Под сердцем

Майки лежит на кровати в своей комнате и играет с Кланком одной рукой, стараясь не особо шевелить второй, лежащей чуть в стороне. Рана не настолько глубока, чтобы о ней переживать, но она перевязана и не кровоточит больше так сильно, как в первое время. Майки рассеяно думает о том, что вообще произошло. Как так могло вообще случиться? Всё было тихо, потом появились эти чёртовы пришельцы, потом к ним попал их брат, потом выяснилось, что эти твари – боже – изнасиловали его, изменили его тело каким-то особым ядом, оставив разбираться со всеми вытекающими самостоятельно, без помощи тех, кто в этом виноват, потом Бишоп, роды, последствия… Майки чувствует почти потребность в том, чтобы уничтожить источник главных проблем Рафа (и его тоже, в общем-то) на данный момент. И замирает вдруг. А дети? Раф отдаст их? Принесёт их тому, кто чуть не лишил его жизни? Носитель нунчак хмурится, не до конца уверенный, что знает ответ на этот вопрос, и ещё больше не понимает, почему это его так интересует. Но одно он знает точно – за брата он переживает, хоть тому сейчас ничего и не грозит. Немного злясь на себя за эти глупости и собственную неординарность, Майки порывисто подкладывает руки под голову и тихо шипит, чуть морщась, потому что подбородком попал прямо в рану. Мелкая, не опасная, не серьёзная, а мерзкая какая! - Майки? – Донателло ходит тихо, а при желании – совершенно беззвучно, и сейчас Майки не уверен, что слышал его шаги. И он не уверен, должен ли он радоваться ли тому факту, что Донни пришёл к нему, или бояться этого, и ведь не просто так пришёл. Вот сейчас он холодно взглянет на него и скажет, что ничего больше нет. Ни ночей, проведённых в его объятиях, ни вкусного кофе, какого Майки не делал никогда, ни улыбок втихаря, ни доверия и общих тайн… - Да, Донни? – Майки лепит улыбку из оставшихся позитивных моментов в его памяти, от которых Донателло тоже захочет отказаться. Весельчак уже видит, как шестоносец садится на стул и убирает из головы воспоминания о том, как они вместе смотрят фильмы и читают комиксы, или, например, как навещают Рафа, хотя это тоже. Собрав все силы, носитель нунчак добавляет: - Я немного занят… - Да, я вижу, - у Донателло внутри быстро разрастается целая Арктика, уничтожая всё, что там было живым. Понимание того, что Майки ему не рад, понижает температуру его ледяных пустошей на пару градусов, и это, наверное, хорошо видно в его глазах. Донателло садится на кровать рядом с младшим и осторожными движениями развязывает повязку на его руке, осматривает рану и отмечает про себя, что если её не обработать, она может и загноиться. Вряд ли Майки это понравится. Кинув короткий взгляд на брата, гений отмечает, что губы у носителя нунчак поджаты, не улыбаются больше, а глаза прикрыты. Донни вздыхает тихо, принимаясь за дело. - Майки, послушай, - с неким удивлением гений чувствует, как напрягается младший, и не знает, от неприязни ли или от страха. – Я не должен был кричать на тебя, извини. Я просто… это было неожиданно. И я понимаю, что это было проявление заботы… панцирь, Майки, просто прости меня. Внутри Майки рушились выстроенные им самим баррикады, по венам разливалось тепло, сердце билось быстрее, а на глаза невольно начали наворачиваться такие не нужные сейчас и вообще слёзы. Донни не хочет прекращать этого, Донни не гонит его, Донни любит и переживает тоже! - Это я виноват, - осторожно отвечает Майки, не до конца веря в свои ощущения, и ему кажется, что Донни сейчас встанет, обвинит его во всём, что случилось за последние два с половиной месяца, скажет, что не хочет его – Майки – видеть и знать вообще, и уйдёт, а потом никак не будет контактировать с ним и вовсе забудет о нём, несмотря на то, что они живут в одном доме. – Я сам всё испортил. Прости меня, Донни, я не хотел, чтобы так было. Донателло неуверенно кладёт руку на шею младшего и, не ощутив сопротивления, легко начинает мять тонкие позвонки под нежной кожей, прикрыв глаза. Этого он боялся – Майки винит себя во всём, а ещё успел много чего напридумывать себе. Донни чувствует, как руки брата обнимают его талию, почти как в самом начале их совместных мгновений. - Ты нужен мне, - шепчет гений, не зная – впервые не зная, – что из этого выйдет. Он не строит догадок, не просчитывает ходы, он просто знает, что в случае с Майки это бессмысленно. И знает ещё, что всё равно бы не додумался до этого, но Майки в ответ целует его, и это вполне в его духе в общем-то. Майки тяжёлый, но у Донателло голова кругом и мурашки по телу, когда младший прижимает его своим телом к кровати. В такие моменты Микеланджело кажется самым настоящим в этом мире, самым реальным, самым крышесносящим, а ещё Донни чувствует биение его сердца в своей груди, и огни перед глазами не желают