protect me from what i want

Placebo – Every You And Every Me Placebo – I Know Познания Сэхуна о сути жизненной грязи в самом деле достигают доскональных масштабов. Он знает, как выглядят сгустки и комочки всего этого гадкого безобразия так хорошо, будто бы имел опыт рассматривания их под увеличительным стеклом. И он окунается в эти смердящие молекулы снова и снова, снова и снова, до полного истощения неокрепшей подростковой души. Кай пытается тянуть его в чистые воды. Чонин отряхивает его колени, когда Сэхун сбегает от очередного скандала с отцом и падает посреди пешеходного перехода, потому что его тонкие ноги не имеют достаточно сил для нормального функционирования после того, как он не ел пару дней ничего более калорийного, чем фруктовый чай и бесплатный шоколад, утащенный с дегустаций в магазине, где он подрабатывает. Но Чонин – что-то вроде неисправного фильтра, потому что сам по пояс стоит в грязи и лишь протягивает руку – всё, что он может предложить. Ким Чонин – не Бетмен, не супергерой, который только и ждёт удобного случая для того, чтобы спасти очередную жертву несправедливости; Ким Чонин ничем не лучше О Сэхуна, который не знает, которой из дорог пойти, на какой из них будет асфальтированная равнина вместо рытвин и колдобин. - Дорога из желтого кирпича, - эфемерно заявляет Сэхун однажды вечером, пока они с Каем нарезают бессмысленные кольца по вечерним улицам. – Мне всегда было интересно, как у маленькой глупой девчушки – пусть даже если у неё и была говорящая собака – хватило смелости или наглости, тут уж как рассудить, пойти против мира и стихии. Кай часто моргает и даже замедляет шаг, задумавшись. Зимний ветер полосует кожу, ноги под тонкой джинсовой тканью неприятно покалывает, и от этого создаётся странное ощущение нервозности. Сэхун в жёлтой стеганой куртке и с торчащими в юношеском беспорядке розовыми прядями совсем не выглядит как тот человек, с которым можно обсудить философию детской прозы (не то, чтобы не дотягивает, а просто слишком потерян). - Вряд ли Волшебник из страны Оз был так же жесток, как наша реальность, Сэхун, а Дороти – баба, так или иначе, им многое сходит с рук. Сэхун заходится смехом. Он в буквальном смысле заливается этими рваными выдохами, прихлопывая рукой по колену. А потом глубоко выдыхает и вмиг становится серьёзным. - И всё-таки, как мне вырваться из этого извращённого персонального Канзаса? И к тому же у меня ведь даже нету говорящей собаки. Чонин отвечает ему громким "Гав!", ерошит волосы на затылке, пересчитывает загоревшиеся звёзды на решете тучного вечернего неба и улыбается. - Я же типа твой Бетмен, нам с тобой впору паковать колёса фургона и валить отсюда. - Но Дороти хотела вернуться. - У Дороти не было такой умной и обаятельной собаки. Но Сеул - далеко не Канзас-сити, а Корея – вовсе не вольготная Америка, да и Чонин мало похож на ручного пуделя, пусть даже если и кусается так же умело. Кай не знает, как можно помочь Сэхуну, что стоит сделать в той или иной ситуации, когда сам он уже явно не справляется. Таких моментов действительно много, и это начинает на Чонина давить подобного многотонному грузу с того самого дня, когда Сэхун приходит после школы мрачнее грозового облака, закидывает рюкзак под кровать и шипит: - Ублюдки. Если мои родители не могут придти в школу, чтобы им прокомпостировали мозги по поводу сдачи денег в бесконечные фонды и на организацию непрекращающихся праздников, то это разве повод выставлять меня посмешищем?! – Сэхун мечется загнанным зверем по периметру комнаты и в итоге садится на крутящийся стул у компьютерного стола. Кай же щурится, рассматривая его с кровати, закрывая и откидывая от себя ноутбук. Он садится на