Прольётся ласковый дождь

Это происходит за неделю до того, что раньше считалось Рождеством. Дин приходит домой, вернувшись с собрания лидеров близлежащих лагерей, которое случается раз в месяц. Ещё был разговор с Бобби, из которого Дин даже не знает, что и вынести. Ну и пусть, что всё дело не совсем в нем. Он застаёт Каса за раскладыванием вещей в комоде (и да. Два месяца, и теперь он даже мысленно зовёт его Касом. Он настолько под каблуком, как Сэм любит говорить при каждом удобном и не очень случае, и Джесс даже поддерживает, чтоб их обоих черти взяли, но знаете что? Ему это вроде как даже нравится). То, что Кас замечает, что с Дином что-то то, стоит только их взглядам встретиться, немало говорит о его способностях к наблюдению. — Дин? Что-то не так? — Не совсем. Просто, твоего дядю случайно не Захарией зовут? — спрашивает Дин, поглядывая на содержимое комода, но не в силах окончательно отвести взгляд от Кастиэля. — И откуда тебе это известно? — спрашивает Кас, кажущийся невероятно удивлённым. — Я сегодня разговаривал с Бобби. — Он не знает? — Конечно, знает. Но не в нём дело. Дело в том, что… он сказал, что как-то разговаривал о нас с кем-то ещё в лагере, а другой парень, которого они подобрали где-то с год назад, остановился и попросил повторить имена. Оказывается, он заявляет, что приходится родственником тебе, или кому-то по имени Кастиэль, а я не думаю, что вас таких настолько много. Он, гм, хочет с тобой поговорить. Если что, он сказал, что собирается приехать в Лоуренс за продовольствием на следующей неделе. Если хочешь, можешь поехать со мной. Кас тяжело опускается на кровать, уткнувшись лицом в ладони и внезапно напрягаясь всем телом. Не прямо как в январе, но тоже ничего хорошего. Дин бы хотел знать, какие тут нужны слова, но он не знает. С одной стороны, если этот чувак всё обдумал и собирается наладить отношения, тогда Дину хочется, чтобы у Каса это было, но он понимает: есть вероятность того, что если в этом всё дело… — Я просто поверить не могу, что он захотел. — Что? — Поговорить со мной. Дин, с тех пор как он всё узнал, ничего кроме презрения я от него не видел. — Может, он понял, что был неправ. Лучше поздно, чем никогда, так ведь? Просто, если думаешь, что можешь захотеть… Его локоть подцепляют и тянут вниз, Дин оказывается сидящим на матрасе рядом с Касом, который смотрит на него с явной решимостью. И, чёрт подери, хватка у него очень крепкая, почти причиняет боль. — Я поеду с тобой. И хотя я думаю, что это вряд ли закончится хорошо, мне стоит с ним поговорить. Я… я хочу узнать, выжил ли кто-нибудь ещё. Из тех, кто не умер в Топеке. А если выжили, возможно, если мы сможем всё наладить, то у меня с плеч упадёт немалый груз, но если ты думаешь, что я когда-нибудь смогу отказаться от всего этого, от тебя, тогда подумай ещё раз. — Но… то есть, я знаю, что это значит. Если выжил кто-то ещё, и они правда поняли, что лучше вам всем будет держаться вместе… я бы не имел ничего против, если бы ты… — Тогда я буду рад навещать их раз неделю в лагере твоего друга. Не более того. Что ж. Дину очень нравится, когда Кас такой решительный.

