Прольётся ласковый дождь

Дин и в самом деле больше не засыпает, но это ничего. Он чувствует себя более чем хорошо, да и всё равно у него сегодня выходной, так что пошло бы оно к чёрту. Он встаёт с рассветом (не то чтобы было видно, как взошло солнце — это можно понять только по приобретающим светло-серые оттенки облакам), надевает чистую одежду и собирает в охапку ту, что была на нём, и ещё один грязный комплект. Сегодня день стирки, если он правильно помнит. Выходя из дома, Дин бросает взгляд на матрас, где спит как убитый Кастиэль. Хорошо. Один чёрт знает, насколько ему это было нужно. Дин секунду завидует Кастиэлю, а потом закрывает дверь, идёт примерно с минуту и оставляет грязное бельё в бывшем солярии, теперь освобождённом ото всего, что могло сойти за светильники, и заполненном бельевыми корзинами. Дин даже не морщится от запаха — нельзя впустую тратить мыло, и вещи стираются раз в неделю. Оставив свою грязную одежду в корзине — потом о ней позаботится дежурный по стирке, — Дин видит, что Сэм собирается уезжать, и подходит к воротам лагеря. Дин снова обсуждает детали с Сэмом, кивает остальным отправляющимся на вылазку и стоит возле ограждения, наблюдая за отъездом группы. Потом он идёт к бывшему административному центру оздоровительного курорта — теперь там столовая. К счастью, ещё слишком рано для большинства обитателей лагеря. Дин почти никогда не пользуется своими привилегиями, как парня-на-котором-держится-всё-это-место, но этим утром поступает иначе, потому что сейчас ему нужно больше еды и, наверное, не только стандартный завтрак. Быстро переговорив с Эллен, которая раньше держала собственный бар, да и вообще отлично готовит — наверняка лучше всех в округе, — Дин возвращается в свою хижину с двумя небольшими пакетами хлопьев, полным кофейником и половиной батончика тёмного шоколада. Обычно он берёт один пакет и чашку кофе, и уж точно не на вынос. Ну или как в эти дни можно назвать еду, которую берёшь с собой. Он ставит всё на стол (где хранит свою собственную кружку — из теперь безнадёжно выщербленного фарфора, но всё же), наливает себе кофе, открывает пакет с хлопьями, а затем, высыпав всё содержимое в ладонь, запихивает в рот и проглатывает одним движением, практически не жуя. Вот так и проходит завтрак. Дин рассматривает висящую на стене карту, понимая, что для следующей вылазки нужно будет разработать новый маршрут — такова жизнь, — а потом выглядывает в окно. В небе висит блёклое солнце — ну или оно должно быть таким, поскольку облака сейчас почти ослепительно белые, а вся земля вокруг лагеря кажется покрытой слоем пепла. Он различает костры в отдалении. Ни единого растения, но прошло уже не меньше полутора лет, с тех пор как он видел хоть одно в округе. Ничего удивительного. На секунду Дин замирает, услышав шуршание со стороны постели. Он оборачивается и видит, что Кастиэль проснулся и теперь сидит на матрасе, завёрнутый в простыни и одеяла. Дин бы даже посчитал это милым, если бы им не предстоял очень серьезный разговор и если бы речь не шла о парне, пережившем жуткую травму. — Доброе утро, — бормочет Дин, наливая оставшийся напиток в выданную ему Эллен пластиковую чашку, а потом подтаскивает стул к самому матрасу и протягивает кофе Кастиэлю. — Что… — Завтрак. Надеюсь, кофе тебе нравится чёрный, потому что сахара теперь особо не сыщешь. Вот, — говорит Дин, бросая пакет с хлопьями на матрас рядом с Кастиэлем, — остальное. Попозже смогу раздобыть ещё что-нибудь, но на один раз это всё, так что я бы посоветовал тебе поторопиться, иначе я сам всё съем. Дин чуть ли не потрясённо наблюдает, как Кастиэль залпом выпивает кофе — а ведь тот был ещё горячим и горло наверняка жёг, как сука. Дин встаёт, чтобы принести шоколад со стола, а вернувшись видит лежащий на полу уже пустой пакет из-под хлопьев. Видимо, желудок Кастиэля вполне сможет удержать пищу. — Ого. Когда ты последний раз что-нибудь ел? Кастиэль смотрит на него, а потом, пожав плечами, качает головой. — Не знаю. Может, неделю назад. Вроде бы это был чёрствый хлеб. Не уверен, что смогу точно вспомнить. «Господи», — снова думает Дин, хотя ему совсем не следовало удивляться. Обычная картина. Блядь, да он полторы недели ничего не ел, когда началась гражданская война, но, опять же, у Дина была соответствующая подготовка, и вся еда, которую им только удавалось найти, отходила Сэму, потому что тот к такому был непривычен. И что-то Дину подсказывает, что сидящий напротив парень в этом от Сэма не слишком отличается. — Ну, тогда, думаю, можешь съесть это. К чёрту, ты точно должен это съесть. Здесь не так уж и много, и мне пришлось торговаться, чтобы его раздобыть, так что помедленнее, ладно? Он протягивает батончик, и Кастиэль машинально берёт его, но Дин замечает, как у того начинают дрожать руки при осознании, что это такое. Кастиэль смотрит на шоколад так, словно… словно он какой-то бедняга, несколько дней бродивший по пустыне и вдруг обнаруживший оазис. Ладно, шоколад это роскошь, но не настолько же. Блядь, у них в лагере пятнадцать детей, и все они получают по шоколадке раз в месяц, если дела идут плохо, и раз в два месяца, если очень плохо, так что… А потом Кастиэль протягивает её обратно. — Что? — Не… не надо тратить его на меня. Серьезно, это было более чем… Дин качает головой. Пусть даже это действительно очень печально, ещё он вроде как восхищается этим парнем. В таком состоянии нужно обладать недюжинной силой воли, чтобы отказаться даже от самого дурацкого удовольствия. — Ответ отрицательный. Мне шоколад всё равно не нравится, и тебе правда нужно запихнуть в себя хоть какие-то калории, скелет ходячий. Давай же, просто возьми. Не бог весть какое сокровище, серьёзно. Кастиэль всё же берёт шоколадку. Он