Парадокс Паррондо +86

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Welcome to Night Vale

Пэйринг и персонажи:
Карлос/Сесил, Карлос/Кевин, Кевин/Сесил, Карлос, Сесил Палмер, Кевин
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Романтика, Драма
Предупреждения:
Изнасилование
Размер:
Миди, 21 страница, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Карлос любит Сесила. Сесил любит Карлоса. Все хорошо, вот только есть одно "но". Одно?

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Написано для ЗФБ-2014.
Нон-кон, даб-кон, тентакли.
20 марта 2014, 00:38

Нынешнее, уже четвертое их свидание оказывается даже лучше всех предыдущих.

Сесил глядит на него с все тем же обожанием, но чувствует себя достаточно непринужденно для того, чтобы свободно вести разговор. И Карлос, которому никогда не удавались ни удачные свидания, ни удачные отношения, слушает этот прекрасный голос, и отвечает, и берет лежащую на столе руку Сесила в свою, чтобы полюбоваться вспыхнувшим румянцем.

Сесил глядит на него своими светлыми, едва ли не прозрачными глазами; Карлос думает о том, что их отношения слишком хороши, и не понимает, как с ним могло случиться подобное.

Единственное, что немного омрачает эти мгновения, — содержание их разговора.

— …Управления станции теперь тоже нет, — рассказывает Сесил. — СтрексКорп прислал троих безлицых людей в черном, и я сказал им: «Вы не должны даже пытаться. Это убьет вас». Один из них равнодушно пожал плечами, и они вошли в дверь. Их не было около двух часов, и я уже посчитал их погибшими, но дверь наконец отворилась, и у них все так же не было лиц, но черные пиджаки были испачканы слизью. «Оно теперь в другом измерении», — сказал один из них, хотя у него не было рта. «Теперь радиостанция полностью принадлежит СтрексКорп».

— Это повлечет последствия для тебя? — с легкой тревогой спрашивает Карлос, крепче сжимая его руку.

Сесил благодарно, влюбленно улыбается.

— Не думаю, что это катастрофа. На днях они обещают прислать того, кто станет руководить станцией, а Кевина ты, кажется, позавчера уже видел.

От Карлоса не ускользает то, как при звуке этого имени по татуировкам на руках Сесила пробегает легкая недовольная рябь. Карлос прекрасно понимает причину такой реакции.



На двери радиорубки горела табличка «Не входить. Идет эфир». Шоу уже закончилось, так что Сесил, видимо, записывал очередную рекламу. Карлос, пришедший на станцию, чтобы встретить его перед свиданием, вздохнул и облокотился на стену коридора, сквозь полуоткрытую дверь мужского туалета, разглядывая одного из котят.

Тот приветственно мурлыкнул, и Карлос улыбнулся в ответ. Он хотел было подойти и погладить его, но котенок вдруг вздрогнул и ощетинился, глядя куда-то в сторону. Карлос обернулся.

В первую секунду ему показалось, что это Сесил приближается к нему. Он шагнул вперед, радостно улыбаясь и собираясь задать вопрос насчет рубки.

Он резко остановился.

— Мы похожи, правда? — Незнакомый мужчина весело склонил голову на бок. Он выглядел как Сесил: тот же рост, то же телосложение, те же черты лица, те же светлые волосы и тот же узор татуировок — только глаза были иными, черные и пугающие, как космос, лишенный звезд. — Я Кевин Фри, ведущий на радио Дезерт-Блаффс, и я здесь для того, чтобы провести ряд консультаций с мистером Палмером. Признаться честно, я никогда не покидал свой город, и Найт-Вейл кажется мне совершенно удивительным, — ослепительно улыбнулся он.

— Да, понимаю вас, — осторожно кивнул Карлос.

— Конечно, вы ведь и сами не отсюда, — отозвался Кевин. — Вас зовут Карлос, верно?

— Верно, — слегка нахмурился тот. Стоило еще раз поговорить с Сесилом на счет чрезмерного афиширования их отношений.

— Кажется, мистер Палмер не преувеличивал насчет того, что вы идеальны. — В голосе Кевина не звучало ничего, кроме дружелюбия, но широкая улыбка почему-то казалась темной, хищной: Карлос прекрасно понимал, почему котенок все еще шипел из-за двери. — Карлос, — я же могу вас так называть? — я…

Дверь рубки отворилась, и Карлос, к своему огромному облегчению, так и не узнал, что он хотел сказать.



Сесил, как Карлос и ожидал, оказывается восхитительно отзывчивым. Он низко стонет, когда Карлос впервые углубляет поцелуй, и подается к нему ближе, так близко, как только возможно в неудобной машине. Они целуются еще, много, долго, идеально, и, когда Карлос отстраняется, Сесил несколько секунд не может прийти в себя, а его татуировки, обычно черные, пульсируют алым светом. Карлос не может отвести от него глаз.

Он приглашает его зайти, и Сесил только рассеянно кивает, продолжая глядеть на него полным обожания взглядом, как будто не верит, что все это происходит в действительности.

Дома Карлос заваривает чай — самый обычный, который только можно купить в городе, отличающийся от нормы лишь синим цветом. Но в итоге чай, почти нетронутый, ставится на пол возле дивана: Сесил, смятенный и счастливый, выглядит так, что невозможно не притронуться к нему.

Карлос целует ему шею, а Сесил запускает руку в так восхищающие его волосы, осторожно перебирая пряди. Карлос через рубашку проводит по линии его позвоночника, и Сесил изгибается дугой, издавая приглушенные всхлипы. Карлос никогда не чувствовал себя так уверенно в подобных ситуациях: он знает, что нужен Сесилу, и знает, что сегодня не может сделать что-то не так.

Все заканчивается тем, что Сесил лежит под ним, растрепанный и раскрасневшийся, с сияющими татуировками и сияющим взглядом, и Карлос, на секунду разорвавший поцелуй, замирает и просто глядит на него, потому что это действительно красиво.

— Я могу… посмотреть на тебя? — чуть ли не шепотом спрашивает Сесил. Карлос не понимает, о чем он говорит, но в голосе Сесила столько надежды, страха и мольбы, что невозможно не ответить «да».

От радости татуировки вспыхивают еще ярче, и Сесил счастливо вздыхает, и на его лбу начинают проступать такие же светящиеся чернила, как те, которыми расписаны его руки, плечи и шея. Карлос зачарованно глядит, как линии складываются в форму закрытого глаза, а потом нарисованные веки чуть вздрагивают — и он открывается.

