Сочти меня эгоистом, пожалуйста.

Кажется, в этот раз электричка ехала дольше, чем обычно. Я думал, что не найду того мальчика. Паника охватывала меня полностью, накрывала головой, и я тонул в ней, цепляясь за любой шанс хотя бы вдохнуть воздуха. Нервничая, я постукивал щиколоткой о перегородку, находящуюся под сидением, облизывал верхнюю губу, щёлкал пальцами и теребил рукав трикотажного кардигана. Причём всё это я мог делать одновременно. Да, свою взволнованность мне никогда не удавалось скрыть. За окошком мелькали высокие тёмно-синие дома, скверы, парки, торговые центры, кафе и рестораны... На каждой станции электричка делала невыносимо долгие остановки. По крайней мере, так казалось мне. Как назло. Специально. Всё было против меня. Наконец, я доехал до нужной мне станции. Я вылетел из электрички и пулей понёсся искать того мальчонку. Уже было темно, а сумерки укрыли город своей тёмной пеленой лжи. Почему именно лжи? А потому что в сумерках мы видим то, чего нет, или просто видим не то, что есть в действительности. Так и мне тогда казалось, что, вот, тот парнишка стоит возле металлического забора. Я бежал туда сломя голову. А, оказывается, это был вовсе не он. Это старенькая бабушка ждала кого-то. Вдобавок ко всему, у меня было немного плохо со зрением. "Куриная слепота" - так называлось заболевание, которое развивалось у меня. Это неспособность видеть в сумерках. Особенно, когда уже довольно сильно темно, но, вроде бы, ещё и не ночь. В такое время суток я обычно предпочитал либо задерживаться на работе, либо уже давно сидеть дома с чашкой капуччино в руках. А тут я бегал по этой полутёмной станции в поисках такого маленького мальчика. Но ведь... У него была такая большая душа, так почему же я не мог увидеть её? Порой мы не видим именно того, что нам следует видеть. И это было одним из самых лучших примеров. "Где же ты?.. - подумал я, встав возле одного из столбов. - Хм... Постойте-ка..." - я побежал туда, где покупал билеты ранее. Но там тоже никого не было. Я спросил у одного из кассиров, не видел ли он мальчика лет восьми здесь. Но он лишь обругал меня, сказав сначала, что тут немереное количество всяких попрошаек и аферистов малолетних бегает, а потом, что мне бы следовало лучше присматривать за своим ребёнком. Логики между этими двумя утверждениями я так и не проследил, увы. После я вышел из помещения и опустился на лавочку. Парнишки не было, впрочем, а на что я, вообще, надеялся? Он, что, обязан был ждать тут меня? Он пошёл еды себе покупать, питья... А до меня-то ему какое дело? Я же бросил его тут. Внезапно мне послышались какие-то отдалённые всхлипы. Такие одинокие, такие тихие, что их едва ли можно было различить. Но я их всё-таки услышал и побежал в ту сторону, откуда они раздавались. Мне пришлось слезть с платформы. Всхлипы были уже так близко, но я не мог понять, откуда они исходят. - Эй, где ты? Я помогу тебе! - сказал я, озираясь по сторонам. Всхлипы внезапно стихли. Я больше не слышал ничего. - Ты боишься меня? Не бойся, я хочу помочь тебе! Я не сделаю тебе ничего плохого! - уверял я, всё так же вертясь на одном месте и вглядываясь в каждый предмет, который только мог напоминать силуэт человека. - Дядь?.. Это ты, что ли?.. - произнёс знакомый мне детский, но уже заплаканный голос. - Я! Я! Я это! Я! Где ты? Я не вижу тебя! - мне до сих пор не верилось, что я нашёл его! - Тут я... Под платформой... Я заглянул туда и увидел его. Такого беспомощного, маленького, обнимающего свои худенькие колени. Он сидел в самом углу, прижимаясь к безжизненной холодной железяке, которая, видимо, порой была гораздо добрее к нему и мягче, чем люди. - Эй, зачем ты туда залез, маленький? - я понял, что мне стоит огромных усилий пролезть под ту платформу. Я был значительно крупнее этого малыша. - Мне больно, - тихо прошептал он. - Что с тобой произошло? Вылезай сюда, я помогу тебе, слышишь? - у меня не было опыта общения с детьми, но... У меня было огромное желание помочь ему. - Мне больно, - повторил он ещё раз. - У меня болит в груди... И коленка тоже. - Вылезай, я прошу тебя. Я не могу к тебе добраться, потому что я большой... И не пролезаю сюда. Тем более что тут так много этих железок. - Вот именно: ты большой. Ты взрослый, поэтому... Тебе не добраться до меня. Вы, взрослые, никогда не сможете сюда добраться. - Но я хочу туда добраться. Но не могу. Я не виноват в том, что вырос. Мои кости растут вне зависимости, хочу я этого или нет, пойми. Так бы я пролез к тебе. - Я не хочу становиться взрослым. Потому что у них никогда не болит в груди, и они не могут пролезать под платформу... - Только поэтому? - Этого достаточно, - он отвечал отрывисто. - Но не все же взрослые одинаковые. - У тебя ведь тоже не болит в груди. Поэтому одинаковые, - он делал явно поспешные, но, по его мнению, правильные выводы. - Ну, - я вздохнул и уселся на землю. - Я ведь приехал сюда. - И что? Каждый день очень большое количество людей приезжают сюда. Целые... Сто тысяч "мильонов!" - видимо, это