отламывает кусочек и кладёт его в рот. Что ж, если его лицо в этот миг не приобретает блаженное выражение, то Дин даже не знает, что это такое было. Однако, длится это не слишком долго, Кастиэль больше смотрит в пол, чем на Дина, а потом проглатывает сладость и начинает говорить. — Это… это самый добрый поступок, что для меня делали за… всю мою жизнь, кажется, — шепчет Кастиэль, и теперь Дину до чёртиков хочется всё знать, потому что, ну серьёзно же, это сущая ерунда, это даже меньше, чем сделал бы Бобби, случись ему подобрать Кастиэля (на самом деле, Бобби наверняка застрелил бы ту троицу на месте, теперь Дин жалеет, что сам этого не сделал), и просто… — Эй. Не хочу давить и всё такое, ежу понятно, что тебе это не нужно, но мне необходимо придумать, что сказать, когда кто-нибудь начнёт задавать вопросы. А это, боюсь, случится довольно скоро. — О. Конечно. Я понимаю. Что… что тебе нужно знать? — спрашивает Кастиэль, откусывая ещё один болезненно маленький кусочек. — Что-то вроде того, откуда ты, кто ты и что можешь делать. Не самые простые вопросы, но да, это минимум. — Ну, полагаю, это и не самые сложные. Ладно. По поводу первого, я из… я жил в Флагстаффе. — Ты из Аризоны? Боже. — А что, там… — Ничего. Я просто, гм, всегда хотел съездить посмотреть Большой Каньон, да так и не удалось. — Ну вот, какого чёрта Дин рассказывает это Кастиэлю? Безусловно, это не жизненно важная информация. Да и Дину вообще не свойственно делиться случайными мыслями с совершенно незнакомыми людьми, особенно когда речь идёт о том, что знают, наверное, только Сэм да Бобби. Может, ещё Джо — дочь Эллен. Дин не помнит, говорил ли ей. — Неважно, сомневаюсь, что он теперь вообще существует. Или что там всё ещё есть на что посмотреть. Так ты говорил?.. — Ну, я там не был со времён… с первых бомб. Мы сбежали после лос-анджелесской бомбы. По поводу второго вопроса… ну, моё имя ты знаешь. Ты наверняка задумывался, почему оно… скажем так, не слишком распространённое. — Э-э-э, признаюсь, задумывался. — Так обычно и происходит. Что ж, я был первым рождённым в семье мальчиком. И третьим из девяти детей. — Девяти?! — Да, девяти. Моя семья была… есть… я был… мы принадлежали небольшой церкви, на тот момент очень действенной в нашей местности. В городе и ближайших окрестностях. Хотя нет, ещё и в целом по штату и, полагаю, прихожанами были даже несколько людей не из Аризоны, но не в том суть. Мой дядя был там священником. Я был рождён в четверг. Кастиэль — ангел четверга. Так что… «Небольшой церкви?» — думает Дин, а потом понимает, что это означает строгое воспитание. Действительно строгое. Он только надеется, что парень не окажется религиозным фанатиком, но поскольку до сих пор тот не проявил ни единого признака сумасшествия, Дин пока просто послушает. — Так или иначе, не буду нагружать тебя историей своей жизни до две тысячи шестого. Всё равно до того времени она была не особо интересной. И всё же… мой отец умер, когда мне было четырнадцать, и тогда мы переехали к дяде и его семье, но это практически единственное, о чём стоит упомянуть. Я любил свою семью, они любили меня, единственной проблемой в моём отношении, если судить по словам дяди, было то, что я, видимо, задавал слишком много вопросов во время обсуждений в воскресной школе, но не более того. До две тысячи шестого. Тогда мне было двадцать четыре, и дядя сказал, что я могу провести какое-то время вне города, чтобы поехать с миссией в Финикс. До того момента я ведь никуда не уезжал, ни разу. Миссия в смысле, знаешь, стучаться в двери и раздавать листовки. Дин снова кивает и не говорит ничего по поводу того, что до Ирака всегда вежливо спроваживал религиозных миссионеров, а после просто орал им убираться куда подальше. Он не выносил разговоров о религии, как и людей, предлагающих ему шанс спасти свою душу. Дин подозревает, что он её давным-давно проебал, так что наверняка уже далеко ушёл от искупления. Всё равно он не особо верил во всё это, с тех пор как много лет назад мысленно проставил галочку в графе «атеизм», но не в том суть. — И там… мы поехали вдвоём — я и мой друг. Мы близко дружили довольно долго, лет десять или около того. Пару месяцев жили вместе в одной квартире, пока… думаю, ты бы сказал «распространяя слово». Это было… странно. Мне казалось, что иногда он смотрел на меня чаще, чем это строго уместно, но я не возражал. Странно. На самом деле я даже хотел, чтобы он продолжал. Мне было приятно, в то время как я должен был испытывать отвращение от одного лишь мысли, что он может интересоваться мной в этом плане. Но, я отошёл от темы. Важно только то, что в какой-то момент я был уверен, что он заинтересован, и что, пусть даже я довольно долго пытался всё отрицать, мне это тоже импонирует, и… за неделю до Рождества, когда мы должны были возвращаться домой, я сдался и поцеловал его. Я бы точно уверен, что он… — Ты ошибся, да? Кастиэль, откусив ещё шоколада, кивает. — Опущу детали. Двадцать четвёртого января все вокруг ещё продолжали обсуждать, какое наказание будет для меня подобающим… Я думал… видишь лишь, я любил его. Действительно любил. Осознав это, я целую неделю хотел просто исчезнуть и умереть от стыда. В какой-то момент я прекратил думать об этом и попытался просто чувствовать и… я был счастлив рядом с ним и хотел, чтобы он чувствовал то же самое, и… знаешь, я думал, что если Бог так сильно любит всех нас, с чего ему ненавидеть меня за любовь к кому-то ещё? Дин снова мысленно соглашается с ним и облегчённо выдыхает. Точно, не фанатик. — А потом началась война. Мама сказала, что неважно, насколько гадким было моё поведение, всем нам стоит держаться вместе до конца войны, потому что, в конце концов, мы все ещё были семьёй, и от каждого была польза. Не