина, держась за самый край губ, ожидая, кто же заговорит первым, чтобы порваться.

Сехун нервно перебирает в голове все свои мысли, словно горсть разноцветных камней, в поисках подходящих слов. Он прекрасно понимает, что от него ждут лишь утвердительного кивка и выполненного заказа. Наверное, впервые в своей жизни Сехун нервничает так, что у него чуть темнеет в глазах.

– Вы меня слышите? – паутину молчания первым рвёт Кёнсу, обеспокоенно разглядывая бармена. – Джин-тоник. Один. Со льдом.

– Со льдом, – растерянно повторяет О, приходя в себя и думая, что ему самому бы сейчас не помешал лёд за шиворот.

Приходится на какое-то время отрывать взгляд от созерцания – почему-то именно это слово приходит ему на ум – музыканта, и заняться приготовлением коктейля. Слава богу, времени на это уходит немного, ведь у Сехуна набита рука. Поэтому буквально через пару минут бармен О Сехун кладёт перед музыкантом До Кёнсу небольшую квадратную салфетку с логотипом бара, а сверху ставит широкий низкий стакан.

– Прошу, – Сехун наклоняется чуть вперёд, с трудом сдерживая в себе совсем неожиданный порыв – коснуться пальцев Кёнсу, когда те тянутся навстречу холодному стеклу.

В ответ он получает улыбку. На этот раз совсем не смущённую, а доброжелательную и открытую. Пухлые губы широко растягиваются, напоминая по форме какое-то не совсем правильное сердце, и открывают ряд ровных зубов.

На этот раз Сехуну удаётся устоять на месте и он не хватается за посторонние предметы в поисках опоры, но его сердце пропускает удар, затем ещё один, и на третий раз ухает куда-то вниз к коленям, заставляя их чуть подогнуться.

Вот только О Сехун не верит в такие глупости, как любовь с первого взгляда, ему куда проще поверить в животное влечение, обычную симпатию или нечто подобное. Поэтому он отступает на шаг назад, возвращаясь к своим привычным делам. Рука тянется к чистым, ещё влажным стаканам, только что принесённым помощником с кухни.

Пока Кёнсу пьёт свой коктейль, оглядываясь по сторонам, будто изучает публику, перед которой ему сегодня выступать, Сехун внимательно всматривается в музыканта.

Впервые так близко. На расстоянии вытянутой руки. До этого он привык видеть Кёнсу только на сцене.

Сейчас Сехун может разглядеть его лучше. И первое, что бросается ему в глаза – татуировки. На обеих руках до локтя – остальное скрыто под закатанными рукавами чёрной рубашки – красивые рисунки. Яркие. Цветные.

Сехун скользит по этим «картинам» глазами, двигаясь вверх, минуя ткань рубашки, цепляясь взглядом за воротник и открытую шею. Там тоже татуировка, наполовину скрытая серой футболкой с аляповатым рисунком.

Сехун ловит себя на том, что пытается представить, как много рисунков может быть скрыто на теле До Кёнсу под одеждой. А музыкант, кажется, замечает на себе заинтересованный взгляд и, хватаясь тонкими пальцами за воротник рубашки, чуть натягивая его, будто стараясь прикрыть татуировку.

– Отличный был коктейль. Спасибо, – Кёнсу последним глотком осушает стакан и со звоном ставит его на столешницу. – Мне скоро выступать. Буквально, – он мельком бросает взгляд на наручные часы на широком клёпаном ремешке, обхватывающем его запястье; жест выходит быстрым, но очень изящным, и Сехун на долю секунды представляет, как расстёгивает этот ремешок и касается тонкой кожи на сгибе запястья одними губами, – через двадцать минут. Мой друг задерживается.

– Улыбчивый? С гитарой? Пак Чанёль?

– Всё верно, – усмехается Кёнсу. – Порой мне кажется, что Чанёля не знает только ленивый.

Они с Сехуном смеются одновременно, одновременно беззвучно.

– А я – До…

–… Кёнсу, и теперь каждую пятницу я буду выступать для вас… если вы конечно не против? – цитирует Сехун музыканта.

Глаза Кёнсу чуть расширяются от лёгкого удивления и он запускает пальцы в свои тёмные волосы, слегка их ероша, добавляя причёске чуть больше художественного беспорядка.

– Ничего удивительного. Я от вас это уже два месяца слышу, – отвечает Сехун и скользит белым льняным полотенцем по гладкой поверхности стакана, затем поднимает его вверх, чтобы посмотреть на свет и, убедившись, что стекло чистое, убирает в сторону.

– А я, к сожалению, вас вижу впервые, Се… – Кёнсу наклоняется чуть вперёд, прищуривая глаза, пытаясь прочитать надпись на бейдже бармена, – …хун. Сехун.

Сехуну дурно. Ему кажется, что он только что опрокинул в себя шот самого крепкого алкоголя и теперь ноги его слабо держат, а ведь Кёнсу просто произнёс его имя. Небрежно. Запинаясь. Но прозвучало очень мягко. И О Сехун понимает, что хотел бы снова услышать, как этот парень называет его по имени.

