На двадцать восьмом оттепель

Глазам Рейна предстал физический опыт на уничтожение мандаринов путем оказания на него давления. Вопль же доказал еще и третий закон Ньютона, который про "Сила действия равна силе противодействия". То есть заснувший Ян благополучно сверзился с постамента на пакет с цитрусовыми, которые для его ребер с высоты дивана показались скалами в горном ущелье. А резкое пробуждение только усилило эффект. Собственно, к моменту появления Андрея, Ян уже успел прийти в себя и с тихим матом пытался подняться так, чтобы не задеть и ушибленную ранее спину, и свежеотбитую грудину. Попытки привели его к тому, что он задел царапину на руке и тихо зашипел от боли, заодно дернувшись и наткнувшись спиной на диван. Когда он наконец поднялся на ноги и, пошатываясь, стал рассматривать оранжевую абстракцию на полу и собственном теле, Рейн, который до этого стоял молча привалившись к косяку с лицом, кислым, как порошок лимонной кислоты, странным голосом произнес: - "Доктор, доктор! У меня болит тут, тут, тут и тут, и вот здесь..." - "Больной, у вас палец сломан". Ян обернулся на него и, явно притормаживая, захлопал глазами. - Говорю, ты отбил все, что можно, - снизошел до саркастического ответа пришедший в себя Рейн. - Не все, - заявил сероглазый на автомате, - одна рука еще цела. - У тебя за этим дело не станет. Сиди, не рыпайся, недобиток. До нового года четыре часа. Рейн прошествовал к окну и открыл его настежь, впуская внутрь уличный воздух. А зимнему ветру, как старому вампиру, только приглашение и нужно было. Глухо затрепетали шторы, мягко зашуршал пакет, звонко чихнул Ян и бесшумно разлетелись с подоконника листы ярко-белой на фоне пола бумаги. Андрей пересек комнату, на секунду скрылся из поля зрения Янека, снова появился, уже с содержимым Яновского холодильника в руках. Сероглазый засмотрелся на эти руки. Казалось бы, обычное, прозаичное такое действие, совершенно нормальное для среднестатистического человека. Но мышцы рук двигались, пальцы ловко развязывали крепко-накрепко затянутые полиэтиленовые пакетики. Взгляд Яна смущенно сбежал вниз и наткнулся на лист бумаги. Парень некоторое время помялся, но все-таки осмелился подать голос: - Ан-Андрей, у тебя ножницы есть? Рейн прекратил извлекать продовольствие, посмотрел на Яна и выразительно приподнял бровь. Этот жест был столь красноречив, что Ян сглотнул. Но с мужественно трясущимся голосом продолжил: - А то бумага тут... Н-не при деле. Я снежинок хочу нарезать. - А ты уверен, что твои пальцы тебе больше не нужны? Это становилось делом чести. Ковалевский не умел кататься на скейтборде, лазать по крышам многоэтажек и клеить баб по подворотням. Строго говоря, он вообще мало что умел. Но по снежинкам был специалистом высокого класса. И уж конечно, судя по наличию полного комплекта пальцев, ничто его рукам не угрожало. Только вот Рейн об этом знать не знал, а помнить - не помнил. Для него всяческие поделки из бумаги были хуже китайских пыток, а произведениями искусства Андрея можно было детишек пугать. Или наставлять их на путь истинный. Поэтому он, в сущности, быстро - всего-то через три минуты препирательств, рекордные три минуты! - сдался и предоставил Яну необходимые инструменты, включая бонус в виде небольшой аптечки. Сам же он отправился искать другую новогоднюю традицию - алкогольную. На самом деле, Андрей пил только в очень крайних случаях. Настолько крайних, что последние полгода они не наступали вообще, и заныканные на черный день бутылки пылились где-то в недрах квартиры. Где именно, Рейн не помнил. Подозревал, что на антресолях, но благодаря Яну, убедился в обратном. Честно сказать, кроме этой идеи никаких других в его голове не водилось, поэтому