все были с ней согласны, но всё равно решили, что это будет наилучшим вариантом. В общем, мы оставались на месте до тех пор, пока на Лос-Анджелес не сбросили ту бомбу. Я был кем-то вроде чужака, но всё же, я оставался с ними. Затем — после бомбы — какие-то люди из Нью-Мексико захватили весь штат, и нам пришлось бежать. Кастиэль откусывает ещё шоколада и с добрую минуту его смакует, прежде чем продолжить. — Я просто… с того момента всё полетело в тартарары. Я помню только, что мы много шли, много спорили и много прятались. Мы не могли сражаться — ни у кого не было пистолета, да и хоть каких-то навыков стрельбы, — поэтому мы либо прятались у каких-то людей, либо старались идти днём по заброшенным местам. Мы собирали всю возможную еду. К счастью, кто бы там ни атаковал штат, они редко делали это в дневное время. — Да. Я помню даже слишком хорошо… — Почему, что ты тогда делал? — Сидел здесь в ночное время, выбирался из лагеря в дневное и нападал в основном на людей из грёбаной Небраски, которые прятались в заброшенных амбарах. Кастиэль просто кивает, и Дин не мешает ему продолжать. — Я правда не знаю, как нам удавалось скрываться всё это время. Я знаю только, что всегда так и было. Я шёл с ними, но они едва разговаривали со мной, и мне не один раз приходила в голову мысль соврать, сказать, что я раскаиваюсь, но на самом деле этого не было и… я не был воспитан врать. Особенно своей семье. Так или иначе, помнишь ту неделю после заключения перемирия, когда никто ещё не знал, что оно и впрямь настало? Дин кивает. Он помнит. Скверное было дело, и поскольку рассказал ему об этом Бобби, Дин даже не знал точно, как всё осуществилось, за исключением того, что где-то в Иллинойсе собралась кучка людей, живших в лагерях куда больше его собственного. — Именно тогда всё произошло. Или, во всяком случае, узнал я о перемирии месяц спустя, но, думаю, тогда уже всё было решено. Мы все прятались в заброшенном амбаре где-то неподалёку от Топеки, я был снаружи: спорил с дядей, одной из моих кузин и парой двоюродных братьев — всё по тому же поводу. Я правда не понимаю, почему всё это продолжало кого-то волновать, особенно учитывая, что последние шесть месяцев я всё-таки приносил пользу, все могли бы вести себя более-менее нормально, и тогда наши отношения вернулись бы к изначальному состоянию. Мы были довольно далеко от амбара, потому что никто не хотел, чтобы находившиеся в нем услышали разговор, хотя и не сказать, чтобы кто-то не знал, что происходит. И… полагаю, те самые твои друзья из Небраски заметили амбар, поняли, что он не служит базой их сторонникам, и забросили внутрь гранату. — Они… ты имеешь в виду… — Все мертвы. За исключением нас. Это было шесть месяцев назад. Дин замечает, что голос Кастиэля начал дрожать и что шоколад тает всё быстрее. — Они… ну, кто-то сказал, что это всё моя вина, потому что если бы я не был тем, кто я есть, мы бы хотя бы умерли все вместе и… это я тоже опущу. Так или иначе. Они оставили меня там. — Оставили тебя там?! — Да. Ну, один из них пытался вступиться за меня, но конечного итога это не меняет. И… я просто… бродил вокруг. В смысле, когда остаёшься в одиночестве, прятаться гораздо проще, как и красть еду и так далее. А поскольку люди, как я полагаю, узнали о перемирии, шансы на то, что кто-то меня пристрелит, уменьшились. Естественно, я был осторожен. В конце концов я оказался в Лоуренсе. Большой город, и я подумал, что на какое-то время смогу там затаиться. Я встретил… там я встретил Анну. Ту… Кастиэль вздрагивает и поплотнее натягивает одеяло на плечи. Он выглядит таким несчастным, что кажется, будто в любую секунду может слететь с катушек. Но потом Кастиэль делает пару глубоких вдохов, снова откусывает от шоколадки и в конце концов успокаивается. — Ту девушку, да? — Да. Она тоже была одна и, в отличие от меня, знала, как пользоваться оружием и уже какое-то время вполне успешно выживала в Лоуренсе. Может, она чувствовала себя одиноко или вроде того, но она сказала, что я могу остаться с ней. Я тогда прятался в каком-то пустующем подвале, у неё было кое-что из еды, а я уже несколько дней как ничего не ел и… вот. Так всё и получилось. Какое-то время всё было хорошо. Она была милой девушкой, хорошо ориентировалась на местности, была настолько добра, насколько вообще может быть добр человек, который полгода занимался отстрелом людей из окна номера отеля, в котором мы обосновались. Отель тогда еле стоял, но в конечном счёте был не так уж и плох. Так было до того дня примерно неделю назад, когда мы отправились в место, где она вроде как видела какие-то коробки с консервами. Та же мысль посетила и тех троих. Мы им были не чета. Чёрт, я даже ударить не успел того, кто меня вырубил. Они заперли нас в подвале того здания, напротив которого ты и нашёл меня… нас… неважно. Нам давали немного воды, не более того. Знаешь, оказалось, что они придумали особенный способ отпраздновать годовщину. Она была так слаба, когда её вытащили наружу и… — он прерывается на полуслове, голос звучит сдавленно. Дин понимает, что Кастиэль не сможет закончить это предложение. Да и шоколад к этому моменту уже закончился. — А потом пришёл ты. Повисает молчание, и Дину хочется кого-нибудь убить. Чёрт, у него из всей семьи остался один человек, и, безусловно, Дин бы не задумываясь умер за него. Сама мысль о том, чтобы вот так прогнать Сэма, заставляет всё внутри сжиматься самым неприятным образом, и Дину просто хочется узнать, что за идиот вообще смог бы… Господи. Точно идиот. — Насчёт того, что я могу делать… ну, я совершенно не умею стрелять, зато прилично готовлю, могу убираться или стирать, да что угодно в том же духе, и… Прежде чем взять академический отпуск ради миссии в Финиксе, я потихоньку