~~~

Дин прекрасно видит, что Кас начинает дёргаться, когда они едут в сторону Лоуренса. Всю поездку напряжение возрастает, и Дин не упускает, что Кас терзает несчастную пуговицу на своём плаще — вероятно, чтобы держать руки занятыми. От их лагеря есть всего одна дорога к Лоуренсу — та самая, по которой он ехал в тот январский день. И, несмотря на уверенность, что Кас уже по большей части всё это пережил, Дин не может винить его за минимальный психоз или попытки утонуть в собственном тренче. Дин сжимает колено Каса, прежде чем положить руку обратно на руль, и Кас облегчённо выдыхает. Когда они выбираются из машины, на месте встречи уже стоят четверо: Бобби, Руфус из ближнего к границе лагеря, ещё один парень по имени Дэниел — практически сосед Бобби, а лысый мужик, на вид лет пятидесяти-шестидесяти, должно быть, дядя Каса. Больше никого нет. К тому же, до боли очевидно, что Кас тут единственный человек без оружия. Дин надеется, что всё пройдёт мирно, но, опять же, ни у кого здесь нет причины вести себя плохо. Отношения между ним и Касом давно не секрет, во всяком случае, не на территории, где люди хорошо его знают, и это, наверняка, к лучшему, потому что ему не приходится ничего объяснять, да и вопросов никто не задаёт. — Держись ближе, — шепчет Дин, прежде чем пожать руки Руфусу и Дэниелу. Потом он приобнимает Бобби, и тот обращает всё своё внимание на Кастиэля. — Итак, наконец-то встретились, да? Кас сглатывает и кивает, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Ну, Дин думает, что, наверное, стоило сказать Бобби выбросить эту отвратительную бейсболку с грёбаной свиньёй. Кас протягивает руку, явно для вежливого рукопожатия. Бобби отвечает, а потом, быстро смерив его взглядом, смотрит на Дина и с cилой хлопает беднягу по плечу. Что? — Итак, ты мне кажешься вполне себе ничего. Рад познакомиться. И спасибо, что присматриваешь за этим идиотом, уверен, работёнка не из лёгких. — Бобби, я стою прямо тут, если ты не… — Сынок, заткнись и давай всё обсудим. Тогда Руфус и Дэниел начнут собираться, а эти двое смогут поговорить, или что ещё им там нужно сделать. Дин кивает, и они начинают привычные переговоры. Господи, он бы предпочёл обмениваться только с Бобби, но на самом деле это невозможно, так что полчаса проходит за торгами. У него есть оружие, но Руфус, очевидно, не думает, что этого достаточно для обмена на пенициллин, и Дину приходится накинуть кое-что из алкоголя, который он надеялся сохранить, но им действительно нужны лекарства — особенно в это время года, — так что он идёт на сделку. Далее, у него есть немного свободного топлива, но хрена с два он согласится отдать его за консервированные бобы, и только после того как Бобби его поддерживает и говорит, что такой обмен — лажа, Дэниел соглашается накинуть немного бумаги, пару пачек сигарет и коробку верхней одежды. Пока Руфус и Дэниел ведут какие-то свои споры, Дин с Бобби примерно за две минуты улаживают всё, что нужно было уладить (Дин предлагает одеяла, Бобби в ответ отдаёт несколько фунтов сахара и одежду), и всё это время он не может не присматривать за Касом, который время от времени поглядывает на Захарию, который время от времени бросает взгляд на Каса. Это сводит с ума. Обо всём договорившись, Бобби отходит к двум другим лидерам лагерей и говорит, что начнёт разгружать и загружать машины, и Дину остаётся только поблагодарить его. Он собирается быть рядом, когда случится этот разговор, к тому же ещё и потому что — привет-привет — у нас тут проблемка с оружием. — Твоё присутствие необходимо? — первое, что спрашивает Захария, когда Дин подходит ближе. Кас тоже приближается к дяде, но при этом с явным облегчением замечает намерения Дина. Теперь, получив возможность нормально рассмотреть Захарию, Дин решает, что парень выглядит не особо весёлым. У него лицо какого-то богатенького телевизионного продюсера, ну, какими бы они ни были раньше. А может и нет, забудьте, Захария выглядит как банкир того определённого рода, что обводят вокруг пальца старушек, продавая им страховые полисы, которые им не только не нужны, но ещё и не по карману. Дин довольно давно не видел банкиров, но тем не менее. Так или иначе, ничего хорошего от него явно не светит, но Захария — всё, что осталось от семьи Каса, и Дин так просто не сдастся. В конце концов, выбирать можно друзей, не родственников. — Боюсь, что так, но я могу немного отойти, если ты думаешь, что это действительно необходимо, — отвечает Дин, борясь с желанием прибавить в конце обращение «козёл». Он переглядывается с Касом, а потом и в самом деле немного отходит и