Старый дом +31

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Hetalia: Axis Powers

Основные персонажи:
Дания, Норвегия
Пэйринг:
Дания/Норвегия, упоминаются Швеция, Финляндия и Исландия.
Рейтинг:
G
Жанры:
Романтика, Ангст, Психология, Повседневность, Hurt/comfort, AU, ER (Established Relationship), Занавесочная история
Размер:
Мини, 7 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Эта работа была награждена за грамотность

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
"Дом был слишком большим для одного человека. Раньше здесь всегда было шумно. Даже по ночам не возникало такой пугающей тишины."

Посвящение:
Олесе.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
По поводу имен:
Дания - Хенрик Хансен
Норвегия - Кетиль Сигурдссон
Исландия - Эмиль Сигурдссон
Швеция - Бервальд Оксеншерна
Финляндия - Тино Вяйняймейнен
14 февраля 2014, 12:36
Лето постепенно подходило к концу. Дожди, конечно, в этом году шли не так уж и часто, однако присутствие осени в Копенгагене сейчас ощущалось особенно сильно. Возможно, все дело было в бледно-голубом, цвета незабудок, неба с тонким слоем белых полупрозрачных облаков. Или во всем была вина золотистых пятен на кронах деревьев. Создавалось ощущение, будто кто-то по чистой случайности просыпал кусочки сусального золота на листья.
Для конца лета сегодня было слишком тепло. Видимо, природа решила сжалиться и наполнила последние деньки нежным солнечным светом, легким ветерком и удивительно красивыми закатами. Да, на этой неделе созерцание вечернего неба для многих превратилось в хобби. Ну а кому не приятно любоваться в парке или у открытого настежь окна на россыпь мелких синеватых тучек на красноватом фоне или на золотистое сияние, стелющееся у самого горизонта? В такие моменты все вокруг точно замирало, разве что деревья тихо шуршали своей зеленой с желтыми пятнами листвой.
Тихий стук каблуков о мостовую совершенно не выбивался из атмосферы, царящей в парке. Там было как-то необычайно тихо, видимо, в пять часов предпочитали прогуливаться только одни парочки. Детские крики стали гораздо тише — любой порядочный ребенок уже должен был вернуться к ужину, самые взрослые и непослушные продолжали носиться между клумб и деревьев. Некоторые из детишек начинали неуверенно поглядывать на часы и, закинув за спину, рюкзаки с роликовыми коньками лениво шли домой. В основном это были школьники, которые изо всех сил пытались оттянуть последний день каникул. И время, точно смилостивившись над ними, текло медленно, неторопливо.
В какой-то степени Кетилю нравился Копенгаген. Красивый город, очень приятный и по-своему уютный и светлый. Это тебе не мрачный Лондон со своими дождями и туманами, не величественный Рим с толпами туристов и не вычурный Париж. Простой и мирный Копенгаген, порой шумный, порой тихий, но удивительно родной. Немного напоминает Хенрика. Впрочем, у Копенгагена есть явное достоинство: он умеет молчать. Редко, конечно, но иногда это случается. Порой Кетиль задумывался, что же такое должно произойти, чтобы Хенрик замолчал по собственной воле? Признаться, молодой норвежец так и не смог ответить на этот вопрос, хотя думал об этой проблеме не один год.
- Ты чего вздыхаешь? - весело поинтересовался Хенрик, заглядывая норвежцу прямо в глаза. Серьезно, порой он больше напоминал ребенка, чем взрослого человека. Только маленький ребенок может с таким любопытством, абсолютно без всякого смущения разглядывать человека своими голубыми глазенками. Даже как-то жутковато становится, когда вспоминаешь, что в былые времена этот самый «ребенок» без всякой жалости крошил врагов на мелкие кусочки своей секирой.
- Я не вздыхаю, - устало прикрыв глаза, сказал Кетиль.
- Нет, вздыхаешь! - друг продолжал упрямиться, хотя прекрасно знал, что за упрямство ему может и прилететь подзатыльник-другой, - неужто влюбился?
- Мечтай, - саркастично фыркнул Сигурдссон.
Лицо датчанина моментально стало хитрым-прехитрым и довольным, как у кота, однако взгляд оставался все таким же детским, беззаботным. Поразительное существо, этот Хенрик. Порой кажется, будто его хорошее настроение невозможно испортить. Как бы Кетиль не оскорблял раньше, как бы сильно не бил, Хансен продолжал весело улыбаться. Поразительно.
- Ага, значит все-таки влюбился... - с видимым удовольствием промурлыкал парень, - в меня небось!
