Not enough +184

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
EXO - K/M

Основные персонажи:
О Cехун, До Кёнсу (ДиО)
Пэйринг:
Сехун/Кёнсу; фоном Лухань/Сехун
Рейтинг:
R
Жанры:
Ангст, AU
Предупреждения:
OOC
Размер:
Миди, 52 страницы, 7 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Влюблена ❤» от Mrs Chon
«Спасибо за чувственность » от Митсуко
«классика седо ;; <з» от brusnika5
Описание:
О Сехун работает в баре, а До Кёнсу каждую пятницу выступает в этом баре с каверами различных песен.
Эта история о притяжении, влечении, чувствах, эмоциях и немного о прошлом.

Посвящение:
http://vk.com/public45206058

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
не советую ждать умопомрачительных интриг, потому что автор очень терпетно относится к этому пейрингу и ему захотелось просто написать о невероятном притяжении между двумя людьми.

рейтинг PG-13, но возможно изменится на R

- 2 -

7 февраля 2014, 23:53
Эта неделя не тянется для Сехуна, как нечто бесконечное, не проносится стремительно так, что не успеваешь оглянуться. Наоборот, дни сменяют друг друга спокойно, в привычном темпе. Он не отсчитывает часы и минуты до новой пятницы, просто потому что ему не до этого.

Заканчивая смену, как обычно, в шесть утра, Сехун помогает протереть столы и перевернуть все стулья в баре, параллельно болтая о всяких глупостях с новенькой официанткой и охранником. А в семь часов он уже дома, валится на кровать, накрываясь одеялом с головой, и засыпает.

Он просыпается ровно в три часа после полудня от телефонного звонка, орущего ему чуть ли не в ухо – Сехун настолько был уставшим, что забыл включить беззвучный режим и забросить телефон куда подальше – и, не глядя, сбрасывает, потому что только идиот может не знать, что в такое время его не нужно беспокоить.

Спустя пару мгновений, которые в голове Сехуна вновь превращаются в приятную сонную бесконечность, звонок повторяется. Парень матерится сквозь зубы, шарит рукой по кровати и находит мобильник возле самого края, с трудом перебарывая в себе желание столкнуть его на пол с криком «Это Спарта!»

– Да? – Охрипший голос никогда не говорит «алло».

– Давно не виделись, – весело отвечают на том конце, и сонливость Сехуна как рукой снимает.

Он сжимает трубку сильнее, чем нужно, и зажмуривает глаза, надеясь, что это всего лишь кошмар. Отвечать не хочется, да и приличных слов он вряд ли найдёт, поэтому приходиться молчать и считать до десяти, сбиваясь после каждого нового вздоха.

– Ну же, не молчи, – не прекращает чужой, но такой знакомый голос, словно насмехаясь. – Ты не рад меня слышать? Между прочим, мне стоило потрудиться, чтобы выпросить твой новый номер у Криса.

Сехун не любил прошлое, особенно, когда оно играло с ним в прятки, иногда высовываясь из-за угла и напоминая о себе. Он не любил любые напоминания о том, что было, но уже прошло, однако его постельное бельё продолжало пахнуть альпийскими цветами, каждый раз оставляя на сердце новый, едва заметный, шрам.

И вот в очередной раз то самое «забытое» внезапно решает напомнить о себе телефонным звонком и непринуждённым тоном в трубке.

– Передай Крису, что я с ним больше не разговариваю, – всё-таки Сехун прекрасно умеет овладевать своими эмоциями и не показывать, что где-то там, в самом дальнем и тёмном углу под рёбрами, ему хоть немного больно. – И да, я не рад тебя слышать.

Звонкий смех вливается ему в ухо прямо через динамик, ударяясь о барабанную перепонку и, вибрацией прокатываясь по всему телу, заставляет мурашки пробежать по коже.

– Ты всё ещё…

– Да, я всё ещё, Лухань. Я, чёрт возьми, злопамятная сволочь, которая не умеет прощать. Окей? Ты позвонил, спасибо. Хотел узнать, как у меня дела? Всё хорошо. Пока. И не забудь передать Крису, что я с ним не разговариваю, – монотонно, но с нажимом на каждое категоричное слово отвечает Сехун, думая, что он, наверное, напоминает подростка-истеричку, но простыни слишком сильно пахнут этим противным кондиционером, а голос Луханя слишком радостный.

Он нажимает красную кнопку отбоя, жалея, что это не красная кнопка ликвидации всего мира или хотя бы собственных воспоминаний.