учился преподавать. Но, боюсь, в этом никакой пользы нет. — Погоди, — говорит Дин, вспоминая разговор двухнедельной давности. — Что преподавать? Старшая школа? Колледж? — Не совсем. Если бы всё было так, дядя наверняка даже одобрил бы. — А он не одобрял? — Он ожидал, что я пойду по его стопам. Ведь я был первенцем и всё такое. Но если бы я преподавал в колледже, он бы не говорил, что я занимаюсь чем-то совсем не своего уровня. — Так что это было? — Средняя школа. История, если точнее. Одна из моих сестёр говорила, что я мазохист. В любом случае, думаю, это не особо полезное умение, так что я соглашусь на всё, что понадобится. Дин не может ушам своим поверить. — Знаешь, это может быть полезно. Кастиэль смотрит на него каким-то непостижимо очаровательным образом, вот только учитывая всё то, что он рассказал десять минут назад, это скорее душераздирающее, нежели очаровательное зрелище. — Слушай, это значит, что ты помнишь только все даты Первой гражданской войны, или же ты ещё и шаришь, э-э-э, не знаю, в простейшей математике? Потому что, видишь ли, у нас тут пятнадцать детей. От пяти до двенадцати лет, если я никого не забыл. В любом случае, все они либо уже много лет не были в школе, либо не ходили туда вообще, а ни у кого здесь нет соответствующей подготовки. Думаю, поначалу кто-то пытался заняться обучением, но тогда было слишком рано, и никто не думал, что понимание дробных чисел принесёт хоть какую-то пользу, когда люди из четырёх штатов только и хотят, что убить тебя, просто потому что война — это весело. И в этом, полагаю, всё дело. — Дин встаёт и выглядывает в окно. — А сейчас… ну, сейчас перемирие. И это начало. Если честно, я думаю, что ситуация до сих пор со всех сторон херовая, да и вообще какое-то время жизнь и близко не достигнет хотя бы подобия прежней нормы. В любом случае, мы с Сэмом недавно говорили об этом и думаем, что ребятам пойдёт на пользу немного поучиться, вместо того чтобы дни напролёт тренироваться в чёртовой стрельбе по мишеням. Потому что только этим они и занимаются. Клянусь, у нас тут есть парнишка восьми лет, так у него меткость лучше, чем у меня, а я прошёл две войны. Не думаю, что это им на пользу. На самом деле, Сэм пытался поспрашивать народ, но получив пятнадцатый подряд отказ, сдался. Так что да, каковы бы ни были твои знания, им можно найти применение, если всё когда-нибудь вернётся к нормальному порядку вещей. К тому же, я сомневаюсь, что хоть у одного из тех, кто действительно ходил в школу до того, как начался весь этот кавардак, сохранились какие-то знания. — То есть ты смог бы… — Я смогу тебя устроить, да. Родители тех, у кого они ещё остались, должны оценить, а тем, у кого родителей нет, тоже будет полезно. Их всего пятеро, они живут с другими людьми, у которых есть дети. Мы стараемся. Ты уверен, что сможешь этим заняться? Если спросить большую часть местных, не хотят ли они вернуться к своей прежней работе, какой бы она ни была, они наверняка психанут. — Я… думаю, смогу. В основном потому что… это вроде как мой… защитный механизм. — В каком смысле? — Думаю, тебе не нужно объяснять, что значит жить в своём худшем кошмаре. Да? — Да, это точно. — Так вот, когда у меня появлялось свободное время… а поскольку никто кроме пары моих сестёр — бывших на тот момент слишком юными, чтобы понимать, что происходит — со мной не разговаривал, то свободного времени у меня было предостаточно… я просто обдумывал это. Теоретически. Представлял, что однажды всё это закончится, у нас будет какое-то подобие свободного штата, мы снова выстроим свою систему, или наилучшую альтернативу, а я буду добровольцем и просто… я часами мысленно обучал бесполезным знаниям воображаемый безликий класс, который к тому же не обязательно был в этом заинтересован. Это довольно дико, но всё же. Позволяло держать себя в руках. Так что… думаю, у меня получится. Только если дашь мне какое-то время — не уверен, что смогу начать прямо завтра… понимаешь. Дин кивает, одновременно отвечая и на просьбу, и на сказанное Кастиэлем — он понимает даже слишком хорошо. У него тоже есть собственный защитный механизм на случай, когда происходящее становится слишком тяжело переносить. В Ираке он при первой возможности усаживался в каком-нибудь тихом месте и представлял, будто снова оказался Лоуренсе, будто пришёл из собственной автомастерской в свой двухэтажный дом, где его ждала девушка, с которой у него были счастливые отношения. Сэм поселился бы где-то неподалёку и стал очень успешным юристом. Но это было до Третьей мировой, а потом картинка сменилась на окружённый деревьями лагерь, возвращение туда без переживания за перемирие или отсутствие такового, потому что война закончилась. Угу, Дин прекрасно адаптировал свои ожидания. В некотором оцепенении он бросает взгляд на серую пустыню за окном, когда Кастиэль снова заговаривает. — Я просто… поверить не могу, что… — В чём дело? — Дин поворачивается и видит, что одеяла упали с плеч всё так же сидящего на матрасе Кастиэля. Дин вспоминает, что наверняка нужно позвать кого-то осмотреть ноги парня, и, чёрт, ему самому придётся это сделать, потому что их врач уехал вместе с Сэмом (глупо, конечно, но вылазка довольно важная, и людей нужно как можно больше), но Кастиэль кажется поражённым. — Это… ну, знаешь. Я довольно много спорил в воскресной школе, но люди говорили мне, что за всю свою жизнь не встречали человека с такой верой. Они наверняка преувеличивали, но тем не менее. Мысль ты понял. — Да. И?.. — После две тысячи шестого я… в общем, я никому и никогда не говорил, хотя не то чтобы рядом был хоть кто-то желающий послушать, но я начал думать об этом. Обо всём. О моей церкви, о Боге, о том, чего от меня ожидали, а чего — нет… и в какой-то