Кетиль на секундочку приостановился, а затем неожиданно резко повернул в сторону и стремительно зашагал вперед. Губы он плотно сжал, давая понять, что больше не собирается об этом говорить. Хансен же.. Хансен продолжал весело вопить свое «Влюбился! Влюбился!», однако стоило его другу выйти на одну из улиц, как он принялся взволнованной оглядываться.
- Эй, а как же набережная? - несколько обеспокоенно спросил друг.
Кетиль притворился, будто ничего не понимает. С его по-философски задумчивым лицом это смотрелось несколько забавно.
- Набережная? Какая еще набережная?
- Ты обещал, что мы сегодня пойдем на набережную! На Нюхавн! - заныл датчанин.
- Разве? Что-то я этого не помню.
Задумчивое выражение лица куда-то пропало, точно его водой смыло, превратившись в холодно-равнодушное. С Кетилем так было всегда. В отличие от шумного и жизнерадостного Хансена, у которого все эмоции можно было запросто прочесть по одному взгляду, норвежец был тих и скрытен. Все свои истинные эмоции, переживания, страхи и мечты он всегда прятал за непроницаемой стеной, которой окружил себя с самого детства. Единственными людьми, которые могли заглянуть по ту сторону этой «стены», были, наверно, младший брат Сигурдссона да, собственно, сам Хенрик. Пусть он и любит выпивку, пусть и совершенно лишен серьезности, но это не мешает быть ему довольно проницательным человеком.
- Кетиль, ты меня слышишь вообще?
- А? Прости, я отвлекся, - норвежец действительно настолько погрузился в самого себя, что совсем забыл про друга. Даже голоса его не слышал. А вот Хенрик про своего товарища совсем не забыл. На лбу у датчанина, как раз между пшеничного цвета бровями, пролегла глубокая морщинка.
- Нюхавн! - напомнил парень, возмущенно замахав руками, - ты мне обещал! И хорош меня игнорировать!
Кетиль терпеливо выдержал паузу и лишь после этого продолжил, только немного тише, глядя куда-то вдаль.
- Уже поздно. От набережной до твоего дома очень далеко, мы можем не успеть.
- Да черт с ним, с этим домом! - Хенрик все никак не мог угомониться, чем ужасно раздражал своего спутника, - Кетиль, сейчас же еще светло! Пошли-и-и!
- Ладно-ладно, - синеглазый юноша недовольно поморщился, - так уж и быть, пойдем на Нюхавн. Только не ной, ладно!
От морщинки на лбу не осталось и следа, а глаза буквально заискрились от восторга. Кетиль моментально закатил глаза и громко вздохнул. Частенько подобное поведение Хенрика весьма утомляло, но были и такие ситуации, когда только жизнерадостная улыбка датчанина могла вернуть юноше волю к жизни. Иногда было забавно наблюдать за тем, как Хансен — сам, в сущности, еще ребенок — возится с другими детьми. Было забавно смотреть на то, как он делает скворечник или кормушку для птиц, как пытается приготовить нечто, напоминающее сладкий пирог, как подшучивает над Бервальдом... В такие моменты Сигурдссону становилось по-настоящему тепло и уютно.
Разноцветные домики на набережной тесно жались друг другу, а на их треугольных крышах и на балкончиках чинно расселись голуби, наслаждавшиеся приятным вечерним теплом. Набережная, в отличие от парка, была не таким уж тихим местом. Старые корабли, столпившиеся в гавани, одним своим видом привлекали многочисленных туристов, да и коренные датчане сегодня решили не отказывать себе в удовольствии погулять у моря. Ветер здесь был гораздо сильнее и резко пахнул солью. Невольно Кетиль заправил прядь светлых волос за ухо, а вот его другу все было нипочем: такую до безобразия лохматую шевелюру сложно испортить еще больше.
- Ты здесь уже сто раз был, - мягко напомнил норвежец, - и как тебе только не надоедает?
Парень непонимающе посмотрел на своего спутника, будто тот только что ляпнул невероятную глупость, однако Кетиль даже под таким взглядом умудрялся сохранять поразительное спокойствие.
- Тебе не нравится? - наконец спросил Хенрик.
- Ты прекрасно знаешь, что я не люблю шумные места, - заметил парень, на что Хансен стыдливо вжал голову в плечи.
- Я и забыл, - признался он, однако при виде мачт кораблей, устремляющихся высоко в небо, тут же повеселел.
К шести часам набережная заметно опустела. Солнце опустило свои золотые лучи в воду, небо потихоньку начало окрашиваться в яркие красные, синие и розоватые тона. Темные тени тянулись длинным шлейфом по мостовой за последними прохожими, торопящимися домой. Люди спешили к своим семьям на ужин, спешили в кругу близких посмотреть на закат или просто поваляться на диване, наслаждаясь последним уходящим летним днем. Кетиль с Хенриком тоже заторопились, а корабли, покачиваясь на волнах, приветливо скрипели, будто приглашали их снова побывать на набережной.