Теперь это выглядит как настоящий глаз, вполне обычный, если забыть, что он расположен на лбу и что его яркий фиолетовый цвет ничем не напоминает цвет остальных двух глаз. И, конечно, если не обращать внимания на ощущения, которые вызывает его взгляд.

— Мне кажется, ты видишь меня насквозь, — нервно улыбается Карлос. Нельзя сказать, что это так уж неприятно, — в конце концов, его член все так же упирается в бедро Сесила. Это… слегка непривычно.

— Я действительно вижу, — кивает Сесил. Его голос дрожит. — И ты еще прекраснее, чем я думал. Ты… — он судорожно вздыхает и утыкается в его плечо.

— Что это было? — спрашивает Карлос, гладя почти белые волосы.

— Я умею смотреть на сущности людей, — отстраняется Сесил, чтобы встревоженно взглянуть на него. На лбу больше нет ничего необычного. — Разумеется, я не делаю этого без разрешения, — поспешно добавляет он.

Карлос целует его.

— Ты восхитителен. — Рука проскальзывает под рубашку и начинает гладить горячую гладкую кожу. — Но завтра, конечно, ты должен будешь рассказать, как это работает.

— Все ради науки, — хихикает Сесил.

А потом Карлос тянется к ремню его брюк, и Сесил вздрагивает, и мягко, но настойчиво убирает его руку:

— А может, я лучше расскажу сегодня?

Он выглядит испуганным и растерянным, и сияние его татуировок гаснет, и Карлос, конечно, тут же отстраняется.

— Я слишком спешу?

Сесил, смущенно качает головой, но отсаживается еще дальше.

Потом Карлос неловко извиняется, а Сесил настаивает, что тот ни в чем не виноват. Они допивают остывший чай и целуются на прощание.



Этим воскресением Сесилу удается убедить Карлоса попробовать новую пиццу, и тот пытается не обращать внимания на то, как она кричит, когда ее режут.

Карлос чувствует облегчение. Он боялся, что произошедшее в его квартире возведет стену между ними, но все по-прежнему чудесно. Он рассказывает о своих последних исследованиях, и Сесил с восторгом слушает его и даже кивает в нужных местах (впрочем, Карлос догадывается, что тот наверняка понимает его слова в своей собственной, абсолютно найт-вейловской манере).

Карлос говорит о том, что числа в его расчетах меняются каждый раз, стоит ему отвлечься, и именно в этот момент в пиццерию заходит Кевин.

Разумеется, он подсаживается к ним.

Сесил и Кевин сидят напротив Карлоса, и тот смотрит на их безупречно похожие лица — на сияющие радостью глаза второго и раздраженно поджатые губы первого. Кевин здоровается, и спрашивает Карлоса, как у того дела, и уточняет у Сесила, стоит ли заказывать пиццу D-174 (самую последнюю в списке, с составом, написанном задом наперед на модифицированном шумерском).

— Я, конечно, никогда ее не пробовал, — холодно отвечает Сесил. — Кроме того, нам с Карлосом придется уйти прежде, чем ее принесут.

Кевин пожимает плечами и заказывает что-то другое, а Карлос разрывается между желанием спросить, из чего сделана пицца D-174, и страхом узнать ответ.

Страх побеждает: воображение рисует десятки мерзких картин, но в улыбке Кевина так много тьмы, что Карлос уверен: действительность еще отвратительнее.

Кевин говорит о погоде, и о том, как чудесен его родной город («хотя Найт-Вейл, конечно, ничем не хуже»), и о том, что Сесил, разумеется, отличный профессионал («ему нужно только чуть-чуть приспособиться к новым реалиям, для того я и здесь»).

— Карлос, — зовет он, когда они расплачиваются и готовятся подняться из-за стола, и протягивает ему визитку. — Если у вас есть какие-нибудь научные вопросы про Дезерт-Блаффс, или про Стрекс, или про что угодно — я буду рад на них ответить.

Карлос целует Сесила, и возвращается в лабораторию, и, не глядя, кидает визитку в первую же урну, которая съедает ее с довольным чавканьем.



На следующей неделе они смотрят фильм дома у Карлоса, и долго, чувственно целуются, и все заканчивается так же, как в прошлый раз: в какой-то момент Сесил — только что дрожавший и стонавший под прикосновениями Сесил — резко отстраняется. Он выглядит потерянным, испуганным и несчастным, и Карлос осторожно спрашивает, в чем дело.

— Все прекрасно. Ты прекрасен, — качает головой Сесил. — Я просто не могу, я… Я не хочу об этом говорить.

— Ты расскажешь, когда будешь готов? — как можно мягче спрашивает Карлос, беря его руку в свою. Сесил не отстраняется.

— Д-да.

Он уходит, и Карлос не может перестать думать о нем, и все еще чувствует вкус его рта, и его руки сами тянутся к поясу джинсов. Член мучительно тверд даже после неловкого разговора. Прежде чем расстегнуть молнию, Карлос прикасается к нему через ткань, и это так хорошо, а от мгновенно представшего перед глазами образа Сесила — еще лучше. Карлос гладит себя и думает, чего же боится Сесил, и ему настойчиво кажется, что дело в каких-нибудь найт-вейловских особенностях анатомии, и перед его глазами проносится вереница возможных вариантов, и некоторые из них…

Карлос сдавлено стонет и ускоряет темп.

Он видит Сесила, наконец-то решившегося, но по-прежнему испуганного и смятенного, нервно и слишком резко целующего его, и позволяющего заняться пряжкой своих брюк, и…

Громко, настырно звонит телефон.

Карлос, шипя сквозь зубы, берет трубку.

— Карлос? — раздается жизнерадостный, смутно знакомый голос. — Это Кевин. Я хотел спросить, свободны ли вы в четверг вечером? Я был бы очень благодарен, если бы вы смогли рассказать мне некоторую информацию о Найт-Вейле, и…

— Да, обязательно, — перебивает его Карлос. — Может, вы позвоните попозже? Мне нужно завершить один… эксперимент.

Он кладет трубку для того, чтобы продолжить начатое, — и потому, что разговор с Кевином невыносим, особенно сейчас.

Он возвращается к мыслям о Сесиле, и они чудесны, как сам Сесил, и Карлос так ждет возможности снова прикоснуться к нему (да что там, хотя бы увидеть его) и не хочет думать о том, чей образ промелькнул в его сознании за секунду до оргазма.



Иногда причинно-следственные связи — это действительно слишком сложно. Карлос в гостиничном номере Кевина, и он трахает Кевина, и он может придумать десятки оправданий этому — но ни одного убедительного.