момент я пришёл к заключению: если правдиво утверждение о том, что Бог любит всех нас, то неверным было что-то из того, чему меня учили. Я всегда думал, понимаешь, что если в человеке есть вера, с ним случается хорошее. Что если вера есть, то вознаграждение не обязательно приходит только на Небесах. Какое-то время я верил в это. Просто думал, что однажды это поймут и все остальные. Так было до второй войны. Я просто… думаю, где-то по пути я прекратил в это верить. Не похоже, чтобы со мной случалось хоть что-то хорошее, да? Или с моей семьёй. Или с миром. Всё становилось только хуже. Шесть месяцев назад я перестал. Молиться, я имею в виду. Но… однажды я всё же помолился в последний раз — когда те люди вытащили меня и Анну из подвала. Я просто подумал что-то вроде «если ты действительно существуешь, тогда, пожалуйста, докажи это сейчас». И… я знаю, это скорее всего совпадение, но тогда пришёл ты и увёз меня оттуда, предложил крышу над головой и шанс заслужить её любимой работой. Я… это хорошее. И оно случилось. И, возможно… в общем. Вот. Дин понимает, к чему клонит Кастиэль. Действительно понимает, пусть даже он всю свою жизнь был атеистом, особенно последнее время. Но он кое-что знает о вере. Он бросал гранаты рядом с всё ещё стоящими на ногах людьми, в основном потому что это было единственным, что не давало ему окончательно сойти с ума, и он думает, что не может особо расстраиваться, если ему удалось вернуть Кастиэлю хоть немного веры. Возможно. Даже если Дин и не являет собой ничего вроде знака свыше — это уж точно, — и да, всё дело в счастливой случайности, но он видит, насколько отчаянно Кастиэль хочет снова поверить, и кто Дин такой, чтобы отказать ему в этом? — Ну, пока не соберёшься обращать детей в фанатиков, — шутит Дин, и вот губы Кастиэля снова трогает намёк на улыбку. — О, не думаю, что вообще буду упоминать религию. Сперва бы пересмотреть собственные убеждения. Но даже если я решу, что был прав, сомневаюсь, что моя церковь когда-либо примет меня обратно. Если она вообще ещё существует. Единственным уроком, который я вынес из всего этого, стало то, что человека не нужно учить религии, он должен сам её найти. — Сомневаюсь, что с твоей церковью всё в порядке. Ладно, слушай, я бы сказал, что вместо теологии нам стоит позаботится о более насущных проблемах. Например, проверить твои ноги — уверен, они наверняка пиздец как болят, — познакомить тебя с Чаком, который, как заведующий хозяйством, является чуть ли не единственным человеком, которого точно захочется иметь на своей стороне, отвести тебя в душ, а потом, возможно, представить Эллен тебя во всём твоём тощем великолепии и убедить её выдать дополнительную порцию. Что не станет проблемой: наверняка ты в итоге пробудишь в ней материнский инстинкт, который вроде как сдох, когда она осознала, что её дочь может убить троих людей выстрелом в голову прежде, чем те успеют выстрелить в неё. Тебя можно было бы слегка подстричь. А пока будешь мыться, я найду тебе одежду — запасы моей чистой подошли к концу. — Я не… — Ты да, и заткнись. Ты сможешь жить с дополнительными пятнадцатью фунтами, хотя сомневаюсь, что тебе удастся столько набрать, но там будет видно. Потом я просто покажу тебе окрестности, а работать начнёшь, когда сам захочешь. Время — это всё, что у нас есть. Но насчёт другого… в общем, все комнаты всё ещё заняты. — Да. — И… ну, дело в том, что… — А здесь… о, что ж, полагаю, ты ценишь уединение. Прости, думаю, я могу спать снаружи или на кухне, если… — Погоди. То есть, ты не против жить вместе со мной? Кастиэль настоятельно мотает головой. Дин, кажется, состраивает какое-то идиотско-поражённое лицо, потому то Кастиэль снова склоняет голову в той манере, которую Дин определил как признак того, что парень чего-то не понимает. — Нет, вовсе нет. Если ты предпочтёшь… — Нет, я не возражаю против того, чтобы ты остался. Серьёзно. Всё хорошо. Просто… люди обычно не… потому что… и потом те, кто продержался несколько недель… что ж, врать не буду. У меня случаются перепады настроения. Когда это происходит, я могу криками перебудить половину лагеря, но благодаря мне люди всё ещё живы, поэтому все просто игнорируют. А когда у меня плохое настроение, даже собственный брат старается держаться от меня подальше, а ведь он всю жизнь был рядом, так что лучше предупрежу тебя: я не уверен… — Дин. Я не возражаю. Я не имел ничего против прошлой ночью, уверен, и дальше моё мнение не изменится. Честно, ты… в смысле, ты мог бы проехать мимо, или оставить меня там, или отправить своей дорогой, и… я действительно не из тех, кто не распознает дар, получив его. Всё это ничто перед лицом того, что ты сделал для меня, а ведь мы знакомы всего десять часов. Есть что-то такое в том, как Кастиэль спокойно смотрит на него, говорит твёрдо, будто совершенно уверен в своих словах, и это лишает Дина дара речи. Или, возможно, его мозг застопорился на фразе про дар. Блин, впервые, наверное, кто-то применяет ко всему этому такие определения. — Хорошо, тогда, думаю, будем соседями до тех пор, пока… кто знает, — бормочет Дин. Он может поклясться, что Кастиэль в этот момент даже чуточку веселится. — Итак, я не местный врач, но навыков у меня достаточно. Дашь мне осмотреть тебя, Кас? — Конечно. Но… как ты меня назвал? — Ка… гм. — Дин и сам не понял. Сокращение всплыло само по себе. Он обычно со временем даёт людям прозвища, если они ему нравятся и всё такое, но это точно ни разу не происходило спустя полсуток после знакомства. Ну, исключая Сэма, но тут совсем другая история. — Прости. Не знаю, откуда это взялось. Если тебе не… — О, нравится. Или… в общем. Никто и никогда даже не пытался укоротить мое имя, так что всё в порядке. Правда. Дин кивает и достаёт аптечку.

