Not enough +184

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
EXO - K/M

Основные персонажи:
О Cехун, До Кёнсу (ДиО)
Пэйринг:
Сехун/Кёнсу; фоном Лухань/Сехун
Рейтинг:
R
Жанры:
Ангст, AU
Предупреждения:
OOC
Размер:
Миди, 52 страницы, 7 частей
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Влюблена ❤» от Mrs Chon
«Спасибо за чувственность » от Митсуко
«классика седо ;; <з» от brusnika5
Описание:
О Сехун работает в баре, а До Кёнсу каждую пятницу выступает в этом баре с каверами различных песен.
Эта история о притяжении, влечении, чувствах, эмоциях и немного о прошлом.

Посвящение:
http://vk.com/public45206058

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
не советую ждать умопомрачительных интриг, потому что автор очень терпетно относится к этому пейрингу и ему захотелось просто написать о невероятном притяжении между двумя людьми.

рейтинг PG-13, но возможно изменится на R

- 5 -

26 марта 2014, 17:06
Капельки пота выступают на шее, ключицах, на спине между лопаток и скатываются по коже вниз, к светлым простыням. Ханевские губы лёгкими укусами дарят знакомые терпкие поцелуи. Руки сжимают бёдра, притягивая к себе, как можно ближе, чтобы между их телами не оставалось ни малейшего пространства. Кожа к коже, плотнее и чувственнее. Лухань перехватывает каждый стон Сехуна, забирая его себе, чтобы подарить ответный вместе с очередным поцелуем. Сехун чувствует, как всё внутри скручивается в упругую пружину – ещё немного, и она резко ослабит своё давление, растекаясь по телу приятным наслаждением.

Ему сносит голову от этой близости, поэтому он жадно ловит всё новые и новые ласки, прижимаясь к Луханю сильнее, чтобы тот не ушёл, чтобы снова не оставил внутри зияющую, словно пропасть, пустоту.

– Я скучал, я очень сильно скучал, – шёпот раздаётся у самого уха и Сехуну хочется верить, что всё именно так…

...Пружина внутри Сехуна ломается, и он открывает глаза. Перед ним только темнота комнаты и потолок, на котором он не сразу фокусирует свой взгляд. Дыхание сбито, сердце стучит, как сумасшедшее, а внутри плещется целое море ощущений. Первое, что хочется сделать Сехуну, это придушить себя подушкой, потому что всего его скручивает от резкой боли и плевать, что эта боль фантомная. Ведь он не верит, что сердце может болеть от воспоминаний.

Лухань перестал ему сниться почти год назад, и закрывать глаза ночью уже не было невыносимым мучением. Но стоило тому вновь объявиться в жизни Сехуна, как всё вернулось к отправной точке. Ему не хочется думать, что у Ханя вновь проснулся к нему интерес, потому что Сехун боится сломаться вновь под этим напором. Конечно, можно убеждать себя, что такого не произойдёт, что всё уже в прошлом, да только Сехун не уверен. Слишком сильна привычка из последних сил держаться за прошлое, пусть даже самыми кончиками пальцев.

Нащупывая пятками холодный пол, Сехун бредёт на кухню, по пути собирая все косяки. Он не пьян, но он будто под кайфом. Картины из его сна взрываются в голове яркими вспышками, и уже хочется, чтобы они либо выжгли всё под черепной коробкой, либо...

Сехун прикусывает губу, старательно сжимая её зубами, пока не ощущает на языке слабоватый привкус крови. Он надеется, что эта боль приведёт его в чувство, так же как и стакан ледяной воды из-под крана.

На кухне темно, в окно заглядывают лишь уличные фонари, отражаясь бледным светом на ровных стенах. На этот раз форточка закрыта, поэтому морозный воздух напрасно пытается проникнуть в квартиру, бесполезно бьётся в окно мокрыми каплями снега и оставляет едва заметные узоры на стекле. Сехун даже закуривает, не открывая окно.

Когда сигарета жалким окурком остаётся тлеть в пепельнице, Сехун возвращается в свою комнату, заваливаясь на уже остывшие простыни, и шарит рукой по прикроватной тумбочке в поисках мобильника.

На дисплее совершенно нейтральная картинка, кажется, это норвежские фьорды, в левом верхнем углу часы показывают первый час ночи. Когда Сехун обращает внимание на число и день недели, он вспоминает, что сегодня, а точнее уже вчера, была пятница. Ему интересно, ушёл Кёнсу уже из бара, закончив своё выступление, или остался поболтать с Ченом.