самый край и по обычаю роется в волосах на затылке (будто действительно подумывает о том, чтобы посоветовать что-нибудь дельное). Сэхун уверен, что ничего стоящего он не скажет, но всё равно предано ждёт, растирая замёрзшие ладони. - Слушай, ну ты же не можешь вечно быть с ними в конфликте. Может, стоит просто поговорить? Ну, я имею в виду то, что ты постоянно сбегаешь из дома, не разобравшись, - Чонин говорит размеренно, аккуратно тянет звуки, и в целом его речь кажется достойной большой публики. Но это что касается интонаций, потому что содержание заставляет Сэхуна с треском разочароваться. - Убегаю, говоришь?.. – переспрашивает Сэхун и совершенно по-хищному скалится. – Я пробовал прекращать их скандалы, но оказывался в итоге крайним – унижения, удары, часы стояния носом в угол, сопли, слёзы, ну просто очень драматично – а потом понял, что я не виноват в том, что я – их сын, поэтому теперь мне плевать. Сэхун выглядит так, будто шлифовал эту мысль в своём сознании долгие часы (пока катался на последнем автобусе или пока улыбался покупателям, или, возможно, он делал это на переменах или прямо на уроках – постоянно, одним словом), но Чонину не понять. Кай, имеющий тёплый и вкусный ужин каждый вечер, женскую заботу и понимающих сестёр с самого детства, совсем ничего не знает об этой стороне жизни – совсем не имеет представления о грязи отношений. Сэхун думает, что именно поэтому ему нравится Чонин: он чистый в том плане, что для него любой близкий человек – мирской уют. Своеобразный оплот душевной теплоты среди неприглядных повседневных войн с внешним миром – то, что так сильно мечтает иметь Сэхун. И он знает, что будет цепляться за Кая до последнего, но то, что тот не способен понять его метаний, очень больно отзывается где-то за рёбрами. - Ну не могут же собственные родители быть тебе врагами, - говорит Кай, и в его голосе сквозят нотки зарождающегося раздражения. Сэхун не на шутку бесится от этого. - В нашем мире даже ты сам себе можешь быть врагом, так что заткнись и не говори того, о чём не имеешь даже образного представления, - для бурлящей внутри истерики Сэхун говорит подозрительно вкрадчиво, но Чонин замечает, как тот прячет сжатые кулаки в карманы школьных брюк. На самом деле, Сэхуну чертовски идёт форма. Строгие очертания и классические линии поверх астенически нескладных форм юного тела. Кай думает, что наговорил лишнего, но отношения такого плана для него всё равно, что писателю повествовать о том, чего он в глаза не видел – бессмысленно до абсурдизма и непонятно до смешного. Впрочем, рассудительность всегда убегает в кусты тогда, когда в ней больше всего нуждаешься. Чонин встаёт, от нервозности поправляет домашнюю тёмно-синюю футболку, щурит глаза и шумно выдыхает, подходя ближе к Сэхуну. - Не строй из себя вселенского страдальца. Раз решил идти против, то нечего вставать на колени посреди дороги и ныть, я не всегда буду тебя оттряхивать. Сэхун приоткрывает рот, судорожно глотая раскалённый воздух, снизу вверх прямо и откровенно смотря Чонину в глаза и думая о том, что больше никогда не станет делиться переживаниями с тем, кто ни черта не в состоянии их увидеть. - Ладно, договорились, но когда жизнь мордой ткнёт тебя в мусор, то не рассчитывай на меня тоже. Сэхун настолько же гордый, насколько свободный, то есть абсолютно. Он даже вылетает из уютной квартиры подобно одной неловко брошенной фразе, которая способна разнести в осколки домашнее умиротворение – точное описание их конфликта. Кай не знает, стоит ли ему себя винить, он совсем не в состоянии сконструировать ни одного достаточно точного определения сложившейся ситуации, не говоря уже о том, чтобы умудриться сделать выводы.