поворачивается к ним правым боком. Он всё равно будет кое-что слышать, но не шибко много, и знает, что Кас это заметил. Дин просто держится достаточно близко, чтобы приглядывать за происходящим и выстрелить, если что-то случится. — Давно не виделись, — слабо слышит он на заднем фоне. Прозвучало приглушённо, словно говорящий был куда дальше. Видимо, Захария. Его голос почти бодрый. Хорошо ему, если может найти в себе силы чувствовать бодрость. — Не по моему выбору, — тихо отвечает Кас, и Дин едва разбирает слова. — Правда, не по твоему. Однако вижу, выглядишь ты хорошо. Даже если, судя по всему, не приобрёл никаких полезных навыков. В этот момент Дин понимает, что этот козёл здесь не для налаживания отношений. Он видит, как Кас глубоко вдыхает и смотрит на дробовик в руках Захарии. Такое ощущение, будто Кас не совсем уверен, что всё это не галлюцинация, но потом он качает головой и игнорирует последнюю реплику. — А что насчёт Майкла и… — Они мертвы. Дин бросает взгляд на Каса и видит, как тот кривится. Проклятье. Ещё раз, с чего он вообще согласился отойти? — А значит, остались только мы с тобой. — Как… как это… — Я не думаю, что ты вправе спрашивать, Кастиэль, ведь это ты у нас явно хорошо живёшь. Дин это слышит, и хотя слова звучат глухо, как в тумане, они явно пропитаны ядом. — Даже не пытайся свалить это на меня, — отвечает Кастиэль, его голос звучит ровно, уверенно и решительно, и Дин чувствует самую настоящую гордость. — Я бы никогда не покинул вас, если бы вы не решили, что мне лучше быть где-нибудь ещё. И это решил ты, Майкл пытался возразить, если помнишь. Я вот помню. И если и есть что-то, чего мне хочется сейчас, так это иметь возможность поблагодарить его. Я не просил тебя вытаскивать меня наружу той ночью, я не просил твоего презрения, и не я решил разойтись. Именно ты всегда распоряжался. Не пытайся свалить вину на меня, потому что если я чему и научился с тех пор, как всё произошло, так это тому, что я тут ни при чём. — Ого, да ты с тех пор яйца отрастил. Хотя и явно недостаточно большие, чтобы защищать себя самостоятельно. — Не в том суть. Я прекрасно устроился и без этого, — отвечает Кас, снова взглянув на дробовик. — Скажи, что тебе нужно. Я надеялся, что ты хотел встретиться, чтобы начать всё заново, но, похоже, этого не будет. Всё в порядке, на самом деле я не думал, что это произойдёт. Но я хотел узнать об остальных, и теперь знаю. Так что просто скажи. Может, это станет для тебя сюрпризом, но у меня своя жизнь, и прямо сейчас я бы предпочёл к ней вернуться. — Ну, именно поэтому я и хотел тебя увидеть. Честно, думал, что ты и неделю не протянешь, и, видит Бог, если бы так и получилось, тебе же было бы лучше. Теперь кривится Дин. Если бы не негласное правило никого не убивать во время торговли, он бы уже застрелил этого мудака. — А потом я узнаю, что из четырнадцати человек ты единственный всё ещё жив. И это после всего, что ты сделал? Позволь сказать, я был удивлён. Просто хотел лично убедиться. — Вот только я ничего не сделал. — О, ещё как сделал. Начиная с того, что опозорил нас всех, и… — Ты всё цепляешься за это? Разве… разве это всё ещё имеет какое-то значение? Ты хоть понял, что произошло? Просто… ты же не можешь на полном серьёзе верить, что сейчас мой выбор значит гораздо больше всего. Я… правда не могу поверить. Знаешь. Я верил какое-то время. То есть, верил, что я позор для семьи. — Верил? — Больше нет. — Почему? Думаешь, что твоя драгоценная жизнь хоть что-то меняет? — Можешь смеяться, сколько влезет, но ты даже представить себе не можешь, как я тогда страдал. Или можешь, но это хотя бы было твоё решение. Или как я страдаю прямо сейчас. Или как сильно я хотел бы со всеми попрощаться. Я правда думал, что Он отвергнул меня. Но я здесь, у меня есть куда больше, чем я когда-либо надеялся получить, и за это я каждую секунду благодарен. Если бы Он действительно ненавидел меня так сильно, как ты утверждаешь, тогда меня бы здесь даже не было, чтобы вести эту беседу. — Так ты благодарен, потому что завёл интрижку с парнем, который, как я слышал в самом начале, был на грани нервного срыва? Если так посмотреть, Ка… Вот тогда Дин прекращает притворяться, будто не слушает. До этого момента всё касалось только Каса, но теперь обвинения приобрели личностную окраску, и Захария резко замолкает, когда Дин вихрем врывается обратно в разыгрываемую сценку. Кас выглядит так, словно хочет оказаться где угодно, только не здесь, и Дин знает, что это скоро произойдёт. Ему тоже не особо хочется тут находиться. — Ты сказал, что отойдёшь, — говорит выглядящий не шибко