У него ещё семь часов до начала смены; время необходимо как-то убить, но единственное, что приходит Сехуну в голову, в которой всё ещё звенит луханевское «давно не виделись», это заварить кофе, открыть ноутбук и вбить в поисковик имя До Кёнсу.

На кухне прохладно, потому что он, как обычно, забыл закрыть форточку. Приходиться тянуться, щёлкать задвижкой и ждать, когда воздух прогреется, пока закипает чайник.

Забравшись с ногами на стул, чтобы пятками не доставать до холодного пола, О Сехун ухмыляется, открывая ноутбук, и чувствует себя сопляком-сталкером, которому больше нечем заняться, кроме как выискивать информацию о ком-либо. Он ещё не торопится называть себя одержимым, но что-то подсказывает, что ещё пара рабочих пятничных вечеров в баре под аккомпанемент голоса Кёнсу и он уже сможет, вот-вот.

Поисковик выдаёт ему только несколько жалких ссылок, пара из которых перенаправляет на социальные сети, но судя по фотографиям на страничках, это явно не тот До, которого ищет Сехун.

Парень откидывается на спинку стула и из его груди сначала вырывается один смешок, затем второй, потом третий, перерастая в нечто истеричное, а за спиной, словно пытаясь поддержать эту минутку сумасшествия, начинает свистеть закипающий чайник.

Фарфор разноцветной кружки с по-настоящему дурацким и пугающе психоделичным рисунком приятно греет ладони, а растворимый кофе, который хоть и дорогой, но на вкус не впечатляющий, обжигает губы, прокатываясь вниз по горлу, и тоже согревает.

Сехун лениво крутит колёсико мыши, проверяя список своих друзей на фэйсбуке, задерживаясь на фотографии Луханя и думая, какого хрена он всё ещё числится у него в друзьях. Но рука каждый раз дёргается и не даёт нажать «удалить», потому что стереть из памяти всё равно не получится.

Оставшиеся часы до смены О Сехун проводит за таким банальным занятием, как уборка, а ещё за прослушиванием любимых треков, слышанных до этого в исполнении Кёнсу.


Вечер пятницы начинается привычно буднично. Сехун только и успевает дарить безразличные полуулыбки посетителям, не забывая «повторять». Его в очередной раз пытается закадрить какая-то девушка, возможно уже не впервые, но Сехун не помнит лица всех тех красоток, что завязывали с ним разговор в желании выудить номер телефона или же оставляя свой на салфетке, которую он в итоге сгребал в общую кучу мусора.

Когда Сехун бросает в высокий стакан с мартини оливку, придвигая коктейль заждавшейся посетительнице, и поворачивается, видит, как с противоположного конца стойки ему машет До Кёнсу, растягивая губы в сердцеобразной улыбке.

Сегодня на его худых, чуть по-женски покатых плечах рубашка в классическую шотландскую клетку – рукава как обычно закатаны до локтей, открывая яркие узоры татуировок. Под ней – простая чёрная майка, в вырезе которой виднеются ключицы, по ним тоже скользит красочный рисунок (на этот раз Сехун приглядывается внимательнее и узнаёт изображение дракона в традиционном китайском стиле); на голове бардак из взъерошенных волос, будто До не просто забыл причесаться, а даже и не думал этого делать.

Сехун сглатывает и понимает, что с этого момента уже готов назвать себя одержимым, если не на сто процентов, то на девяносто девять точно.

– Только не говори мне, что Чанёль опять опаздывает? – О Сехун вопросительно выгибает бровь, ставя перед Кёнсу стакан со льдом и кусочком лайма, в котором в равных долях смешивает хорошую порцию «Гордонс» с Канада Драй.

– Не поверишь, – пожимает плечами музыкант, тонкими пальцами хватаясь за стакан и делая небольшой глоток. Сехун отмечает, что губы Кёнсу теперь влажно блестят, а в самом уголке застыла маленькая капелька, которую До мгновенно слизывает языком.

– Значит, у нас снова внеплановая задержка концерта, и снова следующая порция за счёт заведения? – Сехун пытается шутить, чтобы скрыть своё… волнение? Вряд ли то чувство, что сейчас проносится по его нервным клеткам маленькими электрическими разрядами, можно назвать волнением. Можно, конечно, подобрать более литературный синоним, назвав это искрой, что грозит вот-вот перерасти в какое-нибудь сумасшедшее пламя страсти, но Сехун слишком прозаичен, чтобы выдумывать высокопарные сравнения. Он привык называть всё своими именами, и то чувство, что растекается сейчас по его телу, делая штаны теснее, всего-навсего влечение. Обычное земное, а может и не земное. Сехун улыбается этим мыслям уголками губ.