---

Они пропадают друг для друга на долгую и тягучую неделю. Время превращается в гуттаперчу, в разогретый пластилин, противно липнущий грязными комочками к ладоням. Сэхун действительно подумывает о том, чтобы бежать. Без дурацкой говорящей собаки и пресловутых хрустальных башмачков, без вдохновенной идеи, но с дикой саднящей болью. Кай не понял его. Чонин, на которого Сэхун был готов в буквальном смысле молиться и боготворить, просто бросил всю эту обожествлённую веру ему под ноги, Чонин, который казался спасителем, на деле оказался чем-то вроде обманки, чем-то поддельным и более грязным, чем домашние скандалы и весенние лужи. Сэхун, не верящий прежде ни во что и ни на что не надеющийся, видел в Кае жизнь, но жизнь оказалась тем, что может до разрывающей от несправедливости боли разочаровать. - А к чертям всё это! – взрывается Сэхун в четверг перед подъездом и впервые за долгое время оказывается дома тогда, когда свет ещё горит во всех комнатах, кроме его, а с кухни доносится слабый запах остывающей еды. Он без единого звука стаскивает обувь, и у него почти получается незримой тенью проскользнуть мимо кухни, но он замечает свою маму, сидящую на полу в неестественной позе посреди груды осколков посуды. Сэхун замирает от страха и неверия, а потом кидается к родительнице, проверяя наличие ран – их нет, лишь слёзы, смешавшиеся с несмытой тушью и тенями. – Мама! Что произошло? Мама Сэхуна – хрупкая и даже изящная женщина, схожая со своим сыном чертами скул и пронзительным глубоким взглядом, умеющая отдавать всю себя любви и именно по этому обстоятельству совершенно и безнадёжно несчастная. Сэхун смотрит на неё и не знает, почему чистым душам вроде такой, как у неё, больше всего достаётся неприятностей. - Хунни, - тихо говорит она и мягко улыбается. Сэхуну стыдно. Его мама, измученно изогнувшаяся посреди кухни и выглядящая в бежевом просторном свитере и чёрных атласных брюках так непередаваемо болезненно, её слезящиеся глаза и чёрные подтёки туши под усталым взглядом, всё это будит в Сэхуне неудержимый порыв самоненависти. – Я волновалась за тебя. Отец успокоился, ночуй хоть всегда дома, м? Сэхун заправляет её густые тёмные волосы за уши и обхватывает руками лицо – бледная кожа кажется чуть более тонкой, чем у него самого и чуть менее нежной той, какой он её помнил. - Мам, мы это уже проходили, через пару недель он снова будет беситься с жиру и обвинять в этом всех, кто под руку попадётся. Они оба это знают, поэтому добавлять больше ничего не требуется. Семейные объятия отгоняют Чонина куда-то чуть дальше первого плана.

---

Существовать без Чонина странно. Это всё равно, что возвращаться из сна в реальность. Тот самый момент, когда яркая мечта, синей птицей задержавшаяся в руках, сгорает подобно фениксу, но, как ни странно, не воскресает – тлеет угольками и больно жжётся. - Хэй… - тихий, ломающийся и до боли знакомый голос ловит Сэхуна в последнем автобусе домой. Задремавший, он подскакивает от неожиданности и отрешённо смотрит на скромную улыбку Кая (точно такую же, как и несколько месяцев назад, в их первую встречу). – Я так скучал, Сэ. От меня хоть не надо бегать, ладно? Чонин всё пытается свести в шутку, Сэхун остро чувствует то, как он напряжён и не уверен. - Вместо того, чтобы просто сказать "извини", предпочитаешь надавить? О, извиняться для такого, как Кай, для гордого и вечно правого, для того, кто не делает ошибок в отношениях, потому что так сильно любит социальное познание, что почти сойдёт за психолога-аспиранта, подобно унижению. А Сэхуну просто по-садистки сильно хочется его унизить, и поэтому он отворачивается к окну. - Ладно, хорошо, мне очень жаль! Я сожалею. Сэхун упивается этим. Кай в этот момент действительно похож на нагадившую в углу собачку: он бегает растерянным взглядом по салону, заламывает пальцы и кусает пересохшие губы. И вся эта ситуация тут же теряет суть и смысл, оставляя лишь очередной насквозь прогнивший и испачканный вывод – любые отношения рано или поздно будут вымазаны в грязи. Одна неловкая фраза, эфемерное недопонимание или, может, разнящееся мнение… Бам! - и грязевые пятна рушат к чертям любое доверие. Сэхуну чудится, что даже умирающие под массивными колёсами автобуса снежинки имеют более чистую историю, чем его обречённая жизнь.