~~~

Как показывает осмотр, никакой угрозы заражения и в помине нет. Дин отводит Кастиэля в душ (да, немалой удачей было обосноваться в месте, где душевых кабин хватает примерно на сорок человек, а ещё то, что среди обитателей лагеря оказались сантехники, которые наладили возможность использовать воду по несколько раз, пропуская через фильтры. Вода не всегда прямо уж горячая, но душевые работают, и Дин думает, что большего и желать нельзя). По дороге он никому не отвечает на вопросы, говоря, что сперва должен всё обсудить с Сэмом. Пока Кастиэль принимает душ, у Дина уходит минут пятнадцать на подбирание ему одежды (в лагере есть ящики для таких случаев, не так уж и много, поскольку люди теперь не брезгуют одеждой покойников, если та приходится впору, но всё равно, кое-что свободное у них есть). В итоге Дин находит джинсы с виду нужного размера и в пристойном состоянии, три пары фланелевых рубашек, несколько футболок и с десяток носков, вроде как подходящих друг другу. Не так уж и много, но всё же и не ничего. Дин выуживает пару ботинок с совпадающим размером, а потом понимает, что на дворе январь, и парень вряд ли сможет разгуливать без куртки. Вот только куртки — штука ценная, очень ценная, и он не видит ни единой свободной, если не считать… Что ж. На самом-то деле, кое-что есть. Старый бежевый тренчкот, который кто-то — скорее всего Чак — прозвал плащом Коломбо, и который никто не соглашается ни носить, ни забрать себе, потому что сидит он странно и не подходит девяносто пяти процентам попытавшихся его напялить людей, не говоря уже о расхожем мнении, что выглядит этот плащ нелепо и действительно не слишком удобен для вылазок и засад. Во всём этом — особенно в последнем пункте — есть смысл. Но Кастиэль в ближайшее время в засаде сидеть не будет, а тёплых свитеров Дин не находит, и это значит, что Кастиэлю понадобится дополнительный слой одежды, и… о, да к чёрту, не похоже, чтобы его новый знакомец особо заморачивался вопросами моды. Дин подхватывает плащ и возвращается к душевым. Оставив на скамье все свои находки за исключением плаща, он ждёт Кастиэля снаружи. Дин знает, что через двадцать минут люди начнут задаваться вопросом, почему плащ пропал со своего обычного места. Раньше тот неким подобием трофея всегда висел на стене в небольшой кладовой. Когда Кастиэль выходит на улицу, выглядя гораздо, гораздо здоровее, чем вчера или даже этим утром, Дин замечает, что одежда большей частью подошла, и протягивает ему плащ, бормоча какие-то извинения насчёт того, что больше ничего не осталось, но Кастиэль и глазом не моргает. Он берёт тренчкот, натягивает на себя и запахивает поплотнее, наверное, потому что его всё ещё знобит и… что ж. Плащ не только идеально по нему садится, что уже достаточно странно, но ещё и есть что-то в том, как Кастиэль выглядит в этой дурацкой шмотке, которая так ему подошла. На Кастиэле плащ и вполовину не так нелеп, как всегда казалось. А ещё Кас выглядит вполне довольным таким облачением, так что… ну, да кому какое дело. Дин подумывает, не провести ли небольшую экскурсию по окрестностям, когда слышит звук приближающихся машин, и это странно — вылазка должна была занять куда больше времени. На то, чтобы доехать до Альмы, уходит примерно час, Сэма с компанией не было три часа, рейд просто не может длиться всего час. Дин говорит Кастиэлю возвращаться в хижину, оставаться на месте и приготовиться к возможной встрече с его братом, а потом идёт к машинам и облегчённо выдыхает, увидев, что вылезающие из салона Сэм и четверо его спутников целы и невредимы. — Какого хера? — спрашивает Дин, когда Сэм подходит к нему. — Был взрыв. То есть, мы добрались до Альмы, и половина города казалась разнесённой ко всем чертям, а остальное держалось на честном слове. Мы проехали через весь город, просто чтобы проверить… но ни единого признака чего-либо. — Ни складов, ничего? — Не-а. Мне жаль, что мы потратили бензин, но там хотя бы было чисто. — Да, я тоже так думаю. Я к тебе вечером зайду, кажется, у меня есть на примете пара мест, которые стоит проверить. — Хорошо. Так, слушай, что насчёт?.. — Кастиэля? Точно. Думаю, я вроде как нашёл, чем ему заняться. Дин вводит Сэма в курс дела, пытаясь ограничиться минимумом информации, потому что это всё же очень личное, и Кастиэль рассказал Дину, а не Дину с Сэмом. Под конец Сэм кривится. — Что, они просто бросили его одного? Уёбки. Серьёзно, как так? Я понимаю, дивный новый мир и всё такое, но как только можно… — Ага. И я так подумал. В общем, помнишь, мы с тобой разговаривали насчёт того, чтобы попытаться снова учить детей? — Помню. Вот только ты знаешь, что никто из наших в жизни не пойдёт на такое сумасшествие, и я больше не спрашивал со времени последних отказов. — Что ж, теперь у нас есть преподаватель-недоучка, специализирующийся на программе средней школы. — Да ты шутишь. — Не-а. — И он помнит хоть что-то из обучения? — Говорит, что провёл немало времени за размышлениями об этом, чтобы не слететь с катушек. Полагаю, ему нужно немного времени, чтобы всё обдумать, и ещё немного, чтобы убедить ребят, что им действительно это нужно, но когда я сказал, что… у него глаза загорелись или типа того. — Так. Слушай, ты не возражаешь, если я с ним поболтаю? — Нет. Я уже предупредил его, что у тебя может возникнуть такое желание. Вперёд. И, да, как закончишь, возвращайся и скажи мне, останутся ли у тебя ещё подозрения, что он лжёт. Сэм приподнимает бровь, но потом отрывисто кивает и идёт прямо к хижине брата. Дин на самом деле не особо беспокоится о том, что там может произойти. Кастиэль кажется вполне обоснованно отгородившимся, и Сэм всё понимает, так что Дин просто подождёт. Перекинувшись парой слов с Джо, явно пребывающей сегодня в хорошем настроении (Дин не шибко много времени проводит за размышлениями о двухнедельном романе полугодовой давности, своём последнем романе, если уж на то пошло — да, причины те же, но так лучше, она ему всё равно кажется кем-то вроде суррогатной сестры), после её ухода Дин начинает размышлять о месте, которое этим утром приметил на карте. Им придется проехать дальше — все окрестности уже разобраны до самого последнего кирпича на складе, — но, может быть, если подобраться поближе к границе, где раньше, если ему правильно помнится, была военная база… Сэм выходит на улицу и, явно ошеломлённый, присоединяется к Дину. — Ну? — Чувак, кажется, я понял, что ты имел в виду. В смысле, насчёт лжи. — Я же говорил. Он просто… вот прямо знаешь, что он говорит правду, да? — Да. Да, именно. Сумасшествие какое-то. Последний раз я видел у человека такой взгляд, когда… даже вспомнить не могу. И, господи, он меня благодарил так, словно это я его задницу спас. Он просто кажется слишком… слишком… — Слишком хорошим для этого мира, да? Сэм кратко кивает, его лицо так и не покинуло офигевшее выражение фанатки, столкнувшейся с кумиром. — Чёрт, да. — Итак, что ещё ты сказал? — Гм, ничего. Я представился, сказал ему, что знаю: вы всё обсудили, что