Кёнсу молча принимает «за счёт заведения» и, видимо в знак благодарности, поднимает стакан вверх, словно говоря Сехуну «за тебя». Пухлые губы опять становятся влажными, а Сехун сглатывает, потому что представляет, какие они теперь сладкие. Подсознание подкидывает ему картины, где он отнимает коктейль у Кёнсу, чтобы провести языком по его губам, собирая алкогольную влагу, очерчивая контур, и медленно проникает внутрь, игриво касаясь языка Кёнсу кончиком своего.

– Мне вот интересно, как скоро я надоем посетителям своими заунывными каверами наркоманских песен о неразделённой любви? – Большим пальцем Кёнсу поглаживает запотевшее стекло стакана, а Сехун, всё-таки вырвавшись из плена своих фантазии, в которых грань приличия давно стёрлась, старается сделать ровный глубокий вдох, чтобы прийти в себя. Ему бы сейчас отлучиться на несколько минут в уборную, чтобы там, в узкой кабинке, дать себе небольшую разрядку, но До Кёнсу его не отпускает, продолжая свои пространные рассуждения: – Просто я на месте этих людей уже через две недели бросал бы в мою сторону тухлые помидоры и просил выметаться со сцены. Они все, – музыкант неопределенно машет рукой куда-то в сторону зала, – приходят сюда залить свои будничные проблемы алкоголем, а я, вместо того, чтобы отвлечь, делаю только хуже.

– Думаю, если бы это действительно было так, то мы уже в первую пятницу получили бы кучу жалоб, – Сехун разводит руками; мизинец на его левой чуть дрожит, выдавая в нём нервное возбуждение. – Так что давай, дозванивайся до Чанёля, не заставляй ждать твоих фанатов, – очередная «шутка» чтобы разрядить неловкую обстановку, хотя неловкой она кажется только Сехуну, у которого внизу живота уже давно всё скрутило так, что если распороть его грудную клетку вплоть до паха, то оттуда вылетит целый ураган разноцветных бабочек с прозрачными крыльями.

– Фанатов? – Кёнсу удивлённо вскидывает брови, и его рука с джин-тоником замирает на пол пути ко рту.

– Не прикидывайся, будто не знаешь, что тебя здесь любят. Я прямо сейчас могу ткнуть пальцем в тех, кто пришёл сюда только ради тебя, – Сехун убирает на место бутылку джина, проверяя, плотно ли закручена крышка, и видит, что Кёнсу ждёт.

До действительно интересно посмотреть на людей, так любящих его выступления.

– Ну, смотри, – Сехун облокачивается одной рукой на столешницу, приближаясь к Кёнсу, но сохраняя такую дистанцию, чтобы он мог ощутить аромат парфюма с соблазнительными нотами бергамота и дразнящего имбиря, но при этом чтобы держать себя в руках и не поддаться желанию прикоснуться губами к слегка пухлой щеке, – вон та девушка зачастила к нам после твоего самого первого выступления, – палец Сехуна указывает на брюнетку в коротком платье цвета индиго. – Пару раз она просила меня рассказать что-нибудь о тебе, но я бармен, а бармены умеют хранить секреты, – Сехун смеётся. – Окей, я просто тогда о тебе ничего не знал.

До Кёнсу слушает внимательно, перемещая взгляд на того, на кого указывает бармен и усмехается иногда, качает головой, не веря, что часть посетителей действительно приходит в этот бар, чтобы послушать, как он поёт.

– Ну и, наконец, я, – палец Сехуна утыкается в собственную грудь, – твой самый верный и преданный фанат, – слова звучат с толикой какого-то патетичного хвастовства.

В попытке сдержать смех Кёнсу фыркает прямо в стакан. О Сехун делает удивлённое лицо, будто не понимает, что такого смешного сказал, хотя его изумление тоже всего лишь игра.