он просто решил обшарить всё. Дело, ему предстоящее, было масштабным. Представляете ли вы, сколько хлама может нажить человек за свою жизнь? Сколько вещей, нужных или не нужных, ему, этому человеку, будут подарены, куплены им или украдены с места работы? Человек умрет, а вещи останутся. До самой смерти все мы в некотором роде запасливые Плюшкины: все собираем и собираем, и жалко нам избавляться от барахла, даже когда оно выселяет нас из комнаты. Квартира Рейна выглядела так, будто он прожил уже не одну жизнь, а, по крайней мере, три. А уж всяческих мест, в которых можно было спрятать бутылку с вином, у него было явно выше всех норм. Парень, со вздохом человека, идущего навстречу неизбежному кошмару, наудачу зарылся рукой в самую гущу картонно-пакетных зарослей. Внутренность коробки, в которой она шарил, была любопытной. Она была кожано-гладкой (его старая косуха), шершаво-тканной (летние джинсы), бумажно-мятой (листы из старой записной книжки), и ни разу не гладко-стеклянной. Первая неудача парня не смутила, и в следующее темное царство он, с еще большим энтузиазмом, отправил две руки. Здесь все было более однообразно: фарфор и атлас, - сервиз, оставленный родителями по причине нехватки места в багажнике. Такие неинтересные находки продолжались довольно долго, Андрей даже начал перебирать в голове воспоминания. Не выпил ли он её в приступе вселенской печали? Не отдал ли кому по особому расположению духа? Но потом ему попался ящик, обклеенный скотчем, и Рейн припомнил, что именно спиртосодержащее богатство там и запечатано. "Чтобы не было лишнего соблазна", - говорил он себе тогда, разыскивая кончик на бобине. - Ян! - крикнул парень, отчаявшись разорвать упаковку вожделенного вина вручную. - Ты там живой еще? - В целом - да, - ответил Ковалевский, и в голове у него промелькнула мысль, что его "живость" весьма относительна. - А что случилось? - Ты мне очень нужен. Прямо сейчас. Иди ко мне. Видимо, разум Яна несколько помутился после многочисленных телесных повреждений этого вечера, потому что вместо вопроса "Зачем?" он вспыхнул краской, подумав не о том. Перед его взглядом встали картины из просмотренного когда-то в образовательных целях гей-порно. С ним в главной роли. От этого зрелища сердце парня заколотилось. Нет, он всегда был уверен, что ориентация его традиционна, как похороны и свадьбы, но отвращения к тем, у кого все не так просто, в его душе не было. Он и людей-то не делил на "геев" и "нормальных", даже в собственных мыслях. Ему обычно было глубоко наплевать. И ни разу он не представлял себя с - horribile dictu - другим парнем. Это не приходило ему в голову, тем более, с Рейном. - Э, оглох что ли? Чего ты так в ножницы вцепился? Я ж на пять минут, перережу кое-что, и будешь дальше свои бумажки отделывать, - услышал Ян и частично вернулся с небес на землю. То, что он увидел, чуть было не заставило его вернуться обратно. Рейн пристально смотрел ему в глаза, положив руку на плечо. Лицо его выражало смесь подозрения с беспокойством и легким раздражением - эмоцию, совершенно противоположную страсти. Но Ковалевский этого не заметил. Его пальцы разжались, и ножницы с легким стуком упали на стол. Этот звук окончательно вывел парня из странного состояния, и тот отшатнулся от Андрея, который мысленно покрутил пальцем у виска, взял ножницы и отправился освобождать алкоголь, оставив Яна наедине с шоком. - Живем! - удовлетворенно произнес блондин после нескольких минут борьбы со скотчем. - Ты красное пьешь? - Пью, - отозвался пришедший в себя Ковалевский. - Это хорошо, - кивнул Андрей. - Ты какой-то странный, может, оно вправит тебе мозги. "Я почти всегда такой, - подумал Ян, - просто ты редко этим интересуешься".