У Кёнсу сегодня невероятный аншлаг, наверное, потому что вместо заунывных песен о несчастной любви он поёт милые композиции о Рождестве и чудесах. Чанёль, перебирающий струны своей любимой гитары, счастливо улыбается куда-то в зал. Добрая половина посетительниц наивно верит, что эта улыбка обращена непосредственно им, но Чанёль улыбается только одной, той, которая сидит за столиком возле самой сцены и каждый раз, как только ловит взгляд Пака, смущённо опускает ресницы.

Кёнсу замечает это и не может не радоваться за друга. Ему очень нравится наблюдать за чужим счастьем, которое расцветает словно яркий цветок, даже, несмотря на то, что на улице зима. Возможно, это и есть то самое чудо, которое случается под Рождество.

– May all your troubles soon be gone, oh, Christmas lights, keep shining on*, – Кёнсу же, в отличие от Чанёля, улыбается залу и надеется, что в это Рождество его проблемы действительно исчезнут.

Буквально через полчаса выступление закончится, и он бы очень хотел позвонить Сехуну и даже не спросить, а сказать: «Я сейчас приеду, ты же не против», но вместо этого Кёнсу кивает Чанёлю и они завершают прекрасной песней, которая ничуть не хуже, чем всем известная Jingle Bells.

– The moon and stars seem awful cold and bright, let's hope the snow will make this Christmas right*.

Место за барной стойкой, в самом углу, стало для Кёнсу привычным. Чен, который сегодня работает вместо Сехуна, тут же ставит перед ним бокал, наполняя джин-тоником. Кёнсу благодарит, и они, пока у Чена выдалась свободная минутка, перекидываются несколькими фразами, но потом тот извиняется и уходит обслуживать остальных клиентов. До Кёнсу ему понимающе кивает – это только Сехун мог наплевать на заждавшихся посетителей и уделить чуть больше внимания ему.

Кёнсу достаёт из кармана мобильный телефон, пролистывая сначала входящие сообщения, а затем список контактов, останавливаясь на имени О Сехуна и раздумывая над тем, насколько варварским будет считаться его поступок, если он решит позвонить в первом часу ночи.

Но его отвлекает парень, усаживающийся на стул рядом и, Кёнсу это чувствует, смотрит на него, не отрываясь, прижимаясь губами к высокому стакану с коктейлем мутного оранжевого цвета.

– Отличное было выступление. Никогда мне ещё не было так тоскливо от рождественских песен, – наконец произносит парень.

Он кажется Кёнсу знакомым, но скорее всего он просто видел его здесь раньше, как и многих других завсегдатаев заведения.

– Честно, я старался подобрать самый жизнерадостный репертуар, – Кёнсу убирает телефон обратно в карман джинсов. – Не получилось, да?

– Как сказать, – незнакомец делает глоток из своего стакана, тыльной стороной ладони вытирая повлажневшие губы. – Покончить жизнь самоубийством мне не захотелось, но немного грустно стало.

– Окей, это не так уж и плохо, – Кёнсу замолкает и оглядывает своего собеседника с ног до головы, отмечая симпатичное лицо, улыбчивые глаза, чуть поддёрнутые алкогольной дымкой, и красивые запястья с кучей браслетов. В этом парне чувствуется какая-то лёгкость, может быть беззаботность, а ещё что-то очень притягательное. – Кёнсу.

Почему-то музыкант не выдерживает и первым протягивает руку.

– Кён-су, – по слогам повторяет парень, касается своей ладонью ладони До Кёнсу и растягивает губы в улыбке, зная, что она у него скорее хищная, нежели красивая. – Хань. И могу я угостить тебя выпивкой?
– Буду дураком, если откажусь.

Чен, конечно же, ничего не знает ни о прошлой жизни До Кёнсу, ни о прошлой жизни своего напарника О Сехуна, но когда он со звоном кидает кубики льда в олд-фэшн, сверху заливая их джином, красным вермутом и «Кампари», старается не думать о том, что Кёнсу сейчас угощает выпивкой довольно симпатичный парень. Да его это и не должно касаться.

Хань оказывается очень разговорчивым и весёлым, и пусть в своих шутках он иногда перегибает палку, Кёнсу всё равно с ним легко. Они не замолкают ни на минуту, успевая обсудить всё: начиная фильмами Тарантино и заканчивая рисунками Сак Янт. И вот Лухань уже скользит кончиками пальцев по красочному рисунку на внутренней стороне локтя Кёнсу. Он очёрчивает каждый контур красивого дерева с пышной раскидистой кроной и цепкими витиеватыми корнями, обхватывающими тонкое запястье. Кажется, что какие-то незримые интимные границы стираются, рассыпаясь под этими прикосновениями мелкой пылью.

