Одна душа, разделенная на два тела

      «Ты его обидела, глупая дрянь. Поэтому я убью тебя». Маю не могла поверить своим глазам и ушам, обессилено спускаясь по стене в угол, из которого она так хотела выбраться. Свинцовые руки и ноги, немой крик, непонятный звон в ушах, полная потеря ориентации в пространстве. Даже дышать было невыносимо. Будто легкие наполнились чем-то едким, от чего каждый вдох и выдох отдавались болью. Полное отчаяние от бессилия и страха. И причиной этому был милый мальчик, от которого исходила непонятная, наводящая ужас и несущая за собой невиданную силу и мощь, аура. Не было и тени от привычного огонька беспричинной радости, что обычно плясал в глазах радужного ребенка. Сейчас это были далеко не детские глаза. Юкимура походил на разгневанного Бога, готового в любой момент обрушить всю свою ярость на грешников и неверных. А в данной ситуации, санитарка — это и есть грешник, заслуживающий жестокого наказания. Оцепенение, тошнота, неспособность сконцентрировать свой взгляд на чем-то одном. Неужели эти чувства будут последними, что ощутит глупая санитарка.       — Дрянь! — Ровные слегка пухловатые губы, большие глаза, аккуратные брови — все это больше не выглядело милым. — Ты должна поплатиться, за то, что напугала его. — Точеная красота, присущая полубогам, теперь пугала.       А Сейичи не менялся ни капельки. Сохраняя привычное спокойствие на свое милом личике, он оторвал от уже сломанного табурета ножку и ударил ее по ногам. Геничиро с неподдельным восхищением смотрел на действия неизвестного мальчика. Его совершенно не пугало то, что Маю может кричать или новый знакомый реально убьет несчастную. Его завораживала картина избиения, особенно замах руки. Словно не деревяшка была в руках Юкимуры, а что-то иное. Костяшки пальцев побелели, мышцы руки слабо подрагивают. Видимо физически Божественное дитя было слабо, но у Санады не возникало сомнений в том, что ударь санитарку по голове — ей точно конец. И ни капли ненависти в лице. Лишь огонек в глубоких синих глазах и слегка подпрыгивающие пряди волос при нанесении очередного удара придавали некой бесовщины в происходящее. Слишком запредельный ребенок. Даже не выступая объектом ненависти, Геничиро чувствовал, как земля уходит из-под ног. Но с желанием смотреть, как Юкимура избивает девушку, слушать тяжелые вздохи и тихие ругательства, было сложно бороться. Хотелось, чтобы этот мальчик сказал ему что-нибудь еще. Хотелось еще одного прикосновения, хотя бы к одежде. Ведь, это первый человек, который не вызывал привычного страха.       Но из водоворота желаний Санаду вырвал оглушительный крик Маю. Сейичи, тяжело дыша, продолжал колотить ее, и один из гвоздей глубоко зашел ей в ногу, видимо, задев какой-то сосуд, так как крови было больше, чем от обычной раны. Похоже, что это и вывело санитарку из оцепенения. У несчастной прорезался голос, и она стала отчаянно звать на помощь. Юкимуру же это совершенно не волновало. Специально повернув ножку табурета гвоздем вперед, дитя Бога пытался сильнее изувечить Маю.       — Ты — не те капельки, чью красоту нарушать нельзя. — Детский язычок прошелся по окровавленному железу. — Тебя можно пробовать, уничтожая все твое естество, хотя вкус отвратительный. — И снова радужная улыбка этого ребенка заставляла проваливаться в бездну собственного сознания.       «Не мог такой радужный ребенок причинить кому-либо вреда» — проносилось в голове искалеченной работницы лечебницы, но реальность говорила обратное. Нет, Сейичи не получал удовольствия от происходящего, но и отвращения не было. Просто, эта женщина обидела его часть или собственность, а, значит, ее нужно наказать. Геничиро понимал, что избиение надо прекращать, ибо это уже не получиться выдать за несчастный случай. Хотя это и так практически невозможно. Но его голос пропал, ноги отказывались слушаться. И все это от того ужаса и восхищения, что вызывал у парня этот мальчишка. А, Юкимура, только услышав приближающийся топот санитаров, сразу положил часть табурета, оставляя девушку в покое, и подошел к Санаде.       — Обнимешь меня? — Больше утверждая, спросил ребенок. — Сейчас прибегут огромные дядьки и нас могут наказать, но этого они не сделают. — Художник протянул свои руки к Императору, мило и тепло улыбаясь.       И парень обнял, совершенно позабыв о былом страхе, по крайней мере этот ребенок не вызывал его. Теплый, немного сопит, когда дышит, сердце так размеренно стучит, выдерживая определенный темп, и волосы мягкие и пахнут морем. Странное ощущение поглотило все тело и разум Санады, но в этом мгновении хотелось остаться навечно. Ведь, никогда такого спокойствия парень не ощущал. А этот полубог создавал его своим голосом и прикосновениями. ***       Когда прибежали санитары, Юкимура уже плакал. Причем, плач напоминал собой истерику, похожую на ту, что устраивал раньше ребенок. Сначала, Санада испугался внезапным слезам, но, чуть-чуть разобрав причитания Сейичи, понял, что затеял новый знакомый.       — Тетя Маю упала. Мы хотели ее поймать, но не успели.- Навзрыд плакал мальчик, сильнее прижимаясь к Геничиро. — Мы не выноваты. Она встала на стул и упала. А я шел капельки пробовать и его за собой повел. И тут тетя Маю упала. — А агрессор лишь кивал, стараясь не выдать фарс аутиста, не замечая, как один из санитаров коснулся его плеча, но отторжение прикосновение почему-то не вызвало.       — Нет, все эти психи! Я не падала! Сначала, меня бил Санада, а потом прибежал этот полоумный выродок и стал калечить меня! Они нагло врут! — Всхлипывая и крича, санитарка пыталась донести правду до коллег, но ей не поверили, ведь видели, что ребенок плачет, а Геничиро смело идет с ним на контакт и не шугается санитаров.       — Мы не виноваты. Мы хотели ей помочь, а она, — Юкимура заплакал сильнее, захлебываясь и кашляя от слез, — стала кидать в нас эту деревяшку.       Работники, опасаясь за состояние местного ангелочка, попросили Императора отвести Сейичи куда-нибудь, чтобы истерика не приобретала опасных для жизни форм. Ведь, за исключением диагноза, художник был обычным ребенком, а, значит, чужая кровь и наговоры могут травмировать и без того больную психику. Санада же против того, чтобы отвести ребенка подальше, не был, и взяв мальчика на руки, благо высокий рост позволял, он понес его в свою палату, где только там Сейичи перестал плакать.       — Меня зовут Юкимура Сейичи, а тебя?