довольным Захария. — Ага, я и отошёл. Я даже повернулся к вам той стороной, с которой почти ничего не слышу, но, боюсь, ты говорил слишком громко. Итак, я не дам тебе в морду прямо здесь и сейчас только потому, что ты всё ещё его родственник, а ещё потому что вон те трое парней надерут мне задницу и будут правы. Правила есть правила. На самом деле, тебе стоит радоваться, что я придерживаюсь правил, когда таковые есть. Но, позволь мне кое-что прояснить. Во-первых, сейчас я прямо-таки цвету и пахну, и даже если год назад я был далеко не в лучшей форме, никакой нервный срыв и близко не маячил. — Ладно, может, это и не совсем правда, поскольку он и сам думает, что был близок, но сейчас не место и не время, чтобы вдаваться в подробности. У него никогда не было срывов, а остальное неважно. — Во-вторых, я не завожу интрижек. Никогда не заводил, но даже если бы так оно и было, я бы бросил это неблагодарное дело задолго до того, как началась вся эта поебень. В-третьих, я прямо-таки лицензированный атеист и, в отличие от нашего общего знакомого, не думаю, что кто-то там наверху действительно присматривает за мной — или за нами, — но если там кто и есть, тогда, если я всё правильно вижу, ты в корне неправ. — На что ты намекаешь? — Тебе не кажется немного странным, что он единственный, кто из вас выжил, при том что обозначенный кое-кто срать на него хотел? И если ты так Ему нравишься, то почему ты теперь сам по себе? К тому же, ты только что выбросил в окошко единственный шанс на то, чтобы наладить отношения со своим последним живым родственником, и, серьёзно, мои поздравления. Очень умно, если спросишь моего мнения. Если там наверху кто и есть, я определённо думаю, что его любят гораздо больше, чем тебя, или, может, они пытаются показать тебе, что ты просрал всё и вся и просто этого не понимаешь. А ещё, возможно, меня там тоже любят. — Вот уж сомневаюсь, что Ему нравишься ты. Откуда такие мысли? — выплёвывает Захария, хотя Дин видит, что попал в яблочко. Он спокойно оскаливается в своей лучшей ухмылке и готовится сделать контрольный выстрел. — О, знаешь, я же встретил твоего племянника. И в этом отношении мне вроде как нужно поблагодарить тебя, потому что этого никогда не случилось бы, если бы не твои… действия, скажем так. И всё же, хочешь знать моё мнение? Потому что больше всего я беспокоюсь, что мы все сами блядь по себе, и если в этом дело, тогда мне и ему — нам обоим — выпал шанс, и мы, чёрт подери, им воспользовались, в то время как ты просто всё проебал, и с этим дерьмом тебе придётся разбираться одному. Приятного дня, — заканчивает он, прежде чем взглянуть себе за спину. Кас там, смотрит на него с каким-то благоговением. Дин просто подхватывает его под локоть, а потом, получив согласный кивок, тащит его подальше, оставив позади хватающего ртом воздух идиота. Так ему и надо. — Слушай, мне нужно помочь с разгрузкой. Можешь подождать меня в машине? — тихо спрашивает Дин, когда они отходят достаточно далеко. Кас кивает и забирается на пассажирское сидение, Дин медленно вдыхает и направляется к Бобби, чтобы предложить свою помощь. — Как всё прошло? — спрашивает Бобби, передавая Дину коробку, полную пакетов с сахаром. — Полнейшая катастрофа, — честно отвечает Дин. Бобби вздыхает. — Так и подумал. В смысле, парень тот ещё козёл, но человека так просто не выкинешь. И он тоже потерял семью, так что какого чёрта. Даже если, судя по моим наблюдениям, он чертовски мало сделал для того, чтобы сберечь их. Наверное, именно поэтому он пиздец как злится, когда видит, что у кого-то ещё получилось гораздо лучше. Дин хмыкает. — В твоих словах есть смысл. И, полагаю, ты и правда не можешь — в смысле, вышвырнуть его, — да тебе и не стоит. Может, он чему-то научится. Просто не давай ему пускаться в проповеди. — Сынок, когда он заявил, что был проповедником, я ему перво-наперво сказал, что он, в ту же секунду, как вздумает этим заняться, пойдёт прочь. Дин сдерживает смех, когда представляет эту сценку. Он немало заплатил бы, чтобы это увидеть. — Эй. Я слышал кое-что из сказанного. Вот уж правда, дерьма в нём выше крыши, и он понятия не имеет о том, как нужно себя вести. Не бери в голову. То есть, он чуть в обморок не упал, когда застал двух парней целующимися за домом, и мне пришлось сказать ему, чтобы завалил, потому что решать всё равно мне. Что бы там ни происходило между вами двумя, кто угодно за милю разглядит, что это не глупость какая-то. И я должен согласиться с твоим братом, тебе это на пользу. Что бы это ни означало. — Спасибо, — тихо бормочет Дин, и это всё, что ему нужно было услышать.