как бы я ни беспокоился, он может остаться. Потому что ты был прав — даже если бы он был бесполезен, не думаю, что хоть у кого-нибудь рука бы поднялась вышвырнуть его отсюда. Стоит ему только посмотреть на человека, и… потом я спросил, где он остановится. Дин уже прямо чует, какой будет концовка. Он уже… — Я спросил, уверен ли он, а он мне сказал, что условия просто отличные, и, опять же, явно при этом не врал. Ещё он сказал, что ты предельно прояснил ситуацию, так что я просто попытался отшутиться и пожелал ему удачи, ведь я с тобой целый грёбаный год в одной кровати спал… эй, не корчи такую рожу. А он сказал, что это всё ничего страшного. Господи боже. Могу поверить, что он действительно хочет преподавать, он разговаривает настолько соответствующе. Всё же Сэм чуть улыбается, и Дин пытается не думать о девушке, с которой водил шашни ещё тогда. Её звали Кэсси, и… что ж, это были не просто шашни, скорее это было нечто серьёзное. Целых три месяца их отношений получалось так, что по тем или иным причинам ни он не оставался у неё на ночь, ни она у него. А потом это произошло. Сэм тогда приехал в Лоуренс (с момента отставки Дина он всегда возвращался на выходные раз в две недели), и у Дина была очень, очень сложная ночь, во время которой Кэсси ушла спать на диван, а на следующее утро спросила у Сэма, почему его брат не принимает лекарства от всего этого. М-да, нахуй, глупые мысли. Он пожимает плечами и надеется лишь, что Сэм не начнёт разглагольствовать на эту тему. К счастью, не начинает. — В общем. Несмотря на все мои беспокойства, он нормально ко мне относится. А если он нормально относится ко мне и к тебе, полагаю, никто и слова не вякнет. К тому же, если ему удаётся носить этот плащ, значит, он и правда нечто совершенно иное. — Сэм, отвали. Там больше ничего не было. — Да-да, конечно. Я бы посоветовал тебе представить его Эллен. Кажется, ему это нужно. — Именно этим сейчас и займусь. Вечером загляну к тебе, чтобы обсудить следующую вылазку. В восемь нормально? — Конечно. Скажу Джесс припасти нам пару бутылок пива, если ей удастся достать их за обедом. — Скажи, — отвечает Дин, прежде чем кивнуть Сэму. Брат кивает в ответ и быстрым шагом удаляется к своей хижине. Дин же подходит к собственному дому, взмахом руки зовёт Кастиэля следовать за ним, и они вместе отправляются прямиком к Эллен. К счастью, как Дин и предполагал, у Эллен мигом просыпается материнский инстинкт, и никто не жалуется по поводу того, что странному новичку достаётся порция, нехило так превышающая обычный рацион, хотя до обеда ещё далеко.

~~~

Этим вечером, вернувшись от Сэма, где они, всё обсудив, решили, что нужно будет выезжать через три дня, Дин обнаруживает, что свет уже выключен, а его новый сосед спит без задних ног. Вот же блядь, за всю свою жизнь он ни с кем кроме Сэма не жил в одной комнате, и вы только посмотрите, до чего всё дошло. Неважно. Он падает на собственный матрас, а спустя два, может три, часа ему начинает сниться более чем привычный ебанутый кошмар, где он обстреливает склад, который на самом деле битком набит психами из Колорадского филиала Национальной Стрелковой Ассоциации, ну или тем, что от неё осталось, затем его сон снова наполняется мирными жителями Ирака, но вдруг его левое плечо сжимает чья-то рука и, легонько встряхнув, выдёргивает его из сна. Дин бормочет какой-то набор звуков, в котором, как он надеется, можно различить слово «спасибо», получает в ответ полуулыбку, которую в почти кромешной темноте едва удаётся различить, а потом Кастиэль отходит, Дин падает головой на подушку, а с его губ слетает облегчённый вздох.

~~~

Спустя три дня от ночи изменений в условиях сна в его хижине Дин, Сэм, Джо, Джесс и ещё один ветеран иракской войны по имени Риса (иногда они с Дином обсуждают это за кружкой пива, но только иногда) рано утром выезжают в сторону той самой военной базы, которая находится слишком близко к границам Небраски, чтобы эту вылазку можно было считать совершенно безопасной. Поездка отнимает весь день, зато они находят оружие, кое-что из боеприпасов, несколько гранат и хренову тучу бутылок с минеральной водой. Всё это хранилось в хорошо скрытом складском помещении, всё остальное было разграблено уже как минимум трижды. Они решают отправляться обратно и забрать всю воду, пусть даже это существенно их замедлит, но теперь чтобы получить питьевую воду, в основном приходится кипятить дождевую, и Дин бы предпочёл какое-то время употреблять что-нибудь не такое. Конечно, эту воду они тоже перекипятят — никогда нельзя быть уверенным на все сто, — но тем не менее. А всё потому что Дин не особо доверяет дождевой воде, пусть даже со времён водородных бомб прошло уже два года. Так что питьевая вода — это роскошь, а дарёному коню в зубы не смотрят. Возвращаются они поздно вечером. Дин до смерти устал, возможно, потому что хоть он и может при желании (которое обычно наличествует) нормально бегать, несмотря на своё почти развороченное колено, проведя целый день на ногах и в загрузке джипа, он понимает, что перенапрягся. Но это неважно. Через два дня они смогут выставить на обмен оружие, так что он просто будет помалкивать и довольствоваться тем, что есть. Помахав Сэму, он возвращается в свою хижину и обнаруживает, что свет горит, бельё на его постели свежее, а на столе стоит пластиковая тарелка, накрытая другой такой же. Дин приподнимает верхнюю и, о да, там обнаруживаются рис и бобы, явно оставшиеся с ужина, да к тому же ещё и до сих пор горячие. Дин берёт пластиковую вилку, лежавшую рядом с тарелкой, усаживается и принимается есть. Спустя пять с половиной минут дверь открывается и в дом возвращается Кастиэль, плотно натягивая плащ вокруг тела. Он замирает на входе, когда видит, что Дин вернулся, но потом входит внутрь и выглядит при этом несколько смущённым. — Привет, — мычит с полным ртом Дин. Чёрт, он такой голодный. — Здравствуй. — Твоих рук дело? — То есть… о. Ну, да. Тебя не было, и… кто-то — я все ещё не знаю имени — ответственный за стирку принёс твои вещи сюда. Я… мне правда нечего было делать, то есть, я поговорил с людьми, и… Чак решил, что ему нужно всем меня представить, дать прочувствовать атмосферу места — по его словам, — в общем, вот. Я знал, что вы вернётесь поздно, и просто подумал, что мог бы это сделать. Я сменил бельё, а вся чистая одежда уже в комоде. И ещё я знал, что ты не вернёшься до темноты, вот и подумал, что стоит отложить тебе порцию. Если… это ничего? Дин может лишь кивнуть, чувствуя себя до странности тронутым. Ладно, может, парень просто пытается каким-то образом отплатить Дину, но Кастиэль, кажется, делал это не из чувства обязательности. Точно нет, учитывая выражение его лица — словно он искренне рад, что Дин оценил его усилия. Что ж. Дин не из тех, кто нос воротит от внезапных подарков судьбы. Он не ждал ни горячей еды, ни чистых простыней. Жаловаться он не будет. Спустя три часа, после того как голова Дина касается подушки, Кастиэль снова его будит.