---

Без Чонина появляются собственные мысли. Назойливые и злобные как клещи они впиваются под кожу, пьют кровь и доводят до паралитического изнеможения в мышцах. Сэхун не знает, почему именно Кай так влияет на него: улыбки, слова, мысли, близость, всё это напоминает Сэхуну нездоровую зависимость, подобную алкогольной или наркотической. И он знает, что то, как он чувствует себя без него – это ломка. Ломает хрупкое душевное устройство так, будто бы ты и в самом деле безнадёжный наркоман, не имеющий больше ни цента за душой и ни грамма жизни в насквозь пропитанных ядом венах. Сэхун думает обо всём сразу, по принципу игры "снежный ком". В итоге эта рефлексия проводит его к размышлениям о том, что быть с Чонином - в корне неправильно. Как бы сильно они не хватались друг за друга, как бы откровенно им не приходилось открываться друг другу и не испытывать при этом ничего, кроме удовольствия, находиться в системе таких отношений – запрещено нормами и моралью. И да, Сэхун знает, что слов мораль и нравственность для социолога-любителя Ким Чонина просто не существует, как явления, но Каю теперь нельзя верить так же безапелляционно, нельзя тонуть в его молчаливой революции только потому, что это так уютно и приятно. Вот так вот просто, одной лишь расходящейся мыслью, можно жирно перечеркнуть доверие. Так сколько же в слове "доверие" существует объективного жизненного веса, если оно на деле оказывается в разы хрупче хрусталя и в десятки процентов нежнее гусиного перышка. - Сэхун, - хрипло зовёт его Чонин, встречая после работы на самом выходе. Сэхун даже почти и не удивляется, ведь после того, как они не виделись несколько недель, Кай, неловко копающийся в своих мягких волосах на затылке и скромно улыбающийся, кажется просто жизненно необходимой дозой личной наркоты. – Меня это напрягает, давай поговорим. Сэхун кивает без задних мыслей, и они идут в полнейшем молчании, прерываемом лишь редкими отголосками визга шин и завывающим зимним ветром, идут долго и без цели, пока не находят (совершенно случайно, конечно) уютный двор между домами. Они сворачивают туда даже не переговариваясь, и Сэхун падает на холодные качели, а Чонин облокачивается на металлическую конструкцию опоры и скрещивает руки на груди, наблюдая. Сэхун боковым зрением отмечает, что Кай выглядит непривычно серьёзно. - Послушай, я не знаю, что там происходит в твоей голове, но меня чертовски бесит то, что ты пытаешься отдалиться, – вот за это Сэхун и обожает Чонина – прямолинейность. – Ты либо со мной, либо катишься себе дальше, и наши дороги больше никогда не пересекаются. Сэхун ухмыляется, утыкаясь носом в воротник желтой куртки и обжигая кончик носа холодом молнии. Кая можно любить уже за то, что он чётко знает, зачем ему нужны люди рядом с ним, какую роль они имеют и осознает даже то, что с них можно требовать. - Давай бухнём, м? Всё это дерьмо делает из меня пессимистичную истеричку. Пиво – напиток заброшенных родителями недоростков, они это знают, именно поэтому и покупают его. Сэхун в очередной раз поражается тому, как Чонин видит людей, наблюдая за его отвлекающей беседой с девушкой на кассе. Та явно оживляется, хотя ещё несколькими мгновениями ранее казалась выжатой как лимон, хлопает накрашенными ресницами и после нескольких минут монолога Кая всё-таки продаёт им это чёртово