отступать, и это нормально. Донателло цепляется пальцами за края чужого панциря, притягивая ближе, чтобы не улетел, и держась за него, чтобы не упасть ниже, и хрипло стонет, когда Майки прижимается к нему сильнее, разводя его ноги в стороны. Майки почти не бывает сверху, потому что он не очень опытен и боится сделать что-то не то, но сейчас это немного больно, и это по-настоящему взрывает внутри целую Вселенную. - Майки, - зовёт шестоносец, протягивая руки, когда весельчак выпрямляется, чтобы подготовить его. – Майки, иди ко мне… Упрашивать Майки не нужно, и Донни тихо стонет, когда младший с силой двигает бёдрами, потираясь о него, и крышу сносит обоим. Майки целует его так, будто от этого зависит его жизнь, и Донни отвечает ничуть не менее напористо и жадно, и это гораздо лучше всех тех слов, что они говорили. Майки достаточно сильный, чтобы полностью подчинить себе Донни, но Донни достаточно умный, чтобы заметить за этим то, как сильно скучал Майки, и ему действительно плевать на все синяки, что остаются на его бёдрах, когда Микеланджело сжимает их. Майки ведь делает это не со зла, он хочет показать, насколько Донни дорог ему. Это не одно и то же, поэтому Донни позволит ему это. Ведь он видит. Донни кусает губы, когда Майки растягивает его. Это не больно, Донни видит, как напряжён носитель нунчак, и шепчет ему, чтобы он расслабился, и это помогает, потому что движения младшего становятся мягче и осторожнее, и Донни сам подмахивает ему. И Донни протяжно стонет, выгибаясь, когда Майки наполняет его собой медленными тягучими движениями, и притягивает его к себе ближе, наплевав на несколько неприятные ощущения. Потому что и он, и Майки сейчас живые и настоящие, не прячущиеся под масками шутов и умников, и нечего бояться. Сейчас ничто не имеет значения, кроме любимого существа рядом. Родного, что-то неразборчиво шепчущего голоса, звучащего судорожно в ушах, повторяющего понятно лишь одно – люблю, – и рук, ласкающих пластрон и сжимающих бока и бёдра. Нет ничего важнее сердца, бьющегося в грудной клетке напротив. Микеланджело двигается в своём темпе, и Донни немного сложно подстроиться под него, да он и не пытается в общем-то, он позволяет неопределённости править им и принимает непредсказуемость Майки. Потому что это Майки и, что бы ни случилось, Донателло будет любить его всегда. Уж это он знает наверняка. Донателло откидывает голову назад, стискивая зубы, и жмурит глаза, едва контролируя себя, потому что губы Майки на его шее и плечах, пальцы ласкают его половой орган, и голова кружится нереально. Майки расслаблен, он полностью доверился собственным инстинктам или, может, мыслям, и Донни готов выть – так ему хорошо. Движения Микеланджело окончательно теряются в хаотичном ритме, становятся глубокими и в какой-то степени грубоватыми, и сознание обоих просто плывёт, плавясь от непередаваемых ощущений, и Донни блаженно стонет имя брата, выгибаясь под ним и пачкая его ладонь, пальцы другой руки сжимая своими, переплетая их. Майки кончает следом, глубоко поцеловав гения, и медленно замирает внутри него, наслаждаясь пульсацией, что сжимает его. Перед глазами разводы, воздуха не хватает, но губы Донни, его объятия, его запах и сам он – всё, что нужно Майки для того, чтобы жить. Он осторожно опускается рядом с шестоносцем, не выпуская его руки из своей, и пытается отдышаться, как это делает сам Донни. Сердце бьётся спокойнее, но стоит только вспомнить, по какой причине сейчас гений здесь, начинает биться тревожно. - Ты… - голос у Майки хриплый и немного глухой, и он вынужден прочистить горло и облизать губы, потому что очень жарко. – Ты всё ещё злишься? Майки искренне надеется, что это не последнее их совместное воспоминание, которое будут помнить только они вдвоём. И поджимает губы, видя, как хмурится Донни, приходя в себя окончательно. - Даже не думай, - шипит шестоносец, сощурив глаза в гневном подобии, и у Микеланджело целый мир внутри рушится. Донни неожиданно пихает его в пластрон, внезапно нависает сверху, и Майки даже готов к тому, что сейчас шестоносец его хорошенько отмутузит, и поражённо распахивает глаза, когда вместо удара чувствует губы Донни на своих. Отвечает он неуверенно, но ему значительно лучше. Донателло прерывает поцелуй осторожно, облизывая губы, и, смотря в глаза брата, выдаёт: - А теперь, пожалуй, да. - Ах, ты! – Майки опрокидывает его на панцирь, прижимая к кровати собственным телом, и сердце бешено бухает в его груди, когда он с глупой улыбкой смотрит на смеющегося Донни, и позволяет ему притянуть его к себе ближе, и целует его сам. И Донни наслаждается моментом, думая о том, что потерять контроль или, того лучше, себя в руках Микеланджело не так уж и плохо. И доверяет ему своё сердце, подставляя шею под поцелуи.