~~~

Кас ничего не говорит и не смотрит в его сторону, когда Дин забирается в машину. Он молча заводит двигатель и пытается придумать, что сказать, но это не так уж и просто, потому что ну что после такого скажешь? Но это до тех пор, пока они не оказываются в каком-то забытом богом совершенно пустом месте между лагерем и Лоуренсом (и место это, к счастью, слишком далеко, чтобы кто-то мог устроить тут засаду, но и недостаточно близко к лагерю, чтобы считать его абсолютно безопасным), именно тогда Дин замечает, как дрожат плечи Каса, и как тот пытается заглушить плащом тихие звуки. А потом он понимает, что за всё время с самого января не видел, чтобы Кас плакал, ни разу. Ну, он понимает, что у всех есть свои пределы, и, честно, ещё удивительно, что Кас так долго продержался. Дин останавливает машину и протягивает руку, мягко сжимает плечо Каса, ощущая под пальцами ткань плаща. Кас наполовину разворачивается, не мигая смотрит на лежащую перед ними пустошь. И да, он плачет, даже не пытается остановиться. — Прости. Я… надеялся, что всё пройдёт, прежде чем мы вернёмся в лагерь, и, возможно, я смог бы избавить тебя от этого, но, похоже… я просто… не знаю, что со всем этим делать. — В каком смысле? — Я никогда… я понимаю, что… я ведь думал, что это всё не навсегда. Что однажды мы с ними снова встретимся, и будем вести себя как минимум корректно. Или что им захочется снова меня увидеть. А теперь он единственный, кто остался, и я… у меня никогда не будет возможности снова с ними увидеться, он достаточно ясно дал понять, что и сам не хочет этого… просто всё кончено, и… не могу с собой справиться. Просто не могу… Дин тянет ручной тормоз и глушит двигатель. — Дин, ты с ума сошёл? Нельзя здесь останавливаться, мы тут как на ладони. — Ага, и сейчас пока светло, и никто и никогда не забредает настолько далеко. Залазь сюда. — Что? — Я сказал: залазь. Знаю, неудобно, но, как ты и подметил, мы у чёрта на куличках, а заднее сиденье забито всяким дерьмом. На какую-то секунду Дину кажется, будто что-то из пафосных речей того идиота могло в итоге возыметь какой-то эффект, но в следующий момент Кас неловко перебирается через коробку передач, и вот он уже в руках Дина. Да, это пиздец как неудобно, но Дин просто отодвигает сиденье как можно дальше. Разве не забавно, что в итоге он делает для Каса всё то же самое, что уже делал однажды? Нет, он думает, что не забавно, а потом начинает осторожно пропускать волосы Каса между пальцев. Он правда не может сделать чего-то большего, как и не может найти слов, но, возможно, этого достаточно. К тому же, при следующей встрече с этим дебилом-дядюшкой, если таковая состоится, Дин ему как минимум врежет. Он смотрит на небеса перед собой, и они всё того же странного, жуткого краснеющего за облаками оттенка, из-за которого кажется, словно из них сочится кровь. И он так это ненавидит, что даже не смешно. Он сосредотачивается на том, чтобы прижать Каса ближе. В какой-то момент тот шмыгает носом, и дрожь сходит на нет, но Дин даже не думает спустить всё на тормозах. — Эй, ты же знаешь, что он мешок с дерьмом, да? — Это… смотря с какой стороны посмотреть, — слышится где-то рядом с его плечом, и Дин рад, что по голосу Каса не скажешь, будто он в корне не согласен. — Мне жаль. И его тоже. Особенно его. Он не знает, что упускает, но… это его личные половые проблемы. Не твои, не мои. — Ну, раз ты так считаешь… Кас поднимает голову и, кажется, в его голосе слышны полушутливые нотки, но Дин не упускает ни единого намёка, а потом просто берёт Каса за подбородок — как можно более осторожно, — и целует его. Дин правда старается не заходить дальше поцелуя, но в этот раз Кас перехватывает инициативу, и происходящее становится совершено не целомудренным, учитывая, что уже через десять секунд язык Кастиэля пытается разделить губы Дина. И тот позволяет, и вот