пиво. Сэхун чует пятой точкой то, что будет весело. Они здороваются со всеми дамами семьи Ким, Кай звонко целует маму в щёку и в самом деле строит той глазки, уговаривая на то, чтобы Сэхун остался на ночь. - Отличный спектакль, - говорит Сэхун, с характерным шипящим звуком открывая жестяную банку второсортной выпивки. – С твоим умением кадрить женщин одними лишь говорящими взглядами, почему ты возишься со мной? Чонин стягивает с себя толстовку, оставаясь нагим по пояс, и бросает её на пол (да, перенятая дурацкая привычка), а потом подходит к сидящему на краю кровати Сэхуну и слегка наклоняется к его лицу. - А ты на грани оргазма поёшь - удивительная особенность, - провокаторски улыбается Кай, - да и потом, ни одна тёлка не будет спать со мной под Placebo. Сэхун чувствует, как хмельной привкус сделанного ранее глотка сворачивается в откровение на кончике языка, он ставит банку на пол, разрывая зрительный контакт и почти отправляя выпивку под кровать, чтобы не мешалась. - Только поэтому? – на удивление взросло спрашивает Сэхун. Улыбка сходит с лица Чонина, и он тёплыми ладонями обхватывает щёки Сэхуна. - Ну, самое главное то, что мы тобой из одной связки: оба не знаем, куда бы податься, не видим собственного будущего и бьёмся лбом о жизненные препятствия. Сэхун счастлив. Зыбкое чувство, закутавшее его в спокойствие и умиротворение. Чонин, пронзительным взглядом смотрящий ему в глаза, его пухлые блестящие от облизываний губы (слишком близко к его собственным, на самом деле), его тёплые руки на щеках. Всё это – счастье, если такой, как Сэхун, вообще способен анализировать положительные эмоции. - Поцелуй так, чтобы мне тебя нестерпимо захотелось. - It's in the special way we fuck [это в особом способе, которым мы трахаемся], - тихо шепчет Чонин и почти смеётся, хрипло выдыхая воздух и в следующий момент скользя губами по мочке уха Сэхуна. Тот цепляется в шлевки на его джинах, чтобы удержать себя в реальности. - Ну что ты за ублюдок такой? Тебе вообще известно определение слова романтика? - I know, но цитировать похабные песенки куда веселее. Или ты бы предпочёл, чтобы я дарил тебе розы и признавался в любви каждый час? Сэхуна морально тошнит от такого вопроса. Поэтому он дергает Кая на себя, и тот его целует. Глубоко и пошло проникает в чужой рот и оставляет запах мятной жвачки на уже хмельном привкусе. Сэхун стонет в поцелуй, дразнится, водя руками по торсу и спине, царапает короткими ногтями лопатки и хочет кричать, потому что с Чонином так отвратительно хорошо. Чонин так и не надевает домашнюю футболку, он включает музыку и предлагает сначала догнаться выпивкой, прежде чем они продолжат. Это жутко пошло и аморально, думает Сэхун, большими глотками вливая в себя горькое пиво. Чонин стоит, опираясь одной рукой на стол, и наблюдает за ним с лёгкой полуулыбкой. Кай красивый, бегло отмечает Сэхун, рассматривая смуглую кожу и изящные линии юного тела. Девушки, определённо, должны быть в восторге от такого, как Кай. Сочетание правильности и полнейшей безнравственности, воспитания и морального разложения. Такому, как Чонин, положено иметь прилежную девушку-одноклассницу и строить планы на далёкое будущее о семье и детях, о вечной любви и уютном семейном очаге. Но Кай выбирает совсем другую дорогу – он вязнет вместе с Сэхуном в грязи, и вот