Сейчас, когда глаза Кевина закрыты, а на лице написано чистое удовольствие, от Сесила его можно отличить только по стонам. Карлос старается не слушать их, сосредотачиваясь на мерных поступательных движениях. Рукой он поглаживает скользкие, но теплые щупальца, ластящиеся к его пальцам, обвивающиеся вокруг них.

(Стянув с Кевина брюки и увидев черные тонкие щупальца, Карлос лишь изогнул брови. И это все, чего боялся Сесил? Карлос ни секунды не сомневается, что тот устроен в точности так же: логика этого города работает именно так.

Карлос в гостиничном номере Кевина, и он трахает Кевина, и он не может не думать о том, как мог бы сделать это правильно, сделать это с Сесилом. Как Сесил краснел бы, раздеваясь сам, словно боясь позволить прикоснуться к себе, и какой вздох сорвался бы с его губ, когда Карлос опустился бы на колени, чтобы рассмотреть его поближе. Как можно было бы довести его до оргазма, лишь прикоснувшись несколько раз и слегка попробовав на вкус, и как они ехали бы после в лабораторию, потому что Карлосу показалось бы важнее провести исследования, чем разобраться с собственным возбуждением.

Карлос требовательно целует Кевина, и тот кусает его губы, и Карлос стонет, на мгновение отвлекаясь от фантазий о том, как именно заставил бы Сесила кончить во второй раз, чтобы получить сперму (или ее аналог) для анализа.

Кевин вскрикивает и распахивает глаза, и Карлос на мгновение перестает двигаться, парализованный ужасом. Он не знает, в чем дело, но этот взгляд затягивает в себя, лишает воли, как будто это не взгляд, а пропасть, и…

— Карлос, — шепчет Кевин и глядит так, словно он для него весь мир. И в это мгновение он так похож на Сесила, и так непохож, и Карлос толкается в него снова, и снова, и падает в бездну.



— …и тогда он сказал, что, конечно, моя манера подачи материала довольно эффектна, но дает горожанам искаженное представление о реальности. Искаженное представление!

Карлос, никогда не слышавший столько возмущения в его голосе, сочувственно кивает — по крайней мере, пытается сделать это сочувственно.

— И это говорит тот, кто пару дней назад предлагал мне сообщить, что Фигуры в капюшонах вовсе не опасны, что каждый из нас должен быть с ними приветливым и мягко убеждать работать на СтрексКорп, — продолжает тираду Сесил. — Да что там, он называл Стива Карлсберга «очень приятным человеком»! Неужели в Дезерт-Блаффс все такие? О, как я рад, что никогда там не был!

— Мне предлагали поехать туда, — неожиданно для себя самого признается Карлос, хотя меньше всего сейчас хочет говорить о Дезерт-Блаффс, как и о любой другой вещи, связанной с Кевином. Кевин. Он чувствует брезгливость от одной мысли о ним (вину от одной мысли о том, что они делали всего три дня назад). — СтрексКорп предлагал мне контракт. Я не знаю, почему я отказался, но рад, что сделал это.

— Я тоже рад, — очень тихо и очень серьезно говорит Сесил. — Не только потому, что мы бы не встретились. Потому что я знаю, что СтрексКорп делает с людьми.

В его взгляде искренняя тревога, тревога за одно то, что Карлос мог оказаться в Дезерт-Блаффс. О Карлосе никто, никогда не беспокоился так.

После этого то, как Сесил уклоняется от прощального поцелуя, кажется еще больнее.



Этот взгляд не выходит из его памяти, когда случайная встреча с Кевином оборачивается сексом в лаборатории. Карлос отвратителен себе; Карлосу отвратителен Кевин. Карлос не хотел бы иметь с ним ничего общего, не хотел бы приближаться к нему ближе, чем на десяток километров, но почему-то оказывается так близко, слишком близко, настолько, что расстояние между ними становится отрицательным.

Пожалуй, это самое иррациональное, самое безумное, что случалось с ним в Найт-Вейле.

Позже он пытается успокоить себя. Он думает о парадоксе Паррондо, том самом, согласно которому можно выиграть, поочередно ведя две заведомо проигрышные игры.

Он думает о том, что не понимает, почему между ними с Кевином происходит то, что происходит, и не может этому сопротивляться.

Он думает о том, что любит Сесила.

Он думает о том, что, может быть, ему удастся справиться с этим.



— Они заставляют меня ходить с открытыми глазами, а я не открывал их вот уже три года!

— Они пришли в мой дом и сделали так, что теперь мы с ним существуем даже по понедельникам!

— Они забрали Дженни, потому что по пути на работу она случайно увидела пустое, вечное, безжизненное небо — и опоздала на пару часов. Всего на пару часов! Я не знаю, что они с ней сделали. Они, они…

Карлос часто слышит эти разговоры. Такое ощущение, что СтрексКорп становится самой обсуждаемой темой в городе.

— Они убеждают Городской Совет отменить запрет на письменные принадлежности.

— Они хотят, чтобы на работе мы работали, а не думали о пустоте своего существования!

— Они заливают мой стол чей-то кровью, усмехаются и говорят, что это должно поспособствовать моей производительности!

Карлосу действительно нравится Найт-Вейл, иррациональный, существующий в собственной системе координат и выживающий вопреки всем законам логики. Ему нравится наблюдать, как люди здесь приспосабливаются к этому сюрреалистическому миру. Но разве есть что-то плохое в большинстве требований СтрексКорп? Странно, конечно, было бы ожидать от корпорации, базирующейся в соседнем городе, полного отсутствия жутких идей, но часто всего новые правила всего лишь разумны.

— Он категорически против того, чтобы я хоть о чем-то отзывался негативно, — рассказывает Сесил, мягкий и теплый в объятиях Карлоса. — Поэтому я не могу сказать ни слова о том, что делает СтрексКорп.

— Ты так уверен, что они приносят только плохое? — спрашивает Карлос, перебирая его волосы.

— Ну разумеется! — Сесил отстраняется, чтобы взглянуть ему в глаза. — Разве ты не чувствуешь этого сам?

Карлос с легкой улыбкой качает головой.

— Значит, увидишь.

Его голос звучит слишком убежденно, чтобы Карлос смог не вздрогнуть.



Кто-то стучит в дверь. Карлос по привычке бросает взгляд на часы, и они показывают шесть, хотя должно быть около полуночи. Карлос может представить себе только двух (не)людей, способных прийти в это время, и один из них покинул его дом лишь пару часов назад.

(Хотя, никогда нельзя пренебрегать вероятностью, что в твой дом стучится неведомая темная сила, питающаяся человеческой болью. Эта вероятность не так уж мала.)

— Что случилось, Сесил? — открывает он дверь. Сесил бледен, и его пальцы комкают подол туники, и его губы дрожат.