– Тогда просто чаще заглядывайте в эту часть бара. Будьте уверены, каждую пятницу джин-тоник и я будем ждать вас.

Кёнсу кажется, что Сехун слегка самоуверен, потому что по этому спокойному и непроницаемому выражению лица слабо можно что-либо понять. До лишь видит, как в уголках губ бармена появляется очень лёгкая улыбка.

Музыкант снова смотрит на часы и негромко чертыхается. Сехун отвлекается на другого клиента, но краем уха слышит, как Кёнсу набирает чей-то номер телефона, а потом долго ругается в трубку на Чанёля за опоздание.

– Извините, – он снова обращается к Сехуну, – можно мне ещё один джин-тоник?

Сехун жестом просит подождать буквально пару мгновений, пока он наполняет бокал мартини для другого посетителя; милая девушка с высокой причёской неотрывно смотрит на Сехуна из-под длинных ресниц и растягивает губы приятного кораллового цвета в благодарственной улыбке, когда бармен придвигает к ней бокал на тонкой ножке.

Кёнсу наблюдает за этим и ему хочется прыснуть в кулак от смеха. А ещё хочется сказать этой особе, чтобы не тратила время зря, строя глазки симпатичному бармену.

– Повторить? – Сехун возвращается к До и получает в ответ утвердительный кивок. – Что-то случилось?

– Чанёль. Этот идиот только что сочинил мне целую историю в попытке оправдать своё опоздание. – Кёнсу поджимает губы.

– Идиот? Ласково же вы с другом. – Разговор между ними вновь завязывается без проблем. Может потому, что Сехун опытный бармен и уже натаскался поддерживать беседу на любые темы. – Это за счёт заведения.

Кёнсу не говорит «спасибо», он лишь кивает и теперь молча наблюдает, как Сехун снова хватается за стаканы, потом бегает от посетителя к посетителю, периодически ловя на себе внимательные взгляды До Кёнсу, отвечая на них какой-то слишком уж многозначительной улыбкой.

– Уффф, – выдыхает, наконец, Сехун, когда у него выдаётся короткий перерыв, и он может позволить себе несколько минут постоять, прикрыв глаза.

– Забавно, но я, кажется, единственный за этот час, кого ты угостил за счёт заведения, – Кёнсу чуть сужает глаза, а подушечками пальцев медленно водит по ободу стакана.

Сехун поднимает веки и встречается глазами с Кёнсу. Его даже не смущает, что музыкант перешёл с ним на неформальное общение и теперь вместо «вы» говорит «ты». Впрочем, это не так страшно, наоборот, Сехуну стало проще, и он позволил себе выдохнуть.

– Я, конечно, понимаю, что ты звезда почти мирового масштаба, – тут он пытается подавить улыбку, – но твой концерт и так уже прилично задержался.

– Думаю, если через пять минут мой друг не явится, то концерт и вовсе не состоится. Хотя, сомневаюсь, что кто-то здесь ждёт моего выступления. Включите приятный джаз и все будут довольны. – Кёнсу покрутил в руках стакан с почти растаявшими кубиками льда, которые перемешались с последними каплями джин-тоника.

Между ними повисает молчание и Кёнсу смотрит внимательно, не отрываясь, подперев кулаком щёку и чуть закусывая нижнюю губу. Сехуну это кажется каким-то жестоким испытанием, только пока неизвестно на что.

– Кенсу-я, прости! – Чанёль оказывается рядом и своим басом разрушает нечто хрупкое и незримое, что только что образовалось между Кёнсу и Сехуном.

Бармен приветствует Пака, а тот в ответ рассеяно машет рукой, направляя всё своё внимание на До Кёнсу, перед которым начинает извиняться за своё опоздание.

До лишь закатывает глаза, даёт Чанёлю едва ощутимый подзатыльник и, толкая в спину, отправляет его на сцену.

– Значит, каждую пятницу джин-тоник и… ты будете ждать меня на том же месте в… – уточняет он напоследок.

– В любое время, – кивает Сехун.


На сцене Чанёль любовно перебирает струны своей гитары и Сехун, что удивительно, узнаёт мелодию. Он не смотрит на сцену, потому что у него сейчас нет времени бросить в ту сторону даже короткого взгляда, но он отчётливо слышит, как Кёнсу выдыхает в микрофон:

– Never thought you'd make me perspire. Never thought I'd do you the same…*

Голос До Кёнсу снова подкрадывается к О Сехуну, обнимая со спины, забираясь под одежду, растекаясь по коже, заставляя покрываться её мурашками.

А Сехуну этого мало.

Но у него есть ещё несколько часов, чтобы позволить этому голосу добраться до самых тёмных и пыльных уголков его души, вытаскивая на свет все самые тайные желания.
Примечания:

* Placebo – My Sweet Prince