~~~

Проходят два месяца, и Дину приходится признать: сказать, будто он как минимум не удивлён всем тем, что произошло за это время, было бы величайшей ложью со времён слов Буша о том, что у Ирака где-то спрятано атомное вооружение. Пункт первый: он думал, что, учитывая текущую ситуацию (или во всяком случае учитывая то обстоятельство, что последние несколько новичков в лагере, которые прибыли четыре месяца назад, целых три месяца вписывались в уклад местной жизни), Кастиэль должен будет… ну, может, и не испытывать трудности, но кто-то обязательно начнёт возражать, и что кто-нибудь обязательно скажет, что обучение детей — бесполезная трата времени. И он был в корне неправ. Кажется, парень на всех оказывает тот же эффект, потому что не последовало ни единой жалобы, и в худшем случае всем он просто понравился. Может быть потому, что когда он не занимается своей прямой работой, то помогает практически во всём, что не включает в себя нанесение вреда живым существам. Если его попросить, он с радостью поменяется с человеком сменами в прачечной, или приберётся в столовой, или поможет Чаку с описью на складе, или займётся чем угодно ещё. Дину бы хотелось, чтобы Кастиэль не делал этого, и глазом не моргнув, но тот говорит, что только рад помочь. Да и пожалуйста. Или, может, это всё потому, что Кастиэль — единственный человек, который явно рад быть там, где находится, и людям это нравится. Дину так точно нравится. Суть в том, что Кастиэль просто идеально вписался, и когда он рядом, общее настроение становится немного менее мрачным. Дину хочется думать, что это всё потому, что в лагере достаточно еды, а перемирие продолжается, но это ему только хочется думать. И это при том, что Кастиэль явно ещё борется со своими демонами — Дин замечает, что сосед всё так же держит многое при себе и не любит, когда кто-то его касается, а ещё Дин иногда видит, что Кастиэль перед тем как заснуть, какое-то время таращится в окно. Но Дин никогда ни о чём таком не заговаривает. Пункт второй: парень явно не врал, говоря, что прошёл обучение. У него ушло всего полторы недели, чтобы заявить, что он в порядке и готов начать работать, и ещё две недели, проведённых с детьми, которые были либо основательно потрёпаны, либо практически родились в этой пародии на дивный новый мир, которые даже не слышали о большинстве вещей, которым Дина обучили в сраном детском саду, чтобы убедить их, но он, блин, это сделал. Теперь дети и правда каждое утро идут в комнату с запасной одеждой, и некоторые из них даже кажутся взбудораженными этими переменами, некоторые так и вообще в восторге (те, кто вроде как помнит, что когда-то существовали такие штуковины под названием школа), а остальные просто смиряются с необходимостью. Но теперь Чак начал просить нормальную бумагу, а не туалетную, и он чертовски настойчив в этих своих просьбах. Дин как-то спросил, и Кастиэль с явным самодовольством ответил, что так много раз репетировал всё это в своём воображении, что в конечном счёте всё получилось. И люди, которые имеют дело с детьми на ежедневной основе, действительно рады новому порядку вещей. Кто бы мог подумать. Пункт третий: у самого Дина дела идут вполне терпимо. Не хорошо. Хорошо — чертовски далёкое от истины понятие. Но терпимо. Если он вместе с Сэмом или ещё где пропадает до самой ночи, то по возвращении в свою хижину всегда обнаруживает, что на столе для него оставлена еда, что дом стал куда чище и опрятнее, потому что Кастиэль действительно заботится о поддержании порядка. Каждый раз кое-кто будит Дина до того, как творящееся в его голове окончательно выходит из-под контроля, и Кастиэль ни разу на это не пожаловался. И хотя это нисколько не похоже на жизнь Сэма и Джесс, оказывается довольно приятно возвращаться домой и знать, что кто-то тебя там ждёт — человек, который, если ты спросишь его о том, как прошёл день, всегда сможет рассказать о всякой рутине вроде стирки или о крайне херово прошедшем занятии. Дину необходимо разговаривать о чём-то ещё, кроме вылазок, миссий, защиты и стрельбы. И всё же, во всём остальном улучшений нет. Во всяком случае, во всём остальном нет и ухудшений, но перемирие оно и есть перемирие, не более того (вряд ли все, кто возглавляет лагери выживших в США, смогут поехать в Вашингтон, собраться вместе и официально ратифицировать мир. Во-первых, Дин думает, что таковых лидеров наберётся как минимум по двенадцать в каждом бывшем штате, и это только приведёт к полной неразберихе. Во-вторых, Вашингтон уже больше не существует, да и никому не захочется соваться в радиоактивную зону. В-третьих, нужно было бы клясться на Конституции, а он сомневается, что хоть у кого-нибудь сохранился экземпляр таковой. Ну, Кастиэль наверняка смог бы процитировать её по памяти, но не в том суть). Рутина вгоняет в депрессию. И заставляет беспокоиться. Прежде рутиной было воевать-и-красть, сейчас это только «красть», но Дин боится, что скоро какой-нибудь идиот начнёт палить, а если это произойдёт, он просто не сможет пройти через это в третий раз.

~~~

Однажды к нему подбегает паренёк двенадцати лет. Его зовут Бен, восемь месяцев назад Дин учил его стрелять. Хороший парень — если спросите Дина. И явно держит себя гораздо лучше, чем оба его родителя вместе взятые. В общем, парень просто хочет спросить, почему, когда он ходил в школу раньше, то должен был звать учителей по фамилиям, а теперь единственный имеющийся в наличии учитель не желает называть ученикам свою. Сначала Дину хочется расхохотаться, потому что впервые с две тысячи седьмого года ребёнок спрашивает его о том, что должны спрашивать нормальные дети, а потом понимает, что тоже не имеет ни малейшего понятия. Он говорит Бену, что спросит Кастиэля, и делает это тем же вечером, а тот просто пожимает плечами и говорит, что раз уж его оставили самого по себе, то он просто не чувствует, что использовать собственную фамилию будет уместно. Дин чувствует потребность кого-нибудь убить, но не поддаётся этому своему стремлению и на следующий день говорит Бену, что Кастиэля не заботят условности. В ответ он получает «хорошо, тогда он ещё круче». Что ж, он будет проклят.