Труп твоего врага

Его голос звучит чуть глухо: я пробил ему грудь копьем, только он на пределе слуха продолжает шептать свое, мол, мы братья, так будь же ласков, возвращайся домой, в семью. О, я знаю все эти сказки. О, как звонко теперь смеюсь. Распыляется, тратит силы, все пытается заманить, все пытается срезать крылья, добротою своей добить. Чтобы, запертый в этой клетке королевской, я жил как раб. Только ты просчитался, братец, прошло время, когда был слаб. Я вонзаюсь в него словами, я сжигаю его огнем, чтобы чувствовал, чтобы знал он, каким было то бытие: одиноко-холодное, странное - ведь я дома, ведь здесь мой дом! Я теперь понимаю четко, все делилось: твое - мое. Мне всегда доставалось болью, хоть ты это не замечал. Слишком рано этот ребенок осознал, что такое «скучать». Уже после тоска превратилась в злобу с завистью без лица, а до этого все носила то твое лицо, то отца. Я не требую извинений - твоя смерть мне ответит всем, но скажи мне на грани зрения угасающего: где грех? Разве он по земле волочится верным псом с малых детских лет? Разве я виноват, что пророчица напророчила мне на свет появиться в холодной, пустой земле и быть забранным в дом чужой? Разве я виноват, что отец твой взял как трофей меня за собой? Что молчишь? Без ответа минута, две. Нет, мой брат, не погибнешь так. Я приду за ответом к тебе и в рай и в сжигающий души ад. Тело падает в ноги, и я смеюсь сумасшедшей этой мечте – удержать сердце брата в своей холодной, чуждой крови аса руке. Капли падают в землю и замерзают. Злая магия и тоска обращают горячее это сердце в еле теплый, мертвый хрусталь. И он крошится звонко в моих ладонях, режет больно и глубоко. Я смеюсь, удивленный, как вышло просто: был жив брат, больше нет его. Не добитый им в прошлом, я сам добил. Режет пальцы теплый хрусталь. С горькой вестью взвиваются птицы Одина. Я убил. Мне было не жаль. 18 августа 2013