они уже целуются так, словно Кастиэль изголодался по этому. И даже если Дин ощущает привкус соли — ему наплевать, он просто отвечает на поцелуй, как только может. Кас стонет ему в рот, и это почти неприлично, насколько Дин от этого заводится. Да и не сказать, чтобы Кас хоть как-то облегчал положение, поскольку его руки пытаются дотронуться везде, докуда только получается дотянуться. Дин пробирается ладонями под плащ и рубашку Каса, притягивает его ближе, надавив на поясницу. К этому моменту они уже без особой деликатности — не то чтобы кому-то было до этого дело — начинают тереться друг о друга, а потом до Дина доходит, что они в грёбаной машине посреди грёбаного нигде, а ещё они оба просто невероятно возбуждены. Ему не удаётся сдержать смех, и тогда Кас следует его примеру, хотя наверняка смеётся только потому, что смеётся Дин. И хотя Кас пока в расстроенных чувствах — даже если у него слегка покрасневшие глаза, а на щеках видны дорожки слёз, — кажется, будто он уже в норме, и Дин смеётся только сильнее. — Что… — спрашивает Кас, качая головой. — Господи, мы лапаем друг друга в грёбаной машине. В последний раз я таким занимался лет в семнадцать, и самой страшной проблемой было то, что нас могли застукать копы. — Ну, я никогда не имел удовольствия заниматься всем этим в машине, но соглашусь, что, возможно, нам… Дин! И не говорите, что Дин Винчестер не принимает вызов. Именно так думает Дин, расстёгивая молнию на джинсах Каса и медленно стягивая их вниз. Он старается не слишком раздевать его, потому что чертовски холодно, да и не нужно особо обнажаться. — Ну, я уже лет сто не имел удовольствия делать что-то настолько рискованное. Ну, рискованное из того рода, что не подразумевает вооружённую засаду. Так что, почему бы и нет? — Ох… Боже, Дин, ты… совсем с ума сошёл, но… о, боже! — Ты правда не можешь прекратить это говорить даже сейчас, да? — спрашивает Дин и устраивает Каса в относительном удобном положении, одной рукой придерживая его за плечи, а вторую положив ему на член и медленно поглаживая. — И я знаю, что безумен. Но разве это не является одной из самых весомых причин, почему я настолько тебе нравлюсь? — шепчет он, но Кас явно за гранью беспокойства о том, что ему говорят, зато предельно сосредоточен на том, что с ним делают. А ему отдрачивают ещё быстрее. А потом ещё быстрее, пальцы Дина касаются правильных мест, и, знаете ли, кроме того что Дин в этом неплохо поднаторел, ещё он точно знает, что именно успешнее всего доведёт Каса до грани. За четыре месяца он всё прекрасно изучил. Дин ухмыляется, когда Кас утыкается лбом ему в плечо и шепчет: «сильнее». Ему не нужно много времени, как Дин и предполагал. Кас, чьё лицо покрывает тонкая пленка пота, довольно быстро кончает в кулак Дину, обмякает в его руках (но Дин и так держал его за плечи, так что был к этому готов). Стёкла в машине капитально запотели, и хотя Дину стоило бы позаботиться ещё и о себе, ему сейчас настолько удобно, что всё это действительно может подождать. К тому же, это было не для него. И может подождать. Он не двигается, пока Кас не поднимает голову, а потом тот кивает и начинает натягивать одежду, хотя в настолько ограниченном пространстве это очень, очень нелёгкая задача. — Дин? — спрашивает Кас, когда заканчивает застёгивать плащ и снова перелезает на своё сидение. — Да? — Просто… поехали домой? — Хорошо, — отвечает Дин и заводит двигатель. Поскольку ему для управления не так уж и нужна правая рука, он просто не убирает её с рычага переключения передач. Когда Кас накрывает её своей ладонью, Дин прибавляет скорость. 