теперь, когда они уже неразделимы друг с другом, у них обоих нет пути назад. Желтый кирпич крошится под их ногами, а божье спасение так и не приходит. Сэхун допивает пиво в два раза быстрее Чонина и разваливается на кровати, раскинув руки-ноги. - Ну и дурь же у меня в голове, - на грани шепота говорит Сэхун, а Кай слышит и вопросительно мычит, делая глоток. - Я говорю о том, что в моей голове только ты и твоё опошленное мировоззрение. Чонин молчит, обдумывая. Сэхун – дурачок, определённо. Кай видит в нём и внутреннюю борьбу, и сомнения, и зависимость, а также отчаянное сопротивление ей. И это его бесит. Сэхуна нужно подтолкнуть к правильным решениям, и именно поэтому он забирается к нему на кровать, нависает над ним и без единого звука стягивает одежду, руками блуждая по телу. Это не то, чтобы самый лучший способ, но это то, что точно будет действенным. Глубокие поцелуи и цепкие пальцы, хватающиеся за чужую спину. Сэхун согласен на то, чтобы увязнуть в собственном болоте, но ему совсем не хочется тянуть Кая туда же. Впрочем, Чонин решает всё за него, вбирая его член в свой тёплый рот и развеивая посторонние мысли. От сомнений Сэхуна остаются лишь жалобные стоны и дрожащие пальцы, скрежещущие по чужим плечам. И всё происходящее уже не кажется таким уж пошлым и аморальным. Не потому, что приносит удовольствие, а потому что Кай такой родной и нужный, целует так трепетно и аккуратно, будто и нет между ними зыбкой грани из грязи и разрушенного доверия. Будто паззлы собираются в яркую картинку чувств, и Сэхун смотрит на неё и слепнет. В этот раз Чонин делает всё медленно от начала до конца. Он выцеловывает каждый миллиметр дрожащего под ним тела, выглядит сосредоточенным и совсем не кажется игривым и отчаянно желающим. И Сэхун вдруг осознаёт, что вся его наигранная пошлость – своеобразное проявление безразмерности его откровенности. Сэхуну он может доверить всё. Это не такой секс, какой бывает у них обычно (даже за несколько раз можно привыкнуть, к хорошему вообще быстро привыкаешь). Чонин подстраивается под него, и всё происходящее вмиг приобретает форму танца, а не привычного испачканного извращением животного желания близости. Сэхун кусает ребро ладони, глядя на то, как Кай скрывает одним резким движением головы глаза за густой челкой. - Эй, Чонин, что это с тобой сегодня? – шепчет Сэхун, убирая непослушные пряди в поисках зрительного контакта. - Ты назвал меня пошлым ублюдком, а я просто хочу тебе показать, что в этом нет пошлости. Пошло – это снимать дешевых шлюх и называть их в бреду любимым, но недоступным именем, пошло – это хотеть лишь плоть. Я не такой, ты должен знать, мать твою. Кая задело. О, оскорблённое самолюбие на лице циничного Ким Чонина – это так мило. В этот раз они долго неразрывно целуются и изучают тела друг друга при неловком ламповом освещении тесной комнаты. Хрупкие руки и изящные тела, неокрепшие мышцы и невысказанное обоюдное обожание в каждом прикосновении. Сэхуну становится так спокойно и естественно, будто бы раскрывать себя, лёжа под Каем, – это его жизненное призвание. В этот раз это даже не секс в прямом его значении муторного процесса – это всего лишь ласка. Руками по разгоряченной плоти, переплетаясь ногами и мыслями, чувствами и желаниями. Пожалуй, это самый яркий оргазм в недолгой жизни О Сэхуна.