— Прости меня. — Его голос выше обычного. Он боится поднять глаза. — Я не знаю, почему так получилось. Я всегда так жду наших свиданий! Сегодняшнего я тоже ждал, весь день, и едва мог вести передачу. А потом… Я не понимаю, что случилось, но почему-то я оказался в студии, и я записывал очередную рекламу Стрекс, и я знал, что должен идти к тебе, что ты, должно быть, потерял меня, но почему-то не мог даже позвонить. Прости, я… Я правда не знаю, что это было.

Карлос успокаивающе гладит его по лицу, а потом целует. Сесил отчаянно прижимается к нему, и Карлос думает о том, что все начиналось слишком хорошо, чтобы закончиться вот так. Он не помнит, чтобы они с Сесилом договаривались пойти куда-то. Он думает и думает об этом, вспоминает каждую деталь их последней встречи, и не может даже предположить, когда они могли это сделать. Да, были случаи, когда он пропускал встречи, увлекшись исследованиями, но никогда не забывал о них начисто.

И уж точно никогда не проводил время, предназначенное для Сесила, позволяя кому-то отсасывать себе.

Карлос убеждает его зайти, и все снова заканчивается тем, что они целуются на диване.

Прикасаться к Сесилу до боли прекрасно. Карлоса приводят в восхищение вспыхнувший на его скулах румянец, и низкие чувственные стоны, и полный обожания взгляд. Ему нравится, как Сесил успокаивается от его близости, как татуировки, почти стершиеся от вины и страха, сначала насыщаются цветом, а потом начинают излучать слабое, нежное сияние.

— Можно я посмотрю на тебя? — шепчет Сесил, и Карлос хочет, так хочет согласиться.

— Не сегодня, — мягко говорит он, убирая сбившуюся прядь с его лица.

У Сесила мягкие губы, каждое прикосновение которых наполняет существование смыслом. У Сесила прозрачный взгляд, полный любви и ужасающих, но восхитительных тайн. Карлос думает о том, что не хочет ранить его. Что он не заслуживает происходящего. Что нужно прекратить все это. Что они любят друг друга.

Следующим днем Кевин снова приходит к нему.



Теперь Карлос знает, что у Сесила очень чувствительные ребра и что он вздрагивает всем телом, если медленно провести рукой по внутренней стороне его бедра. Он знает, как именно прикасаться к щупальцам, чтобы заставить его совершенно потерять контроль. Он даже знает, каково чувствовать их в себе.

Он предпочел бы не знать ничего из этого.

Когда он говорит «нет», Кевин, ничуть не расстроившись, кивает: «Конечно, не надо, если ты не хочешь». Когда он говорит «нет», это все равно заканчивается сексом.

На этот раз они делают это прямо на станции, и Карлос ненавидит себя. Его чудесный Сесил ведет эфир, а они в кабинете Кевина, и Карлос не помнит, как попал сюда. Это не так уж и странно для Найт-Вейла, но все же заставляет задуматься.

Карлос ненавидит не только себя.

— Стрекс не одобряет секс на рабочем месте, — вздыхает Кевин, аккуратно откладывая бумаги в сторону и начиная развязывать желтый галстук. На столе виднеются темно-красные разводы, как будто с него в спешке стирали что-то. Карлос догадывается, что именно. — Это крайне непроизводительно.

— Мы не должны делать это, — отзывается Карлос. — Я не хочу.

Он сам слышит, что его голосу недостает убедительности.

Минутой позже Карлос силится понять, почему Кевин оказался на столе, полуобнаженный, с глазами, горящими чем-то еще более темным и опасным, чем обычно. Он пытается сосредоточиться — и кривится от резкой головной боли. Тогда он пытается прекратить думать.

Татуировки Кевина, кажется, втягивают свет. По крайней мере, в кабинете становится ощутимо темнее. Его голова запрокинута, а горло обнажено. То, что должно восприниматься как жест доверия, кажется попыткой скрыть выражение лица.

Карлос даже не хочет его. Карлос не чувствует ничего, кроме омерзения и смутного, непонятного страха.

Он не может думать. Его тело, должно быть, наслаждается происходящим — он не знает, не воспринимает его чем-то, неотделимым от себя.

— Карлос, — шипит Кевин, и Карлос вздрагивает, и это отвратительно, так отвратительно, и он — не он больше, он — что-то темное и непостижимое, пропитанное кровью и безумием. Карлос как будто со стороны смотрит, как оно протягивает свободную руку и кладет ее на все так же обнаженное горло Кевина, сжимая, чувствуя, как на коже отпечатываются будущие синяки.

Кевин не сопротивляется, а в его глазах оно видит свое отражение.

Внезапно возвращаются ощущения, и Карлос захлебывается ими, потому что это чудовищно мерзко и ослепительно хорошо.

Кевин пытается ухватить хоть немного воздуха. Карлос не хочет разжимать руки, пока Кевин, за секунду до оргазма, не ловит его взгляд. За пеленой желания и тьмы Карлос видит страх. Он ловит его, позволяя на мгновение растечься по собственному телу, и понимает: это не страх за свою жизнь. Это что-то намного, намного более серьезное.

Потом, когда все кончается, когда Кевин прекращает откашливаться и начинает приводить себя в порядок, Карлос спрашивает:

— В Дезерт-Блаффс есть мой двойник, я прав?

Секунда, что Кевин глядит на него, кажется бесконечно долгой.

— О да, — кивает он наконец.

Сейчас на нем нет привычной маски жизнерадостности, а глаза кажутся то ли пустыми, то ли просто обычными.

— Что с ним случилось?

— Однажды Карлос подписал контракт, который ему предложил СтрексКорп, — приподнимает брови Кевин, словно говоря: это же очевидно.

— Ты понимаешь, о чем я, — не отступает Карлос. — Что с ним случилось после… тебя?

— Ничего особенного. — Кевин небрежно пожимает плечами и улыбается, глядя ему прямо в глаза, но Карлос все равно не верит. — Он вполне вписался в город.

Карлос уходит, потому что совсем скоро закончится шоу Сесила, а ему вовсе не хочется встретить его сейчас. Он думает о том, другом Карлосе, который когда-то был им самим; о предостережениях Сесила, и о том, что, кажется, никогда больше не сможет исправить то, что сделал.



Их первая ссора случается из-за того, что пиццерия Толстяка Рико закрывается, не выдержав конкуренции с новой, той, на салфетках в которой красуется логотип Стрекс (за одну ночь проросшей из-под земли, буквально раскрошив свою предшественницу).

