Под сердцем

Искать Рафаэля становится почти традицией, потому что тот каждый раз, как только в логове все отвлекаются от своих дел и занимаются детьми, он куда-то пропадает. Чаще всего ещё не ночует в комнате, в которой они теперь спят с Лео на одной совместной кровати (на самом деле они просто сдвинули две и теперь живут там почти как настоящие молодожёны), а где-то за пределами дома вообще. Лео не был бы Лео, если бы не знал, где может быть саеносец. Лео отлично знает все места, где тот может быть, и знает также, что их ничуть не меньше, чем у него самого. Меченосец и сам часто исчезает на парочку часов, чтобы прийти в себя и по возможности помедитировать, потому что в логове это сделать практически невозможно. С появлением детей там стало слишком оживлённо и очень шумно, и если раньше главным источником слишком сильных звуковых вибраций был непосредственно Майки, которого они ещё могли как-то усмирить, то сейчас таких вот источников стало шесть. И справиться с ними весьма сложно. Лео с лёгкой улыбкой вспоминает каждого малыша отдельно. Самый старший из них – Рейнольд (братья и все остальные зовут его Реем) – храбрый малый и, несмотря на свой возраст, довольно мудрый, рассудительный и ответственный. Лео прикидывает, что лидером в случае чего станет именно этот малыш, так как задатки ведущего у него уже развиты очень хорошо. Рейнольд часто выгораживает братьев и защищает младших, если вдруг кто-то из мутантов начинает читать нравоучения. Лео тихо гордится им, а ещё гордится Донателло, потому что малыш проводит с ним почти всё своё время, интересуясь и изучая, читая книги, которые Донни выбирает специально для него, и учится писать. Меченосец предполагает, что в их семье растёт второй гений. Второй по старшенству – Фестер. Гармоничный малый, ни с кем не ругающийся, ни на кого не кричащий, почти ничего не ломающий. Этот милый ребёнок любит растения, книги, часто танцует (причём движения его танцев преимущественно плавные и перетекающие из одного в другое), всегда внимательно слушает, что говорит ему Лео, задаёт ему какие-либо вопросы. Лео узнаёт в нём себя-маленького, а это в свою очередь умиляет всё больше. Он не стал бы навязывать малышу свои мысли и принципы, но тот настаивает на том, чтобы Лео обучил его. И Лео начинает с простых приёмов и гимнастики, параллельно обучая его Бусидо. Он верит, чувствует, что малыш справится с ношей, что сможет присматривать с братьями и помогать Рейнольду, когда будет тяжко. У него большое сердце. Третьим является малыш Бенджамин – тёплый и энергичный мальчуган, до ужаса похожий на Рафа, с которым проводит почти всё время, у которого учится всему, правда, саеносец не очень спешит учить его, говоря о том, что у детей должно быть детство. И Лео знает, что Раф желает хорошего детства каждому из своих детей. И учит малыша самому необходимому, чтобы в случае чего они не остались совершенно беззащитными. Больше всего в этом ребёнке Лео любит улыбку, которой тот делится, когда кому-то из братьев плохо. Бенни очень любит саеносца. Наверное, сильнее всех остальных. Пятый общается больше всего с Майки, являясь самым младшим из их пятёрки, самым открытым и светлым. Они вместе бороздят просторы комиксов, гоняют на скейтборде (Майки выглядел очень и очень милым, обучая малыша просто стоять на доске, а потом легонько подталкивая его и страхуя, чтобы тот не свалился и не ушибся, при этом нунчаконосец подбадривал его и веселил, когда тот расстраивался), едят пиццу (хотя изначально малыши ели исключительно рыбу), издеваются над Рафом и вообще носятся по всему убежищу, громя всё на своём пути. Улыбчивый и вечно позитивный Майки нашёл своё отражение в маленьком и таком же открытом Квентине, с которым они срастутся скоро. Лео прыснул тихо. И закрыл глаза, вспоминая четвёртого из пятёрки. Они назвали его Виджеем. Малыш был общительным, всегда был везде и всюду, общаясь со всеми сразу, помогая и подбадривая. Ни с кем конкретно не проводя много времени, он являлся связующим звеном между братьями, не позволяя им распасться на единичные крупицы. Он тот, кто будто бы своим видом говорил: “Эй, вы в курсе, что мы должны быть вместе?”