***


Старый дом встретил Кетиля с некоторым ворчанием. Стоило только норвежцу переступить порог, как половицы громко заскрипели. Такой знакомый и удивительно родной звук! Парень невольно улыбнулся, вспомнив, как скрипели эти полы несколько лет назад, когда он тут жил с Хенриком, Бервальдом, Тино и своим братом, Эмилем. Кажется, тут все осталось без изменений. Тот же серый мохнатый ковер в гостиной, тот же высокий потолок в трещинах, беленый сотню раз, большие полукруглые окна с длинными полупрозрачными занавесками.
- Душно тут у тебя, - поморщился Кетиль, снимая обувь.
- Странно. Мы разве закрывали окно перед выходом?
- Видимо, да.
Облезшая ручка громко щелкнула, и балконная дверь с пронзительным скрипом открылась, впуская в комнату живительный воздух, наполненный солоноватым запахом моря. От ветра пыль разлетелась по всем углам.
Закончив разбираться с окном, Кетиль помог Хенрику выкатить коляску в комнату. Сам Хансен сделать этого никак не мог: мешал чрезмерно высокий порог. Впрочем, норвежец уже успел привыкнуть к этому. Примерно так же ему пришлось тащить коляску по лестнице.
- Тебе помочь? - спросил парень, глядя на то, как Хенрик пытается взгромоздиться на диван. Голубоглазый датчанин только отмахнулся и с громким пыхтением продолжил свои безуспешные попытки забраться на старенький скрипучий диванчик. В конце концов терпению Сигурдссона пришел конец. Он осторожно усадил друга и, бросив ему плед, отвернулся, чтобы не видеть парализованных ног.
В приоткрытую форточку бился мотылек с желтыми крылышками. Насекомые частенько сюда залетали, особенно летом. Зимой же балконная дверь, насколько знал Кетиль, всегда была заперта, и открыть ее — задача не из легких, поскольку за несколько холодных месяцев она успела покрыться толстой корочкой льда и снега. Возможно, сейчас в доме что-то и изменилось, но юноша совсем не обращал внимания на изменения. Да и Хенрик вряд ли стал бы что-то менять в своей обители.
Пока он лежал на диване, накрыв ноги тусклым темно-синим пледом, Кетиль решил пройтись по остальным комнатам дома. Половицы продолжали ворчливо скрипеть, но их голос вызывал странное чувство ностальгии. Кажется, точно так же пол скрипел, когда Хенрик, Бервальд и Кетиль впервые оказались в этом доме. Он уже тогда казался невероятно старым, и с того времени мало что изменилось. Вот, даже комната, в которой когда-то жили Сигурдссоны, осталась прежней. На полках пылятся старые сборники стихов, узкое окно плотно закрыто, как и в день отъезда норвежца.
Он попытался открыть форточку, но она долго не поддавалась. В конце концов, форточка открылась, пусть и с оглушительным звуком, напоминающим скрип пенопласта о стекло. С потрепанной занавески сорвалась тонкая паутинка. В комнате немного посвежело.
- Мог бы хоть пыль иногда стирать, - проворчал Кетиль, разглядывая старые игрушки Эмиля, сиротливо прижавшиеся к стенке. Старые, серые от пыли, порванные в некоторых местах...
- Да я бы с удовольствием! - донесся из соседней комнаты смешок датчанина. Кетиль невольно поморщился, как от удара.
И как только Хенрику это удается? Как он продолжает шутить и смеяться, когда у него уже почти полгода совсем не двигаются ноги? Парень вдруг подумал, а что бы он сделал на месте своего друга? Вряд ли он смог бы выдержать это. По крайней мере, так думал сам норвежец. Все-таки поразительное существо, этот Хансен. Помнится, раньше он очень любил выпить, ему для этого никакого повода не нужно было. Но сначала врачи, а потом и Кетиль, временно переехавший в свою старую квартиру в Копенгагене, очень строго следили за состоянием своего «пациента», поэтому от алкоголя ему пришлось временно отказаться. «Последней радости в жизни лишаете!» - возмущался датчанин. Чтобы он прекратил ныть, Сигурдссону пришлось пообещать, что он будет каждый день прогуливаться с ним по городу. До конца лета.