— СтрексКорп, — Сесил произносит это тем же тоном, каким раньше говорил о Стиве Карлсберге, — хочет сделать из нашего прекрасного города второй Дезерт-Блаффс. Они уже идут против правительства. Мы обязаны раз в неделю есть у Толстяка Рико, но как нам делать это, если его больше нет?

Татуировки рассерженно шевелятся, пока он говорит это. Карлос берет его руку в свою.

— Мне кажется, — он пытается говорить спокойно и рассудительно, — не случилось ничего ужасного. Конечно, мне жаль, что Рико мертв, но, давай признаем это, в Найт-Вейле вообще очень высок уровень смертности. С ним могло случиться все, что угодно.

— Но случилось именно это.

— Наше правительство тоже часто становится причиной смертей.

— Но они делают это на благо нашему сообществу!

— Я сомневаюсь, — вздыхает Карлос, и Сесил убирает свою руку. — Знаешь, я изучал пиццу Рико и не нашел в ее составе никаких наркотиков, но ты не мог не заметить, что она меняет восприятие.

— Конечно, меняет! — восклицает Сесил. — Рико делал все, чтобы помочь нам смириться с бессмысленностью нашего существования и смягчить экзистенциальный ужас! Я… Мне больно слышать от тебя такие непрекрасные обвинения.

Карлос думает, что слишком привык к его полному одобрению, к его восхищению. Лишиться их — как лишиться опоры под ногами.

— Кроме того, — он не в силах остановиться, — ты не можешь не признать, что все нововведения Стрекс действительно технологичнее, эффективнее и рациональнее. Найт-Вейл прекрасен таким, какой он есть, но…

— Но Дезерт-Блаффс, видимо, лучше, — холодно произносит Сесил. Слышать его голос таким больно. — Я не хотел говорить тебе, но я знаю, как много времени ты проводишь с Кевином.

— Я не… — Карлоса обжигает чувство вины.

— Я не хочу знать, что происходит между вами, — продолжает Сесил. — Я только надеюсь, что не случилось ничего… серьезного.

Он говорит это очень сдержанно и спокойно, а потом поднимается со стула, чтобы выйти из кафе.

Карлос успевает уловить выражение его лица. Это не ревность и не обида; это даже не боль.

Это глубокая, всепоглощающая, граничащая со страхом тревога.



Карлос слушает радио. Он не видел Сесила уже два дня, и услышать его голос кажется чем-то жизненно необходимым.

От того, что он слышит, становится еще больнее.

Сесил рассказывает о Тамике Флинн. Стрекс, разумеется, запрещает говорить о развернувшейся кампании в позитивном ключе, и Сесил тщательно следит за словами, чтобы не дать повода прервать эфир, но восхищение все равно сквозит в каждом его слове.

Карлос не может не чувствовать иррациональной, самому себе непонятной гордости за нее и за Найт-Вейл. Он не может не чувствовать обжигающего стыда, потому что знает: Сесил прав. Карлос по-прежнему не понимает, в чем ошибся, но знает, что это так.

— Спокойной ночи, Найт-Вейл. Спокойной ночи, — произносит до боли знакомый, обволакивающий голос, и Карлос выключает радио. Без голоса в комнате становится пусто.

Карлос смотрит на телефон. Он хочет услышать Сесила, так хочет, но не может заставить себя позвонить. Он слишком виноват, чтобы извинений было достаточно.

Карлос смотрит на телефон, и тот начинает вибрировать. И сейчас явно не тот случай, когда в Найт-Вейле снова случилось землетрясение, а единственным его эффектом было странное поведение электронных устройств.

— Да? — берет он трубку, пытаясь сделать свой тон нейтральным. Получается плохо: слишком много надежды, слишком много вины, слишком много порожденной ею враждебности.

— Карлос? — Голос Сесила кажется неуверенным и несчастным, как будто это он должен извиняться. — Ты в порядке?

— Я? Да, вполне.

Тишина кажется такой умоляющей, что Карлос все же заставляет себя сказать:

— Я скучаю. И хочу извиниться. Ты сможешь меня простить?

— О, Карлос. Я… — Ему кажется, что Сесил сейчас крепко закрыл глаза, пытаясь справиться с острым уколом боли и любви. — Я не должен был давить на тебя, и я…

— Я хочу тебя видеть, — перебивает его Карлос. — Ты можешь прийти?

— Да, — чуть ли не всхлипывает Сесил.

А позже Карлос смотрит ему в глаза, и целует его, и чувствует, как к нему прижимаются так плотно, словно он в любой момент может исчезнуть, и думает, что шел к этому моменту всю жизнь.



Кевин целуется так, что Карлос не может не ответить. Неспешно и чувственно, затягивая, не давая возможности сбежать.

Карлос все же пытается.

— Подожди, — произносит он, стоит Кевину на мгновение отстраниться. — Мы должны поговорить.

— Я слушаю тебя, — невозмутимо улыбается Кевин.

— Нужно прекратить это.

— Конечно, если ты… — пытается он уступить так же мнимо, как и всегда.

— Подожди, — повторяет Карлос, не давая ему закончить. — Я люблю Сесила. Я совершенно не хочу изменять ему, тем более с тобой.

— Я вижу, — бросает Кевин, сквозь ткань джинсов прикасаясь к его напряжённому члену. Карлос кривится, как от боли, но не может убрать его руку. — Именно поэтому ты и делал это столько раз.

— Я не знаю, почему я это делал, — как можно более убедительно и веско говорит Карлос. — Давай просто остановимся. Прямо сейчас.

— Если ты так беспокоишься о Сесиле, — в глазах Кевина плещется опасность, — почему ты не с ним сейчас? Может, потому, что вашим идеальным отношениям чего-то не хватает? Потому, что он не знает, сколько ты уже знаешь? Или… или причина в том, о незнании чего ты даже не догадываешься?

Карлос замирает. За все это время они ни разу не упоминали о Сесиле, и только теперь, когда Кевин с такой легкостью произносит его имя, на Карлоса обрушивается вся тяжесть произошедшего.

— А почему ты сейчас не со своим, не с дезерт-блаффским Карлосом? — наудачу бьет он и, похоже, не промахивается: Кевин отстраняется, а уголок его рта дергается словно от напряжения или отвращения.

— Ты думаешь, дело в том, что мы с ним не люди? — продолжает Кевин. Маска доброжелательности давно спала, и теперь он то, что есть в действительности: жалящая усмешка, полный презрения изгиб бровей и пугающе-алые отблески в глазах.

Карлос даже не пытается врать себе, что не видел этого с самого начала.