. Братья его слушали. Лео опасался, что он будет сторониться их, жаждать единения, считать себя изгоем или чего-нибудь в этом духе. Но нет, Джей не ограждал себя невидимыми стенами, считая себя частью семьи. И каждый в ней давал ему ясно понять, что любит его и всегда рад видеть. Лео улыбнулся тепло, прислонившись плечом к стене. В полумраке комнаты сидел Раф. Он держал голову прямо, но глаза его были закрыты, лицо спокойно. В руках у него было склеенное руками Донни из разбитых скорлупок яйцо, а рядом, положив голову на колени отца, спал Бенни. Рафаэль услышал Лео, но не спешил поворачиваться к нему, лишь кивнул слегка, как бы здороваясь и говоря, что рад видеть его. А почувствовав руки Лео на своих плечах сзади, откинул голову назад, прижимаясь щекой к его щеке, и тихо вздохнул. Раф положил одну руку ему на колено, слегка сжав, поцеловал в висок, не открывая глаз, и Лео опустил голову на его плечо. Так было хорошо. Так было спокойно. Так было нужно и правильно. Так, как должно быть. - Не думал найти тебя здесь, - признаётся Лео, не отводя взгляда с фотографии, на которой двенадцать малышей спят, обнявшись между собой. Рафаэль уложил ребят так, будто они на самом деле всего лишь легли и уснули, подарив свои жизни им, чтобы жили и помнили. Фотография его рук дело, и Лео честно не понимает, зачем делать себе больнее каждый раз, хотя ему тоже грустно по этому поводу. Он знает, насколько плохо саеносцу. И ему вряд ли лучше самому. Фотография – это память. - Я не думал идти сюда, - отвечает Рафаэль, по-прежнему не открывая глаз. Он не нуждается в них и хочет лишь, чтобы всё было хорошо. Изображение в рамке отчетливо запечатлелось под его веками, и он не уверен, что забудет его когда-нибудь. Он считает это напоминанием о том, что едва не совершил ошибку, и о том, что не смог сберечь после, всё равно оступившись. Он винит себя. Эта вина будет с ним всегда, что бы там ни говорил Лео, или Донни, или Майки, или сами дети. Лео тихо вздыхает, гладя Бенни по голове мягко, бережно, и улыбается чуть шире, когда тот обнимает темперамента, прижимаясь пухловатой щекой к нему. Эти детишки такие безобидные и беззащитные по сути своей, но на самом деле – он-то знает, он-то помнит (например, как однажды, буквально пару дней назад, Квентин ранил плавником Бенджамина, оказавшегося рядом в тот момент, когда тот, увлечённо жестикулируя, задел брата и неплохо распорол ему плечо. Лео тогда ругался (не со злости, просто очень волновался), конечно, помогая перебинтовать рану младшего, говорил, что нужно быть осторожнее, но в то же время был удивлён) – они способны постоять за себя и без всех этих приёмов ниндзя и медитаций. Лео вспоминает про рану Бенни не зря. Он смотрит на его руку, касается её своей, проверяя, нет ли опухоли или не нарывает ли. Но бинт был сухим и под собой никаких дефектов не прятал. - Их тела способны перенести многие яды. А яд в их плавниках толком не сформировался, так что пока он не смертелен, - пояснил Раф, видя непонимающий и взволнованный взгляд лидера. Тот посмотрел на саеносца, поджав губы. Раф знает много про Аквиатов, пожалуй, даже слишком много. И темперамент объясняет это тем, что видел… сны. Сны мутные и яркие, понятные и ни о чём, и за каждую прожитую ночь узнавал какие-то новые подробности из жизни внеземной и прекрасной расы. Он рассказывает Лео про войну между расой Аквиатов и других инопланетян, которым нужны были союзники, которым не понравился отказ от сотрудничества, которые уничтожили их планету и убили Прародительницу. Он рассказывает о том, что корабль спасшихся Аквиатов потерпел крушение, столкнувшись с метеором, и рассказывает о том, как он упал сюда, на Землю, в ту самую реку, в которой они и были обнаружены. Он рассказывает про неудачные попытки возродить род или хотя бы продолжить его, рассказывает про яд принца, способный изменить организм носителя, рассказывает о том, что этот яд – благословение Прародительницы в последний путь. Лео слушает молча и внимательно. Перед его глазами множество картинок сменяют другие, влекутся за немного срывающимся и сипящим голосом темперамента, подчинённые ему, и складываются в нужные образы сами, подчиняя и меченосца тоже. А потом мечник просто крепко обнимает брата и утыкается носом в его плечо, закрыв глаза, чтобы ничего больше не видеть. Только вот образы не отпускают его, не хотят оставлять, маячат за закрытыми веками, словно выжженные в сетчатке. Руки Рафаэля будут обнимать его и мягко гладить по плечам и панцирю, а потом просто прижмут к груди и всё. Они долго лежат, ни о чём не говоря больше, но о чём-то думая, каждый о своём, и просто находятся вместе в этот момент, который делят на двоих так, как воздух, как боль, как местечко под сердцем. Потом внезапно в комнату, потирая глаз, зайдёт малыш Квентин и, зевая, залезет к Рафу на колени, обняв его за шею. Саеносец обнимет его свободной рукой и прижмёт к себе, легко улыбаясь, и ему станет чуточку полегче, потому что третья часть его сердца здесь. Он знает, конечно, что с младшим поколением всё хорошо, что они спят в соседней комнате, в которой раньше жил Лео (сам он и Раф тоже перебрались в комнату Сплинтера, так как тот сказал, что жить будет в домике Джонса, пока они будут строить новый по схемам Донателло, которыми шестоносец поделился с О’Нилл). Но так ему спокойнее