Не то чтобы Кетилю не нравилось гулять по Копенгагену. Город был по-своему интересен, в какой-то степени он даже казался родным. С того дня, как он покинул этот город, много чего изменилось. Выросли, как грибы, новые дома, многие улицы изменились до неузнаваемости. В сущности все осталось таким же, каким было и несколько лет назад, но теперь Кетиль понимал, что это не тот Копенгаген, который он когда-то знал. Другой город.
Норвежцу нравилось гулять с Хансеном, но он продолжал играть свою обычную роль. Они с Хенриком уже много лет играли в одну и ту же игру и никогда не меняли правил. На самом деле, Кетиль уже давно заподозрил, что датчанин все знает об истинных чувствах друга, только виду не подает. Впрочем, как и он сам.
А являются ли они, в сущности, друзьями?
- Кетиль?
- А? - он будто очнулся от сна. Хенрик смотрел обеспокоенно, чуть склонив набок светловолосую голову. Плед надежно укрывал неподвижные ноги от взгляда темно-синих глаз норвежца. Кажется, Хансен уже давно пытался достучаться до своего товарища, но тот настолько погрузился в свои мысли, что перестал замечать все происходящее вокруг.
- Что-то случилось?
- Да нет, ничего особенного. Задумался немного.
Снова повисла неловкая пауза. В последнее время Кетиль стал замечать, что такие паузы возникают все чаще и чаще. Это было не свойственно Хенрику. Он всегда знал, о чем поговорить, хотя порой и нес самую настоящую чушь. С каждым днем приближался тот самый «конец лета», и чем ближе он был, тем чаще и дольше становились паузы в разговорах. Тем серьезнее и печальнее становился взгляд датчанина, который он стремился отвести куда-нибудь сторону, лишь бы не смотреть Кетилю в глаза. Сигурдссон все это прекрасно видел, но тоже молчал. С виду все было нормально — он оставался все таким же спокойным и хладнокровным, но в душе у него царило полное смятение.
- Когда ты уезжаешь? - наконец выдавил из себя Хенрик, стараясь улыбаться как можно веселее. Про себя норвежец заметил, что получается у друга это довольно паршиво.
- Завтра вечером, - коротко отозвался Кетиль, вспомнив дату, обозначенную на календаре и на билете, - в семь часов.
- Ммм... Ясно.
Из центра комнаты парень переместился к окну и уселся на табуретку. Ветер дул ему в спину, занавески лениво касались скрипучего пола. Хенрик все так же оставался без движения. Вернее, верхняя часть его тела как будто продолжала жить, а ноги не шевелились. Ноги умерли.
Пытаясь разрушить странную, тревожную тишину, Хенрик принялся говорить обо всем на свете. Он говорил и говорил, размахивал руками, много улыбался. Он о чем-то говорил, однако Кетиль слушал его вполуха. Он понимал, почему датчанин так тревожится. Понимал он и то, почему он сам так волнуется и переживает.
«Когда я уеду, ты останешься здесь совсем один».
Дом был слишком большим для одного человека. Раньше здесь всегда было шумно. Даже по ночам не возникало такой пугающей тишины. Бервальд с Хенриком постоянно ругались, да и сам Кетиль нередко принимал участие в их потасовках. Тино с Эмилем в таких случаях оставались в стороне. Они были самыми младшими в доме и немного побаивались баталий старших. И не зря. С каждым годом разногласия становились все сильнее, особенно между датчанином и Оксеншерной.