— В какой-то степени ты прав, конечно же, — насмешливо склоняет голову Кевин. — Но, если ты искренне полагаешь, что Сесила останавливают лишь щупальца, я, пожалуй, смогу вам помочь напоследок.

— Напоследок? — цепляется Карлос за единственное слово, смысл которого сулит ему надежду.

— О да. — Кевин поворачивается к двери и через плечо бросает: — Завтра я возвращаюсь домой.

Карлос смотрит, как он уходит, и желает лишь никогда больше не видеть его лица.



На пороге радиорубки Сесил встречает его поцелуем. Всего лишь осторожное и невинное прикосновение губ, но отстраниться от них не легче, чем разорвать связь с Кевином.

— Я поговорил с ним, — сообщает Карлос, справившийся с обеими задачами. — Сегодня он уезжает.

Сесил с облегчением кивает и снова целует его.

— Тебе не стоило приходить сюда, тем более с самого утра, — говорит он несколькими (ослепительно прекрасными) минутами позже. — Я не хочу, чтобы вы виделись.

В его голосе мольба, и Карлос совершенно, абсолютно не понимает, чем заслужил своего идеального Сесила.

— Если честно, я беспокоюсь о том, что он может сегодня сделать, — осторожно отвечает он, стараясь не выдать голосом всю глубину своих опасений. — В нашу последнюю встречу он… высказал намерение помочь.

Татуировки Сесила начинают тревожно шевелиться.

— Ты знаешь, чего можно от него ожидать?

— Чего угодно, — качает головой Карлос. Он не хочет думать о том, что может случиться, — не сейчас, когда Сесил такой теплый и любящий в его объятиях.

Карлос утыкается в его шею, мягко целуя ее, и пальцы Сесила запутываются в его волосах, и это идеально и восхитительно, и Карлос счастлив ровно до того момента, когда раздается настойчивый стук в дверь.

Карлос отстраняется и смотрит на них лица, безупречно похожие, — на лицемерную улыбку одного и расширившиеся от растерянности прозрачные глаза другого.

— Доброе утро, Карлос, Сесил, — сияет Кевин, заставляя Карлоса поежиться от тяжелого предчувствия. — Материалы к сегодняшней передаче уже готовы, верно?

Сесил неохотно кивает.

— Тогда, пожалуй, не случится ничего страшного, если мы уделим полчасика личным вопросам? Да, я знаю, это не совсем ортодоксально, но я уезжаю совсем скоро, а мне очень хотелось бы решить одну вашу проблему.

— Нам не нужна ваша помощь, Кевин, мы… — начинает Сесил, но не договаривает. Карлос прослеживает направление его взгляда и понимает, как ошибался все это время.

— Смотри, Сесил, я делаю это открыто. Никто из нас не должен скрывать то, что они есть на самом деле, — говорит Кевин с легкой усмешкой. На его лице проявляются бесконечно черные чернила. Карлос помнит, как нечто похожее происходило с Сесилом, — помнит, как от восхищения не мог отвести взгляд от меняющихся очертаний татуировки. Теперь его внимание тоже полностью приковано к ней — но на этот раз, кажется, сам воздух вокруг пропитанное ужасом. За окном сияет жаркое солнце, а в комнате словно смеркается: да, Карлосу не показалось, эти чернила действительно втягивают в себя свет.

Радужка третьего глаза оказывается ярко-желтой, как у хищной птицы.

— Его глаз работает по-другому, верно? — оглядывается Карлос на Сесила. — Почему так? Я думал…

Его речь обрывается на полуслове. Он хочет договорить, но не может: тело не слушается его. Он пытается пошевелиться, и чувствует себя словно связанным, неспособным на самое мелкое движение.

Сесил не двигается тоже, и на его лице написан ужас.

— Я не знаю, что умеет делать Сесил, — произносит Кевин, и его голос властен и насмешлив. — Но, Карлос, я был уверен, что ты догадаешься раньше. Ты так часто возражал против того, что происходит, что я даже поверил тебе. Ты сопротивлялся почти в половине случаев.

Карлос не видит его лица и не знает, мерещатся ли ему нотки горечи в этом голосе.

— Но я вовсе не собираюсь оправдывать тебя, — продолжает Кевин. — Другая половина была твоим осознанным выбором. А каждое решение рано или поздно влечет за собой последствия.

Теперь он стоит совсем близко, а ни Карлос, ни Сесил по-прежнему не могут пошевелиться. Кевин задумчиво проводит пальцами по щеке Сесила, заставляя того поморщиться. И в это же мгновение Карлос ощущает, что сковывающие его путы исчезают — так же внезапно, как появились.

— Что ты?.. — делает он шаг к Кевину, но тот жестом останавливает его. Другой рукой он оценивающе приподнимает подбородок Сесила, по-прежнему, очевидно, парализованного. Карлосу невыносимо смотреть, как Кевин прикасается к нему. Карлос не делает ничего.

— Ты знаешь, что мне нужно, — мягко говорит Кевин, отступая на несколько шагов. Сесил смотрит на него с ненавистью, словно убил бы его, если б смог, — но на улыбающемся лице Кевина тьмы все равно больше.

— Подойди сюда, Карлос, — указывает тот на место возле себя. — Здесь вид лучше.

Несколько секунд Карлос ждет, чтобы его заставили, но ничего не происходит. Кевин глядит на него, склонив голову на бок, и ждет. Сесил ждет тоже.

— Лучше не спорить с ним, верно? — тихо, но не скрываясь, обращается к нему Карлос. — Все будет… в порядке.

Его голос срывается и, чтобы сгладить впечатление, он бегло целует Сесила в губы. Подойдя к Кевину, он бросает взгляд на лицо Сесила и видит уже не страх и не ненависть, а тревогу. Ту самую тревогу, что проскользнула в его взгляде в день их ссоры.

Карлос думает о том, что может предпринять, и понимает, что не знает слишком многого. Как работает этот третий глаз? Можно ли ему сопротивляться? Справится ли с этим Сесил? Справится ли он сам? И — самое главное — что именно хочет сделать Кевин?

(У Карлоса есть смутные подозрения, но он не хочет придавать им окончательную форму. Он не хочет верить в это).

(Но поверить все же приходится).

— Ну же, Сесил, — почти нежно проговаривает Кевин, и желтая радужка, кажется, вспыхивает еще ярче. Сумрак густеет. — Ты должен сделать это.

Дрожащими пальцами Сесил начинает развязывать галстук. Сначала Карлосу кажется, что они дрожат от ужаса, а потом он понимает — нет. От напряжения. От сопротивления.

Галстук падает на пол, приходит черед рубашки. Каждая пуговица — маленькое сражение, и Сесил проигрывает их одно за другим.