24 января, 2010 год. Дин Винчестер с радостью признает, что временами его брат совершенно прав. Поэтому когда этим утром он должен был поехать за продовольствием и Сэм попытался провернуть прошлогодний трюк, Дин незамедлительно согласился, что брат прав и что сегодня ему действительно стоит взять выходной. И что Сэм обо всём позаботится, так ведь? Сэм кивнул, будучи с виду чуть ли не в полном шоке, и Дин вернулся в свой дом, в свою кровать, которая была определённо тёплой, не говоря уже о том, что ещё и не пустой. Сегодня он чувствует себя особенно хорошо. Может, потому что этот день годами не приносил ничего достойного празднования, а теперь он не только ощущает праздник, но к тому же теперь дело не только в его дне рождения. Серьёзно, это меньший из поводов. Когда он выходит из дома, на улице холодно. Небеса ради разнообразия настолько белые, что почти можно ослепнуть при взгляде на них. Очередная дурацкая реакция, включающая в себя какое-то дерьмо насчёт солнца, отражённых лучей и извечных облаков, но он всё равно никогда особо не понимал, почему всё так происходит, поэтому Дин просто принимает это как данность и отправляется на поиски чего-нибудь поесть. Наверное, в пятый раз за всё пребывание здесь он действительно садится за стол, и Эллен этому настолько поражается, что даже не отсылает его прочь, хотя он и пришёл слишком поздно, или же слишком рано — зависит от того, относительно какого приёма пищи считать. Она даже выдаёт ему небольшую шоколадку вне очереди, и он понимает, что всё хорошо. Пять минут спустя он потихоньку пьёт свой кофе, и вошедший Кастиэль садится напротив него. Дурацкий плащ как обычно застёгнут на все пуговицы. — Привет. — Я так понимаю, ты взял выходной? — В виде исключения. — Не скажу, что это не доставляет мне огромное удовольствие. — Доставляет? Кастиэль мягко улыбается, берёт лежащую на столе руку Дина, и того невероятно ведёт от нормальности, привычности этого жеста, того, что они могли бы делать это за обычным ужином в мире, который больше не существует. Дин сжимает его руку в ответ. Им свистит проходящий мимо Чак. Дин говорит ему отвалить: сегодня по всем вопросам к Сэму. Чак приподнимает бровь, нервно улыбается и скрывается за дверью. — Тебе обязательно постоянно его пугать? — Кас, чертовски странный вопрос. Это весело. — Сомневаюсь, что он тоже так считает. Дин закатывает глаза, запихивает остатки шоколада в карман и встаёт. Кас следует за ним, и Дин задумывается, не стоит ли заставить его что-нибудь поесть, но в итоге оставляет всё как есть. Ему сегодня так хорошо, что он хочет просто насладиться этим днём, несмотря на то, что колено болит как сволочь. — О чём думаешь? Туше. Кас всё точно видит, да. — Ни о чём. Просто… если бы мир не был так безнадёжно похерен, мы могли бы по-настоящему попить где-нибудь кофе. И, знаешь, действительно заняться чем-нибудь, вместо того чтобы отсиживаться здесь. — Могло бы быть и хуже. — Ну, да. Могло. Ты всегда видишь стакан наполовину полным, да? — Если не ты, то кто-то должен. — Имеет смысл, да. Эй, хочешь прогуляться? Кас кивает, и они выходят на улицу. Там холодно, но впервые за много лет воздух кажется почти чистым. Хотя даже нелепо, что сейчас всего половина десятого утра, а Дин едва различает собственную тень — настолько слепит свет. Он идёт медленно, Кас — рядом с ним. Каким-то образом они оказываются на том месте напротив ограждения, где впервые поцеловались, и Дин чувствует себя жутчайшей нюней за всю историю мироздания, но, опять же, они и так уже ходят по лагерю держась за руки. Его образ давно разрушен. Он обнимает Каса за талию Каса и вздыхает, когда тот настолько просто приникает к нему, словно всегда там и был. Дин прижимается щекой к виску Каса и удовлетворённо вздыхает. Он всё так же чертовски далёк от веры в то, что там, наверху, кто-то есть, но если всё же есть, то они действительно питают слабость к Дину. Огромную такую слабость. Он крепче сжимает объятие, и тогда Кас накрывает ладонью его руку, переплетая их пальцы. Дин думает, что год назад в то же время он спорил с Сэмом и мысленно проклинал колено… он пытается не