было самое большое число, которое он знал. И слово "миллионов" он произносил несколько забавно. - Но я же приехал... За тобой. Он затих. - Как... За мной? - дрожащим голосом спросил он. - Вот так. Я искал тут тебя, бегал везде, а тебя не было нигде. Я боялся, что не найду тебя. - Как же так?.. Никто никогда за мной не приезжает. Я всегда тут один. Тут, под платформой... - Ну, а я, вот, приехал. За тобой. Не за кем-то, а за тобой. А знаешь, почему? - Почему? - Потому что у меня... Болело в груди. Болело, потому что думал, что больше не смогу тебя увидеть. Думал, что случилось что-то с тобой. Или случится... Он уткнулся лицом в прижатые к груди колени и заплакал. Он плакал долго, обрывисто, часто всхлипывая и утирая нос рукавом. А я сидел и слушал его. Я готов был ждать долго-долго. Пока он наплачется, пока то, что копилось в его большой душе всё это время, выплеснется наружу. Я хотел чувствовать то же самое, что и он. Хотел делить его боль, хотел облегчить его страдания любой ценой. После он затих. - Дядь... А тебе не холодно вот так сидеть на земле и ждать меня?.. - тихо спросил он. - Признаться, немного есть. Но я никуда не уйду без тебя. Буду сидеть здесь и ждать тебя. Сколько захочешь, обещаю, - я облокотился на угловую бетонную балку и задрал голову вверх, наполнив лёгкие воздухом, пропахшим электричками. - Правда? - Правда. - Дядь... А как тебя зовут? - Христиан. - Андерсен, что ли? - с интересом пододвинулся он ближе ко мне. - Не-е-т... Ганс Христиан Андерсен давно, увы, умер. А ты знаешь, кто он такой? - У меня когда-то диск был, на котором сказки были записаны... Все были его. Поэтому только Андерсена я и знаю... - разочаровался он, узнав, что я не автор его любимых сказок. - А он, значит, умер?.. - Да, давно уже. Но ты знаешь, сколько он прекрасных сказок после себя оставил? Они, как по волшебству, воскрешают его. Автор никогда не умирает. Он навсегда остаётся жить в тех строчках, которые написал. - Правда? Он был волшебником? - мальчику снова стало интересно. - Он?.. В каком-то смысле, да. А сколько его сказок ты знаешь? - Четыре... "Принцесса на горошине", "Дюймовочка", "Русалочка"... И моя любимая - это "Гадкий утёнок". - Почему же? - Потому что мы с ним похожи. Я понимаю его. - Значит, ты веришь, что когда-нибудь станешь лебедем? - Не то, чтобы верю... Надеюсь, - почесав затылок и утерев последние слезинки, сказал он. - А у него, что, ещё сказки есть? - Конечно! Да ещё какие! Такие сказки, которые ты никогда и вообразить себе не смог бы! Прочитав их, ты поймёшь, почему Ганс Христиан Андерсен был самым настоящим волшебником. - Почему?! - его интерес просто зашкаливал. - А вот я не скажу тебе! - я повернулся к нему лицом. Его заинтересованный взгляд не мог меня не радовать. - Кстати, а тебя-то как зовут? - Меня?.. Ну, вообще, меня никто не зовёт по имени... - А я буду звать! Обещаю. - Ну... Меня зовут Джерард. Сложное имя. Я его раньше не мог выговорить. - Вот как... Ну, значит, Джерард... Пойдём-ка домой, а? - Домой? Это как? Это куда? - Ко мне. Я тебя покормлю, помою, если хочешь. А на утро обязательно принесу тебе сказок Андерсена. - Правда? - Правда. Я не вру тебе. Только вылезай оттуда, прошу тебя. - Хорошо... - и он потихоньку, прихрамывая на одну коленку (так как он полз по земле), выбрался-таки из-под платформы. - Только, дядь... Ой, то есть, Христиан... У меня коленка болит, и с моей ногой я не могу долго ходить. Так что нам придётся где-то остаться... Я не... Не дослушав Джерарда, я взял его на руки и понёс. - Эй, чего ты делаешь!? - возмутился он. - Но ты же не можешь идти. Вот я тебе и помогаю. - А ты не кинешь меня на землю? - Я же обещал, что донесу тебя до дома? Обещал. Значит, я должен сдержать своё слово. - А-а-а... - протянул он. - Тогда я, наверное, должен поверить тебе. - Это дело твоё, - усмехнувшись, ответил я. Так мы и шли. Долго-долго. К тому времени, как мы очутились дома, Джерард заснул. Я уложил его на свою постель, сняв с него лохмотья, в которые он был замотан. У него была разбита коленка. С одной стороны, надо бы обработать, а с другой... Он ведь спит. Причём так мило спит. Это детское лицо... Эти глаза... Они за восемь лет видели в сотни раз больше всего, чем я. Чуть привстав, я аккуратно убрал волосы с лица мальчика и укрыл его одеялом, а после вышел из комнаты, погасив свет и закрыв дверь. Будто бы этот мальчик всегда был мне родным. Но... Почему мы так добры лишь к тем, в чьих жилах течёт кровь, похожая на нашу? Мы разве пьём её? Или сверяем с чем-то? Какую роль во взаимоотношениях людей, вообще, играет кровь? Это всего лишь жидкость... Такая же, как вода. Это ведь всё равно, что сказать: "О, у того парня бутылка воды с этикеткой, как моя! Я должен относиться к нему лучше, чем к другим!" Впрочем, разумеется, родные - это святое... С этим я спорить не буду. Но мне казалось, что сейчас роднее этого мальчика у меня никого нет. А у него - подавно. Совсем один. В огромном жестоком мире. Инвалид. Хуже, наверное, и не придумаешь.