— Не сопротивляйся, ты же знаешь, что это необходимо, — произносит Кевин. Сесил кусает губы от усилия.

Вкус крови отдается у Карлоса во рту.

— Ну что же, — с наигранной досадой вздыхает Кевин. — Раз ты оказался немного сильнее, чем я предполагал, я буду рад помочь тебе.

Он снова подходит к Сесилу, заставляя того едва заметно податься назад. Пальцы, похожие на пальцы Сесила, движутся легко и ловко. Так быстро, что уже через несколько секунд переходят на пряжку ремня.

Татуировки на руках и плечах Сесила не движутся в волнении и, конечно же, не сияют. Их цвет из черного становится бледно-лиловым, таким же, как сложенная на стол рубашка.

Раздается красноречивый шорох ткани, и Карлос отворачивается.

— Остановись. — Его голос слишком нетверд.

— Я обещал помочь, и я помогу. — Кевин говорит это без тени насмешки в голосе, и Карлос уверен, что его лицо сейчас полностью серьезно. Это пугает куда больше, чем издевки. Это заставляет задаваться вопросами.

Кевин не принуждает Карлоса, но тот все равно не может не подчиниться безмолвному приказу смотреть.

Сесил, обнаженный, лежит на столе. Татуировки почти исчезли, и все его тело напряжено. Щупальца глубокого чернильного цвета лежат неподвижно, а не извиваются, как это всегда было у Кевина. Сесил весь открыт взору, и только глаза крепко, как от боли, зажмурены.

— Ты не можешь… — начинает было Карлос.

— Могу, — перебивает его Кевин. — Это даже не запрещено. Ни законодательством Найт-Вейла, ни корпоративной этикой Стрекс.

Карлос не уверен, что именно он имеет в виду: манипулирование людьми с помощью третьего глаза или изнасилование. Он склонен думать, что и то, и другое. Он задается вопросом, почему Городской Совет считает пишущие принадлежности и пшеницу куда более опасными. Он задается вопросом, как вообще оказался здесь. Он не находит ответа.

Он готов думать о чем угодно, лишь бы не о том, что видит.

Когда Кевин дотрагивается до безвольных щупалец, Карлос вздрагивает. Это что-то среднее между мучительным, парализующим стыдом, страхом, отвращением, ревностью и тщательно изгоняемым интересом. Хуже всего, разумеется, последнее.

— Разве ты не хочешь посмотреть поближе? — оборачивается Кевин, гибкими пальцами поглаживая, перебирая щупальца.

Карлос качает головой, но даже сам понимает, сколько неуверенности в этом жесте.

— Разве тебе не любопытно взглянуть на то, что он все это время скрывал от тебя? — продолжает Кевин. Карлос смотрит на пол, не в силах поднять глаза ни на него, ни на Сесила. — Только — ах, да — скрывал он вовсе не это.

Карлос не смотрит и не задает вопросов. Это слишком ужасно, чтобы смотреть. Ему слишком хочется спросить, чтобы разрешить себе сказать хоть слово.

— Подойди, — повторяет Кевин, и его голос звучит так властно, что Карлос не может не повиноваться. Он делает несколько шагов, поднимает глаза и встречает взгляд Сесила.

Через мгновение он отводит взгляд.

Щупальца Сесила против воли своего хозяина льнут к пальцам Кевина, обвивая их и притягивая ближе. Карлос ненавидит себя за то, как ему хочется, чтобы это были его пальцы.

Свободной рукой Кевин начинает расстегивать собственный ремень. Взгляд, которым он смотрит на Карлоса, неожиданно серьезен.

— Пойми, — справляется он с пряжкой, — мной движет вовсе не месть, и не ревность, и не зависть.

Точнее, не только они, — машинально поправляет его Карлос.

— Точно так же, как и Сесилом движет не страх перед твоей возможной ксенофобией, — высвобождает он собственные щупальца. — Ты — другой ты, ты из Дезерт-Блаффс — объяснял мне, что у вас, во внешнем мире, никаких аналогов этой причины нет.

Он умолкает, позволяя Карлосу обдумать его слова. А тот снова глядит на лицо Сесила, на этот раз отрешенное и безучастное. Его щупалец касаются другие щупальца, и глупый, омерзительный внутренний голос требует от Карлоса полного внимания: не каждый день выдается возможность наблюдать нечеловеческий половой акт. Карлос делает все, чтобы голос замолчал.

— Сесил, — зовет он, и ресницы Сесила вздрагивают и поднимаются. Его глаза темнее обычного. Они пронзают насквозь. Карлос не знает, что сказать.

Он чувствует себя беспомощным, ничтожным, грязным и бесконечно виноватым. Он понимает, что должен что-нибудь сделать, но не может придумать что. Он хочет просить о прощении, он хочет хоть как-то поддержать. Он тянется, чтобы взять его за руку, но отдергивается, словно обжегшись. Сесил снова закрывает глаза.

Его щупальца переплетены с щупальцами Кевина. Карлос знает, какие они гладкие и нежные на ощупь. Он знает, где и как нужно прикоснуться, чтобы доставить Сесилу наслаждение. Его член практически стоит, и это, пожалуй, самое худшее из того, что происходит.
Кевин, конечно же, не может промолчать.

— Тебе нравится, верно, Карлос? — Его голос звучит ниже обычного. Два щупальца осторожно высвобождаются из переплетения, заставляя Сесила вздрогнуть. Не столько от ощущений, сколько от понимания, что за этим последует.

Карлос хочет возразить, хочет возмутиться, хочет остановить Кевина — но… Он смотрит на то, как Кевин осторожно, но от этого не менее насильственно проникает в Сесила. Как на щеках у того расплывается румянец, а татуировки становятся совсем незаметны. Как Кевин подается еще ближе и пальцами направляет в себя несколько щупалец Сесила. Как два его глаза закрываются от удовольствия, а третий непрерывно наблюдает за выражением лица Карлоса.

Карлос смотрит на это и не может (не хочет?) отвести взгляд.



Это длится бесконечно долго, но, когда Карлос начинает беспокоиться, что время опять остановилось, все же заканчивается. Кевин отстраняется и затирает с щупалец и бедер Сесила черные выделения, заменяющие им сперму.

То, что эти выделения принадлежат и Сесилу тоже, нисколько не оправдывает Карлоса за то, насколько тверд его член.

Карлос безвольно наблюдает, как Кевин одевается и помогает одеться Сесилу. Кажется, к тому вернулась свобода движений — но вот воспользоваться ею он не спешит.