Кёнсу неотрывно следит за движением пальцев Ханя, пока они не замирают где-то на середине ствола нарисованного дерева.

– Удивительный рисунок, – выдыхает Хань. Ему ещё никогда не приходилось касаться чужих татуировок, разглядывая каждый миллиметр так близко. Ладони всегда лишь гладили чистую и светлую кожу, без каких-либо шрамов или прочих изъянов, хотя такую красоту язык не поворачивался назвать изъяном.

– Это Иггдрасиль, – поясняет Кёнсу, поправляя рукав своей рубашки, чтобы прикрыть тату. – Мировое древо.

– Кажется, я читал о таком, – Хань поджимает губы и отвлекается на то, чтобы заказать себе ещё одну порцию чего-нибудь выпить. На этот раз даже несмотря на всем известную истину, что нельзя смешивать, он заказывает не коктейль – от привкуса сладких ликёрных добавок сводит скулы – а просто что-нибудь покрепче. И тёмно-золотистый шотландский Балвини оказывается самым лучшим вариантом.

Пока Хань со звоном раскатывает кубики льда в своём бокале, прежде чем сделать глоток, Кёнсу снова вспоминает про свой телефон. Время уже давно утекло за полночь, приблизившись к той самой границе, когда вместо «ночи» пора говорить «утро». В списке контактов он вновь находит имя О Сехуна, но вместо звонка – звонить в такое время было бы преступлением против человечества – тыкая в нарисованные на чувствительном экране буквы, набирает лишь небольшое сообщение. Буквально в трёх предложениях Кёнсу позволяет себе столько смелости, сколько не позволял с Сехуном раньше.

После нажатия на «отправить» он возвращает своё внимание Ханю, с улыбкой наблюдая, как тот залпом выпивает свой виски.

– Думаю, мне пора, – Кёнсу поднимается со стула и хлопает Ханя по плечу. – Спасибо за компанию и выпивку.

– Воу, подожди. Я могу тебя проводить, – Хань тут же подскакивает со своего места, прося лишь пару минут, чтобы рассчитаться. Время, за которое пробивают его кредитку, кажется ему бесконечно долгим.

Кёнсу зачем-то покорно ждёт своего нового знакомого, и на улицу, в холодную и противную от мокрого снега зиму, они выходят вместе.

Хань держится на ногах почти уверенно, лишь пару раз запинается и поскальзывается почти на ровном месте, но вовремя хватается за протянутую Кёнсу руку, чтобы удержать равновесие.

Он провожает До Кёнсу почти до самого дома, всю дорогу продолжая рассказывать разные истории. Но в итоге они тормозят у одной из арок.

– Спасибо ещё раз, – говорит Кёнсу и протягивает Ханю руку для прощального рукопожатия. Его «спасибо» на самом деле искреннее, потому что вечер вышел невероятно хорошим, а у Кёнсу давно не было таких вечеров, когда можно поговорить обо всём с кем-то. Пусть даже этот кто-то всего лишь незнакомец, подсевший рядом и предложивший выпить.

Хань тянется рукой в ответ, сжимая ладонь Кёнсу, но потом дёргает на себя, притягивая парня ближе, и ловит его губы для поцелуя. Кёнсу удивлённо распахивает глаза, понимая, что вообще-то должен оттолкнуть парня от себя, но почему-то он сдаётся под этим напором и даже отвечает.

Поцелуй кажется долгим.

Кёнсу всё-таки удаётся собрать подкосившуюся волю в кулак, и он отстраняется первым. В его глазах немой вопрос «что это было?» и Хань прекрасно его читает.

– Если захочешь повторить, – он снова тянется к губам До, и оставляет на них лёгкое прикосновение, в котором Кёнсу отчего-то ощущает приторную и ненастоящую нежность, – мой номер можешь спросить у Сехуна.

Последние слова похожи на бумажки, разорванные в клочья и брошенные под ноги. Хань поворачивается спиной и спешит в сторону проезжей части, чтобы успеть поймать выезжающее из-за угла такси. Он оставляет Кёнсу одного, позволяя истолковать свои слова так, как тому вздумается.