Однажды они подрались. По-настоящему. Бервальд громко хлопнул дверью своей комнаты и заперся там вместе с Тино. Кетиль же остался в гостиной вместе с Хансеном и своим младшим братом. Лицо Хенрика было изуродовано, а в глазах не было ничего, кроме откровенной злобы. Сигурдссон до сих пор помнил, как он тогда боялся. Он еще никогда не видел друга в таком состоянии. Однако волнение и страх он старался подавить. Эмиль поступал куда проще: пока старший брат залечивал раны Хенрика, он громко плакал.

Старые обиды никуда не исчезли.
Дом все это помнил. Он хранил в себе воспоминания прошлых событий и ни с кем ими не делился. Только сами обитатели дома знали, что он пережил. А сейчас дом старел. С каждым днем он как будто покрывался сетью морщин и замирал в предчувствии скорой кончины. Сердце дома продолжало жить.
Кетиль снова переместился, заставив датчанина захлопнуть рот. Теперь парень уже сидел на диванчике, обхватив руками колени и положив на них светловолосую голову.
- Я зайду за тобой завтра.
Хенрик кивнул.
- Куда ты хочешь завтра сходить?
- Честно? - он улыбнулся и, не дожидаясь ответа, продолжил, - никуда не хочу. Давай просто посидим здесь с тобой.
- Хорошо, - Кетиль потрепал друга по лохматой шевелюре, - до завтра.

