Грешница

Слишком дикая, чтобы жить, Слишком редкая, чтобы сдохнуть. Греши, грешница, пока не знаешь правды.

С наступлением летнего времени в мирные края, не знающие ранее ни смертельных эпидемий, ни наводнений, ни оползней, тихо и незаметно, как подкрадывающаяся к добыче змея, подступила чумная лихорадка. — Наги, почему ты не носишь крестик? — Мать истерично сжимала её ладони в своих, вкладывая в них деревянный крест на шнурке. — Христос убережёт тебя от ведьмовского заговора! Наги натужно улыбнулась, принимая освященный крест. — Простите, матушка. В следующий раз я не забуду, — поклонившись на прощание, она опрометью помчалась из дома во двор. Там, прижавшись спиной к амбару, она наконец нашла в себе силы разжать ладонь. Крестик полыхнул синим пламенем, разъедая кожу и впиваясь в плоть так, что ей не сразу удалось его вытащить. Глухо зарыдав, она прокусила губу, захлебываясь невнятными гортанными всхлипами и хлынувшей в горло кровью, но слишком боялась, что выдаст себя. Прокажённым, еретикам и ведьмам одна дорога — на костёр. Столь сильно обожаемый матерью Христос отвергал её. Не сразу, постепенно взрослея и прокладывая дорогу в жизнь, она стала чувствовать его нарастающую неприязнь к ней. Сначала Бог благословил её зарождение в чреве матери, позволил ей родиться здоровым и крепким младенцем, и её рождение стало первым проклятием — осложнения при родах привели к дальнейшему бесплодию. И тогда Христос осознал, что ребёнок, отнявший у женщины суть её предназначения, не может быть его последователем и рабом. Он отверг её, назначив дорогу в Ад до судного дня и лишив права на оберег ангелом-хранителем. Деревянный крестик пылал священным огнём очищения, стоило ей только прикоснуться к нему, предсказывая скорую дорогу на костёр инквизиции. Вскоре маленькая Наги стала слышать за своей спиной шепотки. Люди называли её «дочерью Сатаны», избегали, как смертельно больную, заразную; складывали пальцы в священный знак троицы и рисовали крест в воздухе ей в спину, пытаясь огородить себя от проклятий отвергнутого Христом ребёнка. В соседней деревушке, куда еще не добрались слухи, Наги нашла себе работу пастушкой, за которую платили три медные монеты в день, — и приходила работать каждый сезон. Зимой, как правило, она помогала матери с пряжей шерсти, изделия из которой неплохо продавались. Наги не посещала воскресные мессы — каждый шаг, приближающий к церкви, отдавался невыносимой болью во всем теле, словно её пытали раскалённым железом. Воздух превращался в плавленую медь, густым потоком заливающую лёгкие, словно она заживо горела в очищающем костре, и кислород уже не проникал в её закоптелые лёгкие. Наги мгновенно падала без чувств, теряя жизненные силы. После, через несколько дней, когда пробуждение заставало её дома с телом, каждая косточка которого была словно вывернута наизнанку, она подолгу пряталась в амбаре, сквозь рыдания залечивая ожоги и душевные раны, вызванные болью от непринятия её Христом. Мать понемногу сходила с ума. Не в силах поверить, что у такой набожной женщины, как она, единственная дочь родилась со способностями, не свойственными человеческому роду, она отринула принадлежность Наги к пособникам злых сверхъестественных сил, постепенно огораживая себя от неугодных сплетен. Она была единственным помощником и страшнейшим врагом в одном лице. Наги терпела, когда мать прятала иконы под подушку, а наутро, просыпаясь, обнаруживала себя совершенно незрячей. Когда мать подмешивала ей освященную воду в питьевую, которая, проникая в организм, опаляла внутренние органы плавленой медью. Когда мать вручала ей крестик, который она раз за разом закапывала в землю, ссылаясь на рассеянность и потерю, но мать всегда находила его, словно и она отчасти обладала ведьмовским проклятием, отдавала его вновь с благословением и напутствием. К четырнадцати годам Наги и сама поверила, что её дар — ничто иное как проклятие, а Бог отвергает её за грехи прошлой жизни, в которой она являлась пособницей Сатаны. Это он отправил её на людскую землю — сеять хаос и грех, а потому ей никогда не видать покровительства незримого ангела-хранителя и дорогу на небеса после смерти земной. Но в один из ясных воскресных дней ей суждено было встретить её. Она не смотрела испуганно, не скрещивала пальцы, не освещала незримым крестом в страхе навлечь на себя проклятие. Она взяла её за руку, когда Наги прогуливалась вдоль рыночных палаток, выбирая наиболее свежую рыбу из остатков — большинство народа посещает рынок ранним утром, чтобы скупить самые свежие продукты; Наги же предпочитала прогуливаться вдоль палаток, когда переулки становились более опустелыми, безлюдными. На первый взгляд эта женщина показалась ей мрачной, пугающей. Как ведьма из старинных сказок и приданий, но не внушала страха. Её рука была тёплой, а улыбка — мягкой, доброжелательной. — Меня зовут Марта, — сказала она, склоняясь к лицу девочки так близко, что её черные, чуть задетые сединой волосы, коснулись её плеч. — Мессир желает принять тебя в свои ряды, дочь моя. Он выбрал тебя, чтобы наделить своей силой. Наги овладели робость и жгучее нежелание противиться её словам. Марта была первой, кто не отшатнулся, не испугался её, и Наги была ей благодарна, а потому — последовать за ней даже на край света, выполнять все её поручения не казалось неправильным. Уединившись в безлюдном месте, Марта прижала её к своему телу как можно плотнее, укутала длинным плащом, словно пряча от посторонних глаз. Наги зажмурилась, когда вокруг взметнулись искры, а ведьма-наставница начала сплетать из слов сложное, едва разборчивое заклинание, и в тот же миг они оказались на опушке, окруженной лесом. Там были люди, много людей. Они улыбались ей, протягивали руки в знак приветствия, веселились и водили хороводы спинами друг к другу. — Ты не одна, — говорили одни. — У тебя есть мессир и мы, — вторили им другие. И Наги поверила, что рождение её не было ошибкой, проклятием её души, до этих пор черствевшей в одиночестве. Они учили её пользоваться силой, до этого времени применяемой лишь на зализывание ран, сплетать из обычных слов заклинания разного воздействия, пока Марта подготавливала её к первому обряду. — Сегодня твой день. Ты, Наги, Царица Шабаша, новообращённая, — нараспев говорила она, расплетая её длинные косы и тщательно расчёсывая щеткой каждую прядь. — Ты отдашь мессиру девственность в знак верности, и тогда он дарует тебе силу, способную отправить в Преисподнюю самого Папу и весь его прогнивший синод. Наги не было страшно. Никогда раньше она не чувствовала себя такой живой, такой настоящей. Такой как все. Марта аккуратно снимала её одежду, разогревая зябнущее на прохладном ночном воздухе обнажённое тело ароматическими маслами, увлажняя его для мессира. Когда полная луна на небе повисла прямо над головой, Марта отвела её к алтарю. Эта ночь запомнилась Наги плясками ночного костра, благоговейным выражением лиц смотрящих на неё ведьм и холодно-синими глазами мессира.