До Кёнсу предпочитает думать, что всё это ему просто показалось, вплоть до поцелуя, который, наверное, стоит похоронить в своём сознании. Лучше он просто уйдёт домой.



В квартире Кёнсу мало мебели. И сама по себе она очень маленькая, с кухней-студией, как модно сейчас говорить. Поэтому здесь нет ничего лишнего: незаправленная кровать, с валяющимся на ней ноутбуком, рядом узкая и высокая, до потолка, полка, заставленная книгами, дисками, даже встречается несколько древних пластинок; стена увешана старыми плакатами и фотографиями – некоторые из них в почти пережжённой сепии, с едва различимыми лицами; напротив встроенный шкаф, в углу гитара. Большое окно затянуто серыми жалюзи, а на подоконнике, среди пепла и окурков, тоже фотографии.

Кёнсу закрывает за собой дверь квартиры. В царящей тишине раздаются только звуки его шагов, когда он, сбросив ботинки, ступает на скрипучий паркет. Включать свет совсем не хочется, вместо этого он поднимает жалюзи и наблюдает, как огни предрассветного города медленно наполняют комнату тусклым светом.

Он чуть кусает губы, всё ещё горящие от внезапного поцелуя с тем малознакомым парнем из бара, и опускает глаза к фотографиям на подоконнике. Он смахивает пыль и пепел с лиц и улыбок, думая, что так будет лучше. Эти фото такие же, как некоторые из висящих на стене. Пересвеченные, пережжённые, улыбки почти неразличимы, но только не для Кёнсу. Его память хранит куда больше, чем эти фотоснимки.

Про недопитую бутылку кирша, оставленную Чанёлем ещё пару недель назад с каких-то посиделок, Кёнсу вспоминает достаточно вовремя, как раз в тот самый момент, когда голова начинает разрываться от ненужных мыслей.

Телефон с почти набранным номером заменяет бутылка бренди. Алкоголь приятно обжигает горло после первого же глотка, после второго это чувство уже не столь ощутимо, а после третьего Кёнсу заваливается на кровать.

Он старается реже оставаться один на один со своими воспоминаниями и выпивкой. Уже давно, наверное, стоит сорвать все эти фото со стены и, если не сжечь, то хотя бы просто выкинуть. Да и Чанёль, обычно вежливо молчащий обо всём, не раз сам предлагал избавиться от этого прошлого, которое сводит Кёнсу с ума.

Но номер телефона в контактах мобильника, обозначенный коротким «Сухо», всё ещё не удалён.

– Су-хо, – выдыхает Кёнсу, делая глоток из бутылки. Лёгкий аромат миндаля остаётся на губах вишнёвым вкусом.
Три года назад они с Чунмёном и Чанёлем создали группу и придумали друг другу дурацкие прозвища.

«Я всегда буду рядом», шептал ему Чунмён, когда они вдвоём остались в репетиционной.

«Сухо», прямо в губы выдохнул ему Кёнсу, подаваясь вперёд для поцелуя и веря словам друга.

А два года назад его не стало.

Чунмёна не стало.

Жизнь Кёнсу не пошла под откос, не потеряла смысл, просто он понял, что никогда не стоит доверять обещаниям, где есть слово «всегда». Лучше не обнадёживать себя, не подпускать близко, не давать себе возможности влюбляться.

После пятого или шестого глотка Кёнсу вспоминает, что на самом деле терпеть не может бренди, но накатившее отчаяние, заставляет, практически давясь, допить бутылку до конца. Кёнсу кажется, что он насквозь пропитался этим вкусом забродившей вишни. Интересно, Сехун любит вишню?

Задумавшись над этим буквально на несколько мгновений, Кёнсу набирает номер телефона О Сехуна. В ответ слышит лишь гудки, после чего сбрасывает.

Как-то раз Чанёль ему сказал, что с прошлым надо прощаться быстро, будто срываешь пластырь с уже затянувшейся раны. Поэтому все фотографии с подоконника летят в первый попавшийся пакет, туда же Кёнсу засовывает и те, что висят на стене среди плакатов. Если бы Кёнсу мог, он бы всё в квартире перевернул вверх дном, но у него просто уже нет на это сил.

Все эти два года он был ужасно зол на Чунмёна, потому что тот не сдержал обещания, не смог быть рядом всегда. Но только сейчас Кёнсу понимает, что на самом деле Чунмён всё ещё с ним, и будет до тех пор, пока он его помнит.
Примечания:
*Coldplay - Christmas Lights