Одна душа, разделенная на два тела

Часом ранее.       — Ангелочек, чем ты занят? — Санитарка подошла к ребенку, который так мило лизал стекло своим маленьким язычком.       — Тетя Маю, привет. — Как всегда приветливо ответил мальчик, не отвлекаясь от занятия. — Капельки пробую. Хотите попробовать?       — Нет, спасибо, Ангелочек, но мне нужна твоя помощь. — Та ласково потрепала Юкимуру Сейичи по голове. — Не хочешь побыть моделью для постояльцев? Они как раз ангелочков рисуют, и ты бы им очень помог. Ты же такой красивый ребенок.       Маленький Сейичи начал быстрее «пробовать капельки», объяснив санитарке, что еще чуть-чуть и придет, но ненадолго, ведь после дождя будет солнышко и капельки быстро пропадут. Маю забавлял этот ребенок. Она считала его вполне нормальным, просто с родителями не повезло, вот немного и отстал в развитии, а так — совершенно обычный мальчик. Но не ей судить. Подождав, пока Юкимура закончит свой ритуал, она взяла его за руку и повела в общий зал, где больные уже сидели вокруг небольшой самодельной сцены, которую сделали сами пациенты специально для Божественного дитя. А он и радовался ей. Там он мог безобразничать в свое удовольствие. То Сейичи задумчиво сидел, придерживая прядь волос, словно его волосы развивались от ветра, то танцевал, то задорно кувыркался, звонко смеясь, что даже «овощи» вроде как кривили губы, пытаясь сотворить на своем онемевшем после долгого лечения лице улыбку. Ребенок мог неожиданно спрыгнуть со своей личной сцены и сесть к кому-либо на колени, тем самым всполошив увлеченного художника. А санитары, отвечающие за порядок, внимательно смотрели, чтобы местный ребенок Бога не рисовал. А он и не пытался.       В начале пребывания в лечебнице были попытки позволить мальчику рисовать, но рисунки заканчивались так же странно. Сначала все идет нормально, Юкимура сидит и рисует, напевая себе под нос какую-либо песню. Потом он замолкает, и рисунок перемещается за грань бумаги. В такие моменты он не пользовался кистями. Его руки были лучшим инструментом которые, выверяя все пропорции, создавали картины чересчур реалистичные, что пугало других больных людей. И, как всегда, белое пятно в центре картины. Если Сейичи рисовал на полу, то, как картина была закончена, он ложился в центр рядом с пятном и что-то ему говорил, гладя перепачканными пальцами это пятно и изредка касаясь его кончиком языка. Все, что я когда-либо желал, Все, в чем я когда-либо нуждался, Здесь, в моих руках.       Но не только страх за психическое состояние других больных повлиял на запрет на рисование, но и страх за срыв, который чем-то напоминал причинный. Тогда он сидел в своей палате и рисовал в альбоме, что передала тетка своему любимому племяннику. Творил Юкимура восковыми мелками шарообразной формы из-за запрета на любые острые предметы. Тогда у него были лишь синие и черные цвета, а ребенку нужен был красный. Так он объяснил потом причину своего поступка, который стал ключевым в запрете Ангелочку рисовать. Создав основу своей картины, мальчик, совершенно не колеблясь, стал резать свои руки альбомными листами и выдавливать на рисунок свою кровь, размазывая по «полотну». Сейичи так увлекся самоувечьем, что не заметил, как благополучно сильно порезал одну руку, задев вену. Потом выяснилось, что царапина не была серьезной, но детские зубы справились с этой проблемой. Голова закружилась почти сразу, но Юкимура даже не думал останавливаться. Его картина должна стать шедевром, который обязательно увидит второй Я, и тогда будет у них счастье. Когда до ребенка стало доходить, что ему очень плохо, то он стал кричать. Но не от того, что ему было больно или от того, что сознание покидало его. Он, крича, просил красной краски, потому что его собственная предательски кончалась, а шедевр нужно закончить. ***       — Кто-нибудь, помогите. Меня сейчас же убьют. — Маю тихо пыталась позвать на помощь.       Но кто придет, если все сейчас в общем зале, а голос ее настолько тих, что даже человек с самым острым слухом не услышит ее. Перед глазами стала проноситься жизнь несчастной Маю после того, как Геничиро взял табурет и занес его над головой для удара. Она мысленно попрощалась со всеми родными и друзьями и зажмурилась, ожидая удар. Она слышала, как из общего зала раздалось разочарованное мычание, слышала частый топот детских ног, но что может сделать ребенок, которому от силы будет десять.       А Санада уже ничего не слышал. Его полностью охватило желание убить эту женщину и списать на то, что она упала с табуретки и умерла. Несчастный случай, очень жаль, но такова жизнь. Со всей его физической силой, в обычное время табурет казался тяжелым для Геничиро, но сейчас он был не тяжелее книжки, что парень недавно читал. Еще чуть-чуть и все будет хорошо для него. Не будет больше ничего, что пугает. Будет тишина и одиночество, которое так любит Санада Геничиро. Еще мгновение и…       — Я нашел тебя, мое Я. — Кто-то, кто был ниже Геничиро потянул его за край толстовки, пытаясь привлечь к себе внимание.