---

С приходом весны юношеский максимализм утихает. На смену ему приходит отроческая меланхолия. У Сэхуна появляются друзья из класса старше, и это странно и непривычно, но время, проведённое с этими людьми, заставляет его проникнуться желанием к учёбе. - Ой, Сэ, гляди, что у меня есть! – выкрикивает миловидный парень (слишком шумный и радостный для своих лет, если честно). Его зовут Чанёль, и он – ходячая атомная бомба. В руках Чанёля две сигареты, его округлые светло-карие глаза сверкают нездорово и странно. Сэхун рассматривает его бунтарский прикид: расшитые эмблемами рок-групп джинсы, футболка с логотипом "Харлей Дэвидсон" и думает, что Чонин был бы таким же, если бы его жизнью пнуло к обочине. А если говорить проще, то ему кажется, что Чанёля нужно спасать. Наверно, именно поэтому он делит с ним первую в своей жизни сигарету, закашливаясь дымом и задыхаясь от странного дерущего горло чувства. У Сэхуна дрожат руки и колени, и он опирается на стену школы рядом с запасным выходом, через кожаную куртку ощущая холод кирпича. - Скажи, у тебя есть любовь в жизни? Ну, я говорю не о регулярном сексе, а о стопроцентном доверии, - спрашивает Чанёль, пуская дым в небо. Сэхун не знает, их с Каем доверие – разбитая одной фразой чаша; её не склеить и не купить заново – дизайнерская работа, чтоб её. - У меня есть тот, с кем мне хорошо, - всё-таки находится с ответом Сэхун.

---

- Давай, бери пепельный! – Чонин вручает Сэхуну упаковку краски для волос, - Давай-давай, а то смотреть тошно, как облезлая кошка ходишь. В розовый даже педики не красятся. Сэхун недовольно щурит глаза и закидывает цветную коробочку к остальным покупкам (еда быстрого приготовления и пара банок молочного чая и кофе). Чонин становится другим. Он влезает в его жизнь на официальном основании и перекраивает её под себя, приковывая Сэхуна к себе цепями обоюдной зависимости и нужности. Это хорошо ровно настолько, насколько плохо. Но Сэхун ведётся. Идёт стричься, а потом красится в пепельный, и Кай треплет его по ещё более испортившимся прядям и помогает разобраться в физике и химии. Всё выглядит так, будто бы более идеального состояния и не придумаешь. Сэхун по старой привычке ждёт подвоха. И тут дело даже не в том, что мысль материальна, а в том, что счастье – это наркота, и за каждую дозу приходится нехило так пострадать, не говоря уже о том, что оно отравляет, затуманивая собой мозги и вызывая зависимость. Подвох имеет красивое название – ЛСД. Сэхун не дурак, ему не требуется медицинская экспертиза для того, чтобы определить по описанию таблеток что к чему. Среди учебников в верхнем ящике стола у Кая лежат несколько коробочек с этой ерундой, и Сэхун не знает, как правильно к этому отнестись. Именно поэтому он просто берёт одну из них, зажимает угол упаковки большим и указательным пальцами, слегка покачивает, поворачиваясь к лежащему на кровати Каю, и говорит: - Эмоции в гранулах? Какого хрена, Ким Чонин?! Кай выглядит обескураженным. А потом он кусает нижнюю губу и упорно смотрит в потолок. - Моя философская социология имеет последствия. Это не наркота, это лекарство. И Чонин говорит ещё много красивых слов о затяжной апатии и депрессии в пятнадцать с небольшим лет, рассказывает о том, как паршиво думать и видеть слишком многое, а Сэхун слушает его с замиранием сердца и не знает, чем крыть. Чонин, со всей своей иронией и самодостаточностью, никак не выглядел как человек, склонный к саморазрушению.

---

С этого момента между ними снова пролегает трещина, потому что Сэхун никогда не думал о том, что Чонин будет скрывать от него что-то столь важное. Доверие окончательно скрипит песком между пальцами, хрустальные осколки рассыпаны по плитке пола, а они танцуют на них танго и хватаются за новый день, всё ещё цепляясь друг за друга и обещая всегда быть рядом, но совершенно в это не веря. "Как будет, так и будет" – решает Сэхун, прощая Чонина и находя в нём свою жизнь снова. Непредсказуемость завтрашнего дня осадком проходит через все их встречи и разговоры, будто они снова на грани, будто лейтмотив их отношений – неизвестность. Возможно, так оно есть, но всё так идеально, пока у них всё ещё есть надежда.