– Тогда ты счастливчик, – До закусывает нижнюю губу, прищуривая глаза, – ведь не каждому поклоннику удаётся оказаться в такой близости рядом с кумиром. Может, тебе дать автограф? – он скользит взглядом по лицу Сехуна, опускаясь к шее, замечает небольшую родинку, останавливается на вороте белой рубашки с расстёгнутыми двумя верхними пуговицами. Кёнсу смешит их разговор, но он продолжает подыгрывать: – Серьёзно, я могу где-нибудь расписаться. Насколько я знаю, фанаточки в восторге, когда рок-звёзды расписываются им на груди, – Кёнсу выпускает свой уже пустой стакан из рук и указательным пальцем дотрагивается до груди Сехуна, начиная выводить на его рубашке своё имя. – Автограф, невидимыми чернилами, от такой суперзвезды как я… ммм, не каждому может так повезти, да, Се…

– О Сехун! – в тот самый момент, когда напряжение в теле Сехуна почти преодолевает критическую отметку, когда он готов схватить Кёнсу за руку и притянуть её к своим губам, чтобы зацеловать каждый палец, он слышит, как знакомый голос разрывает тонкую вакуумную плёнку, которой только что было окутано пространство вокруг них с До.

– Кён, – басом раздаётся с другой стороны и тут уже Кёнсу отдёргивает руку и улыбается Чанёлю, который, кажется, опять собирается начать с очередной отговорки, – я честно…

– Потом объяснишь, нам на сцену пора, – До Кёнсу спрыгивает с высокого стула и, ничего не говоря Сехуну, уходит, лавируя между столиков.

А место Кёнсу занимает другой человек, которого видеть сейчас Сехун хотел бы меньше всего.
– Я надеюсь, ты передал Крису, что он мне больше не друг?

– Да? А мне показалось, что ты просто решил с ним больше не разговаривать. В любом случае, я всё передал, а он рвал на себе волосы и грозился убить меня при встрече, – милая, почти ангельская улыбочка касается губ.

– Хань, – внезапно очень устало и даже немного обречённо произносит Сехун, пододвигая к парню, которого, между прочим, сегодня днём послал во время телефонного разговора, высокий стакан для Лонг-Айленда.

В его память, даже, несмотря на то, сколько прошло времени, намертво врезалось, что Лухань любит Лонг-Айленд айс ти больше жизни. Хотя нет, жизнь он всё-таки любит больше, особенно когда ничто или никто не ограничивает его свободу.

– М?

– Я вроде бы ясно дал понять, – Сехун смотрит куда-то мимо Луханя, наполняя пустой хайбол кубиками льда, в которых искрами отражается приглушённый свет; движениями, доведёнными до автоматизма, он наливает в бокал сначала сироп, потом водку, джин, немного Бакарди и дальше, следуя выученной наизусть формуле, добавляет текилу и апельсиновый ликёр. Ловко разрезая пополам маленький лимончик, выжимает сок в стакан и довершает всё обычной колой, наполняя хайбол почти до краёв – лишь несколько миллиметров остаётся – аккуратно размешав содержимое длинной ложечкой.

– А как же украсить долькой лимона? – притворная обида и чуть надутые губы.

Возможно, раньше Сехун и повёлся бы на эту уловку, но не теперь, потому что знает, что Лухань отнюдь не милый парень. Все эти улыбочки и ужимки – напускное, для выгоды, для того, чтобы запудрить мозги.

Может быть, он ничего и не забыл, и не простил, но, по крайней мере, убедил себя в том, что сумел побороть в себе чувство обиды, спрятал его куда-то далеко. Только вот Лухань каждый раз, с того момента, когда дал понять, что всё и дальше ничего быть не может, продолжал появляться в жизни Сехуна. Выпрыгивая, как чёртик из табакерки.

Брови Сехуна непроизвольно сходятся на переносице, он это замечает, но думает, что это просто привычка, а не потому, что Хань внезапно действует на него так раздражающе.

– Хэй, где же тот улыбчивый Се, которого я знал? – Этот вопрос звучит каждый раз, когда они встречаются. Раньше О Сехун либо расплывался в улыбке, либо просил к нему не лезть, либо молчал.

– Думаю там, где ты его и оставил – в прошлом, – отвечает он на этот раз и старается скрыть лёгкий тремор на кончиках пальцев, сминая в руках белоснежное полотенце. Когда-то он был без ума от настойчивости Лухана, и так же сильно ненавидел в нём эту черту.

– Давай не будем ворошить, – Хань наконец-то притрагивается к своему коктейлю, довольно улыбаясь, когда чувствует, как рецепторы на кончике его языка мягко обжигает алкоголь с привкусом сладкого сиропа и апельсина.