намного, так он не тревожится, что в дом могут проникнуть ещё какие-нибудь твари, на которых не сработает система безопасности, и он не успеет прийти на помощь своим малышам. Раф не сентиментален, нет, и даже не нежный. Он просто живой и эти дети – его дети, его с Лео. И каким бы он ни был идиотом и сорвиголовой, а семья для него всегда будет на первом и самом важном месте, какие бы трения не возникали там у них. И их будет ещё очень много, этих трений – пусть. Они переживут, примут это, научатся. И в следующий раз учтут свои ошибки и попытаются их избежать. Когда в комнате появляются остальные малютки, взрослые мутанты немного удивляются, наверное, так же, как и дети. Последних в эту комнату не пускали (в бывшую комнату Рафа), но удивляются они даже не тому факту, что их не выгоняют отсюда и не ругаются на них. Они все будто чувствуют то самое единство, чувствуют себя одним целым и нерушимым. Раф знает, что это чувство не оставит его, и даже не потому, что между ним и детьми есть своя особая связь, а потому, что они – семья. Именно в этот момент саеносец чувствует себя прекрасно. Все тревоги далеко на заднем плане, беспокоиться не о чем, и он чувствует некую свободу, которую дарит ему присутствие самых дорогих и близких ему существ (о Донни и Майки он не забывает, нет, просто им сейчас не до них, а ещё Раф и так знает, что младшие братья будут рядом всегда). Засыпает Рафаэль с лёгкой улыбкой на губах и спокойным выражением лица. И впервые за это время высыпается, не видя очередного кошмарного сна про уничтожение и порабощение расы Аквиатов, подаренного в виде этакого бонуса плюсом к мутации этими инопланетянами. С утра Микеланджело влетит в комнату Донателло с оглушающим топотом и грохотом, что-то снеся у себя на пути. Шестоносца он найдёт сидящим на кровати, зажавшегося в угол и укутанного в одеяло, поджавшего под себя ноги, и все плохие мысли, касающиеся пополнения в семье, заменятся тревожными мыслями-вспышками о том, что с Донни что-то опять не так. Гений лишь улыбнётся неловко, объясняя, что просто замёрз, пока думал, и уснул случайно. Майки укусит его за щёку, чтобы не пугал так больше, и крепко обнимет, поджав губы в тонкую полоску. Он молчит, но шестоносец прекрасно знает, как младший переживал. Потом он спросит, зачем нунчаконосец пришёл, а, глянув на часы, удивится ещё больше, потому что времени очень мало и вряд ли даже люди Нью-Йорка проснулись. Обладатель солнечной улыбки скажет, что дети пропали. Они будут искать их по всему дому, потом по канализации, переберут все места, где маленькие могут быть, навестят Кожеголового, вылезут на поверхность и немного пробегутся по крышам, выискивая серо-голубые силуэты. А потом по возвращении домой Донни заглянет в комнату Рафа, чтобы проверить, всё ли там хорошо, и тихо выругается на себя потому, что не додумался прийти сюда сразу, ведь очевидно же было! Он слегка улыбнётся проснувшемуся Лео, видя сонную улыбку в ответ, и закроет за собой дверь. И Майки, стоящий за спиной шестоносца, успеет увидеть двух взрослых мутантов в окружении пятерых маленьких инопланетных малюток, мирно спящих и запутавшихся в конечностях. Донни обнимет нунчаконосца за плечи и потянет его на кухню, припоминая о горячем шоколаде, который младший где-то прятал. Майки лишь наиграно возмутится, мол, никакой личной жизни, всё от братьев прятать приходится, потом подозрительно прищурится, предполагая, что запасы этого напитка божьего уничтожались шестоносцем, на что последний молча покажет в сторону комнаты Рафа и скрестит пальцы. Майки прищурится сильнее, проговорит скрипящим голосом, что со старшим поговорит отдельно, а после подхватит гения на руки и бегом направится на кухню, поняв, что шоколада им хочется обоим. Они будут сидеть на кухне до полного рассвета, пока не придут старшие и маленькие детки. Майки тут же объявит на Лео обидку за такое обращение с его личными вещами, получит за глупости от Рафа и будет громко наиграно рыдать в пластрон Квентина, завывая, мол, никто его не любит, и глянет на Донни, показавшему ему кулак с самым устрашающе-спокойным выражением лица, на которое только был способен. А потом нунчаконосцу в знак извинения придётся приготовить горячий шоколад на всю семью. Но он совсем не будет против. Для семьи ничего не жалко. Спасибо, что были со мной, ребята! Без вас я бы точно не дописала эту работу, вы очень помогли мне своими комментариями, восхитительными артами и анализом поведения ребят, я даже для себя кое-что поняла и учту в следующий раз (если он будет). Концовка, наверное, не очень подходит, стоило бы подумать, но тут главное не перегрузить, я думаю. Так что пусть на такой вот мирной ноте закончится это всё. Приятно было с вами работать. Спасибо вам за вашу помощь.