задумываться об этом. Неизменным осталось одно: колено пиздец болит, но это всё равно почти перманентное явление. — Дин? — Да? Свободной рукой Кас залезает в карман своего плаща и вкладывает в ладонь Дину что-то завёрнутое в бумагу, которую вечно просит раздобыть Чак. — Что… — Не особо шикарно, прости. Лист бумаги действительно исписан целиком, почерком Каса — видимо, его заметки. Дину кажется, что он может различить факты о Геттисберге. Он мотает головой и разворачивает и так не толстую упаковку, хотя в том, как тщательно Кастиэль её завернул, есть что-то почти милое. Внутри обнаруживаются два шоколадных батончика. С яблочным вкусом. На секунду он чувствует полную растерянность, прежде чем вспоминает, что, прямо перед тем как поцеловать Каса, в деталях разболтал всё о том своём сне. — Во-первых, ты откуда это достал? Я… поверить не могу, что ты запомнил. — Потому что, проклятье, иногда в рацион обитателей лагеря попадает шоколад с каким-нибудь вкусом, но по большей части это простой тёмный шоколад. Или молочный, или, если очень повезёт, со вкусом малины, но как кому-то вообще удалось найти такой специфический вкус из фантазий Дина? — Конечно, запомнил. А насчёт первого вопроса… ты не захочешь знать. Если спросишь Эллен и Чака, они наверняка скажут, что я последние пару месяцев был той ещё занозой в заднице. Это, конечно, не то же самое, что во сне, но придётся тебе мириться с тем, что есть. — Ну, я более чем готов позволить вам троим держать свою тайну при себе, — отвечает Дин, прежде чем положить батончики в карман и перейти к бездумным поцелуям. Он сомневается, что в хоть сколько-нибудь ближайшее время осмелится съесть этот подарок, но сам факт того, что Кастиэль запомнил и приложил усилия, чтобы раздобыть нечто максимально близкое к той мечте, преисполняет его благодарностью. — Я… есть у меня мыслишка придержать хотя бы один из них до того дня, как снова увижу настоящее яблоко. И… спасибо. Не стоило тебе. — Не соглашусь. Стоило. Или… ну, мне всё равно хотелось. — Чёрт, ты даже не представляешь себе, как я рад, что в том году не послушал Сэма. Лучшее решение за всю мою жизнь. — О, поверь, представляю, — шепчет Кас, развернувшись в руках Дина и обхватив его лицо длинными, холодными пальцами, мгновенно потеплевшими при первом же прикосновении к коже Дина. — И хотя обычно я полагаю, что идеи Сэма куда более разумные, чем твои… — …эй! — …не прошло ни единой секунды, чтобы я не был благодарен за то, что ты его тогда не послушал. Дин тянет его за плащ, прижимает ближе, и чувствует себя таким счастливым, что от этого почти больно. Целуя Каса, он не может сдержать шёпот «да, я тоже», оседающий на губах, которые не должны быть настолько потрескавшимися. Даже холодными. Дин проводит по ним языком, прежде чем снова прижаться в поцелуе. Кас просто сокращает последнее остававшееся между ними расстояние, его язык встречает язык Дина, и то, насколько сильно ощущение, будто им всегда будет этого мало… это почти пугает. Но Дин даже не подумает жаловаться, пока у него будет возможность продолжать, а он намеревается заниматься этим в ближайшие хер знает сколько лет. Дин вздрагивает всем телом, и в ту же секунду ему кажется — иррационально, — будто он чувствует, как с небес сочится радиация, белизна над ними какая угодно, только не спокойная, но это наверняка лишь потому, что Дин всё ещё не может отвыкнуть от того, чтобы предполагать худшее. Над этим ему ещё работать и работать. Но он повторяет себе, что его страх не соответствует действительности. Они здесь. Они сейчас. И, что ж, на этот раз он приложит усилие и увидит стакан наполовину полным. В конце концов, перед ним, или даже лучше, к нему прижимается, сцепив руки вокруг его талии, словно никогда и ни за что не отпустит, живое доказательство того, что хорошее случается. И сейчас это всё, о чём он только мог бы просить.