Карлос вспоминает, как глупо и нестрашно начиналось все это. Замечательные свидания с Сесилом и легкая неприязнь к Кевину. Небольшое недоразумение с щупальцами. Это так мило и невинно, и совершенно неясно, когда все пошло не так.

Почему все пошло не так.

Сесил встает со стола, слегка пошатываясь. Он не смотрит на Карлоса. Он не смотрит на Кевина. Его лицо бесстрастно.

Карлос вспоминает, как когда-то очень, очень давно сравнил происходящее с парадоксом Паррондо. Собственная глупость заставляет его усмехнуться. Почему он вообще решил, что в их с Сесилом отношениях что-то не так? Как он мог поставить их наравне с тем, что было между ними с Кевином.

В комнате становится заметно светлее, а третий глаз Кевина закрывается. Теперь он выглядит почти привычно (только в выражении лица виднеются неожиданные, странные тревога и усталость). Он подходит к Карлосу и кладет руку ему на плечо. Тот не отстраняется.

— Беги отсюда, — выдыхает Кевин ему в ухо. — Ты уже не ты, верно? Ты не стал бы бездействовать. Так же как мой Карлос не стал бы…

Его передергивает, и он умолкает. Пальцы крепче впиваются в плечо.

— Что происходит? — спрашивает Карлос. Он не хочет говорить с ним, но хочет знать ответы.

Возможно, они смогут хоть немного оправдать то, что случилось.

— Я хотел проверить, — словно не слышит его Кевин, — в том ли причина, что ты не отсюда. И я не хотел, чтобы… — он кидает быстрый взгляд сначала на Сесила, а потом на Карлоса — и морщится.

— Мне не нужны твои оправдания, что…

Карлосу не удается договорить: на короткое мгновение губы Кевина прижимаются к его губам. Этот поцелуй такой же легкий и невинный, как тот, что ознаменовал начало их отношений с Сесилом.

Непрошеная ассоциация заставляет Карлоса вздрогнуть.

— Он расскажет все, что тебе нужно знать, — кивает Кевин на Сесила, направляясь к двери. А потом он сияет заученной улыбкой, и в его голосе появляются те жизнерадостный интонации, от которых почти уже отвык Карлос: — От лица СтрексКорп я желаю вам счастья и высокой производительности. Много счастья. Бесконечно много. Но производительности — еще больше.

Дверь с легким ворчанием захлопывается за ним.

Если до этого Карлосу и казалось, что он чувствует вину, то он ошибался. Действительно он начинает чувствовать ее в то мгновение, когда осмеливается встретиться глазами с Сесилом.



Слово «прости» застревает в горле: оно слишком нужно, но его слишком мало. «Ты в порядке?» — хочет спросить Карлос, но какая может быть речь о порядке тогда, когда Сесил безжизненно и неподвижно стоит возле стола, где несколько минут назад…
Карлос хочет обнять его, или целовать ему руки, или успокаивающе гладить, бессмысленно повторяя, что все наладится, — но не чувствует себя вправе подойти к нему.

— Я мог бы его остановить, — глухо произносит он вместо этого.

Сесил качает головой. Карлос выдыхает, чувствуя облегчение уже от того, что тот реагирует на его слова.

— Мог бы, — настаивает он. — И должен был. Кевин делал это для того, чтобы я смотрел. Я мог бы повести себя не так, как он задумывал, и он бы…

— Ты бы не смог, — обрывает его Сесил. — В том, что произошло, нет твоей вины. Почти, — подумав, добавляет он.

Он делает несколько шагов и порывисто обнимает Карлоса. Тот неуверенно обвивает руки вокруг его талии, стараясь сделать это как можно мягче, как можно нежнее, словно прося о прощении. У него все еще стоит. Ему мучительно стыдно за это, и запоздало хочется отстраниться, не дать Сесилу почувствовать эрекцию, но он только перебирает мягкие светлые волосы.

— На самом деле виноват я, — произносит Сесил. Его дыхание щекочет шею Карлоса, словно в то время, когда все было хорошо. — Мне нужно было сразу рассказать тебе о том, что может случиться. Я боялся, что ты передумаешь быть со мной, и…

— Я не стал бы, — отзывается Карлос. — Я…

Он хочет сказать, что любит его, но не смеет выговорить это после того, что случилось. Сесил всхлипывает, и Карлос крепче прижимает его к себе.

— Так в чем дело? — мягко спрашивает он. Сесил дрожит, пытаясь сдержать слезы. Карлос ждет.

— Я знаю, что в остальном мире это не так, но здесь ты каждый раз, занимаясь любовью, отдаешь партнеру частичку себя. Буквально, — начинает Сесил. Необходимость говорить явно успокаивает его: уже к концу предложения его голос крепнет, а дрожь почти стихает. Краем глаза Карлос может различить бледный, но все-таки вернувшийся узор татуировок. — Между двумя жителями города все происходит гармонично. Возникает настоящая, неразрывная связь — не с первого раза, конечно.

Его передергивает: видимо, при мысли о связи с Кевином.

— Но когда один из них — приезжий, то связь получается односторонней, — догадывается Карлос. Сесил кивает и всхлипывает.

Ты уже не ты, верно?

— Это означает, что я?..

Сесил кивает снова.

— Я не хотел делать это с тобой, — говорит он. — Ты был слишком идеален, чтобы я посмел оставить след на твоей душе.

Карлос отстраняется. Он ненавидит себя и каждое мгновение с тех пор, как впервые встретил Кевина.

— И что со мной теперь?

— Я не знаю.

Карлос осмеливается взглянуть ему в глаза. То, что он там видит, оказывается не совсем тем, чего он ожидает.

И тогда он решается:

— Так узнай. Посмотри на меня.

Сесил колеблется. Карлос видит, как борются в нем страх и нужда в определенности.

— Мы должны понимать, насколько все плохо, верно?

Он не думает, что Сесила достигает смысл его слов. Зато видит, как слегка расширяются светлые глаза при слове «мы».

Словно от надежды.

Карлос смотрит на движение татуировок, бледных, но незаметно набирающих цвет. Они складываются в закрытый глаз, и Карлос замирает от напряжения. Он испытывает то, что чувствуют преступники перед вынесением приговора.

Фиолетовый цвет третьей радужки тоже выглядит слабым, точно разбавленным. Карлос заставляет себя не отводить взгляд, как бы сложно это ни было. Он боится, и ему ослепляюще стыдно, и он хотел бы уехать прочь из города, чтобы никогда и ничто не напоминало ему о…

Но есть Сесил. И Сесил смотрит на него всеми тремя глазами, пристально, пронизывающе и долго.

А потом уголки его губ приподнимаются в некотором подобии улыбки.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.