– Да я как-то перестал ворошить в тот самый момент, когда ты свалил от меня с… чёрт, всё никак не могу запомнить его имени, – Сехун морщит лоб. Нет, он не собирается сейчас скатываться в пустые истерики; столько времени прошло – это будет как минимум глупо. Он не истерил тогда, не будет и сейчас. Точнее, тогда у него просто не было возможности высказать Луханю то, что вертелось на языке, а потом всё утихло, почти исчезло.

– Это неважно, – обрывает его Лухань и кивает куда-то себе за спину. – Кто был тот парень? Моя замена? – Правый уголок губ чуть дёргается вверх, искажаясь в ухмылке.

Сехун облокачивается на барную стойку, вглядываясь в лицо Луханя, потом переводит взгляд в сторону сцены, а затем снова смотрит на своего некогда любимого парня. Он прекрасно знает, какой ответ ждёт Хань, потому что привык, что даже после того как всё оборвалось, скатившись в пропасть, он всё ещё думает, что для Сехуна остался самым важным. Поэтому Сехун очень тщательно обдумывает ответ, понимая, что на самом деле мог бы соврать, что-то в стиле "нет, что ты, тебя никто не заменит" или "да, именно, и он лучше тебя", но вместо этого просто поясняет:

– Музыкант. Всего лишь новый музыкант.

И под этим безразличным тоном Сехуну почти удаётся скрыть своё лёгкое волнение, так как за последний месяц он сам для себя решил, что Кёнсу не просто новый музыкант, а нечто большее, что заставляет его каждый раз распадаться на миллионы частей одним лишь звуком своего голоса в микрофон каждую пятницу. Сехун не посмеет показать Луханю, что, кажется, всё-таки смог собрать себя по частям после их разрыва. Он не позволит ему хоть как-то вмешаться в свою жизнь опять. И пусть Кёнсу пока всего лишь лёгкий отголосок из неведомого будущего, Сехун постарается не пустить Луханя за вновь нарисованную черту.

Но его непроницаемое выражение лица меняется в одну секунду, когда он слышит со сцены звуки гитары, а после привычного «как обычно в пятницу с вами я, До Кёнсу, и мой друг Пак Чанель», голос, который словно улетает в неизвестность Вселенной, к миллионам звёзд.

– Cause it breaks my heart that we live this way. I know people need love 'cause them people never play the game.*

Лухань тоже вздрагивает, когда слышит, как за его спиной раздаётся голос, который отражается от стен, мягко, но с болезненным покалыванием касаясь кожи, дёргая за нервные окончания. Его тело непроизвольно покрывается мурашкам, он чуть передёргивает плечами. Пальцы нервно стучат по стеклу хайбола, в котором теперь лишь половина Лонг-Айленда. Лухань бросает быстрый взгляд на Сехуна и замечает, что тот стоит и покусывает губы. Наверное, ещё никогда Хань не видел Сехуна таким: какой-то отчуждённый, с широко распахнутыми глазами, которые смотрят и видят гораздо дальше, этого зала и этих стен.

Но Сехун действительно не здесь. Цепляясь остатками сознания за реальный мир, он уже давно мыслями перенёсся в параллельное пространство вслед за голосом До Кёнсу. Сехун отчётливо представляет, как касается кончиками пальцев гладкой кожи Кёнсу, проводит по ярким узорам татуировок, утыкается носом в его шею и втягивает запах, дурманящий не хуже крепкой сигареты, выкуренная впопыхах на голодный желудок.

Лухань прекрасно знает этот взгляд и это состояние, потому что когда-то точно так же реагировал на О Сехуна, на его бледную кожу, сеть тонких вен, витиеватой вязью виднеющихся на запястьях, на его острые ключицы, скрытые сейчас воротом форменной рубашки, на его губы, которые тот так и не бросил облизывать по привычке.

– Ты прав, всего лишь новый музыкант, – Лухань выпивает остатки коктейля залпом, и громко стукнув пустым бокалом о столешницу выводит О Сехуна из транса, заставляя того чуть вздрогнуть. – Что ж, до встречи.

Лухань тянет руку к Сехуну, чтобы похлопать того на прощание по щеке. В этом жесте столько насмешки, а ещё какой-то горькой обиды. Нет, Лухань не ревнует, ведь всё в прошлом, просто… ему сложно привыкнуть, что теперь он, вроде как не самое главное в жизни Сехуна.
Примечания:
*IAMX – Spit it out