Он выходит из дома, сунув руки в карманы и глядя себе под ноги. Ступеньки тихо вздыхают, будто прощаясь с обитателем дома, пусть и бывшим. Точно так же они вздыхали и в день первого отъезда Кетиля. Дом был живым и всегда ужасно переживал, когда кто-нибудь уходил и не возвращался. Норвежец, конечно, был большим исключением. Он возвращался в дом, пусть и редко. В отличие от Бервальда, у которого с этим местом были связаны свои неприятные воспоминания, Сигурдссон всегда думал о доме с его серыми стенами, полукруглыми окнами и визжащими половицами с едва заметной улыбкой. Впрочем, иногда казалось, будто улыбки этой вообще нет. Он всегда улыбался мысленно, сохраняя холодное, задумчивое выражение лица. Так повелось с самого детства.
В кармане привычно зазвенели ключи от датской квартиры. Пройдет время и они снова будут пылиться где-нибудь в темном углу, никому не нужные, почти забытые. Кетиль уже и не помнил, каким местом он думал, когда покупал эту квартиру. Одно ясно — не головой. Хотя в данный момент ему меньше всего хотелось ночевать в одной квартире с Хансеном. Во-первых, он уже успел от этого отвыкнуть. А во-вторых... О второй причине норвежец предпочел не думать, и чуть оперся плечом на дверь, чтобы открыть ее.
Краски заката уже успели померкнуть, пока юноша сидел в гостиной с Хенриком. Вечернее небо в комнате казалось невероятно тусклым, однако даже те смутные оттенки уже успели уступить место темно-синим пятнами облаков. Зажигались фонари, отчего небо казалось еще более темным, чем оно есть на самом деле.
Порог копенгагенской квартиры. Кетиль разувается, ключи кладет на трюмо. Затем проходит мимо зеркала в коридоре, даже не глядя на него, резко дергает ручку двери ванной комнаты и уже внутри включает кран. Вода громко шумит.
Десять вечера. Волосы еще не совсем высохли, заколка сиротливо пристроилась на книжной полке, на которой не было книг. Сигурдссон не считал нужным оставлять подобные пылесборники в этой квартире. Все равно он появляется здесь максимум раз в год.
Квартира Кетиля совершенно пуста, в отличие от дома. Она не живая. Здесь нет ни занавесок на окнах, нет мягкого ковра, нет дряхлого диванчика и пледа на нем. С тихим вздохом в пустую комнату врывается последнее дуновение летнего ветра. Завтра Кетиль покинет Копенгаген, вернется обратно в Осло, который он любит всем сердцем.
Сидя на раскладушке — пожалуй, единственной вещи вместе с постельным бельем, на которой в этом помещении скапливается пыль — он поджимает босые ноги и глядит на пол. С кончиков волос капает вода. Кап-кап.
Норвежец думает обо всем, что угодно, но только не о Хенрике. Стоит ему вспомнить об этом голубоглазом недоразумении, как перед глазами всплывает картина трехмесячной давности: белые стены больничной палаты, немного растерянная улыбка Хансена, его неподвижные ноги.
Перед отъездом Кетиль отвезет друга обратно в больницу. Там уже врачи будут решать, что с ним делать. Возможно, ему позволят остаться в старом доме. А возможно его так и оставят гнить в больничной палате.
«Тогда ему совсем не долго осталось».
Гаснет ночник. За окном уже совсем темно, только вот назойливый фонарь продолжает светить прямо в глаза. И какой умник придумал поставить этот дурацкий фонарь именно на этом месте? Кетиль переворачивается на другой бок, чтобы оранжевый свет не мешал ему заснуть. Только он все равно не спит. Мысли опять вернулись к Хенрику, который, наверно, сейчас точно так же лежит на боку и проклинает последними словами фонарь, мешающий ему нормально спать.
Обиделся ли он, когда норвежец покинул старый дом, ясно заявив этим, что не собирается коротать с другом ночь? Сигурдссон не знал ответа на этот вопрос. Он уже настолько заигрался, что совсем забыл о том, что любое его слово или жест могут причинить другу невероятную боль. Ноги уже не слушались Хансена. Что будет следующим?
А являются ли они, в сущности, друзьями?

***


Два года спустя.
Коляска уже привычно катится по мостовой, ловя спицами колес солнечные лучи. На месте старого дома строят новый. В пустую квартиру переместились все книги, игрушки, посуда, занавески и плед, уже успевшие покрыться новым слоем пыли. Правда, квартира не стала от этого похожей на старый дом. Она по-прежнему оставалась такой же мертвой.
Дом умер. Вместе с ним погибли все воспоминания, которые он хранил.
Если честно, Кетиль был рад этому в какой-то степени. Отсутствие старых воспоминаний давало ему возможность начать все сначала, теперь уже не делая ошибок прошлого.
Хенрик всегда с нетерпением ждал лета. Летом приезжал Сигурдссон, и они вместе проводили уйму времени, уже отказавшись от правил своей странной игры.
Вечером в комнате горит только один ночник. На диване лежит Хансен, укрытый пледом, а напротив него — Кетиль на раскладушке. Они тихо разговаривают, чтобы не спугнуть то дивное ощущение, возникающее в такие моменты. Правда, иногда Хенрик теряет все свое самообладание и начинает размахивать руками и громко хохотать. Норвежец в ответ только улыбается уголками губ.
- Эй, смотри, - вдруг смеется парень, приподнимая край пледа, - я могу шевелить пальцами! Круто, правда?
- Изумительно, - саркастично отвечает Сигурдссон и невольно фыркает, стараясь сдержать смех, рвущийся из груди. Уже в следующую секунду норвежец смеется в голос.
Теперь они уже смеются вдвоем. Смех кажется более приятным, чем гнетущая тишина. Старого дома больше нет. Нет и того, что он унес с собой в могилу.
- Однажды ты сможешь ходить. Знаешь, я верю в это всем сердцем. И всегда буду верить, несмотря ни на что.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.