Мы ведь друзья

– Почему ты так ненавидишь меня? – голос голубоглазого готов сорваться в любую секунду, но Доминик сдерживается изо всех сил, чувствуя, как предательски начинает щипать глаза от выступающей на них соленой влаги. – Можешь попробовать вылезти через окно, - выдыхает Любомирски, после чего разворачивается и шагает в гостиную, где намерен немного отдохнуть. Это до жути злит Доминика. Больше всего в людях он ненавидит презрительную холодность, кою нутром чувствует по отношению к себе...и от кого? От человека, который так близко забрался в его душу. Это ранит ещё больнее. Санторски до хруста в костяшках сжимает кулаки, впиваясь короткими ногтями с облупившимся черным лаком на них в собственную кожу на ладонях. – Ваша забота уже в заднице сидит! – голос всё же содрогнулся под тяжким напором эмоций. – Заебали! – и вовсе срывается на крик юноша, ударяя кулаком по стене с такой силой, что на пол падает рамка с фотографией, и, конечно же, разбивается с мелодичным звоном. От такого ора может с непривычки заложить уши, но Алексу не в первой. Обычное дело: пока не поорёт, не успокоится. Врачи считают подобное состояние нормой, так как каждый человек по-своему освобождается от эмоций, но Любомирски считал это чистой воды бредом. Как такие истерики могут считаться «нормальным состоянием», если Доминик зачастую срывает себе голос и потом днями неразборчиво сипит, не претендуя на свободную речь? Алекс не знал, сколько ему осталось ждать до того момента, когда он сам, наконец, не выдержит и заткнёт это ненормального первым способом, что придёт на ум. А пока он просто шёл к дивану, отгораживая себя от воплей в прихожей всевозможными способами. Он мог бы просто сказать, что Доминик ошибается, но разве этот припадочный захочет выслушать? Любомирски с усталым вздохом откинулся на мягкие подушки, закрывая глаза, и попытался немного расслабиться. Но куда там: Санторски, специально громко топая, убрался к себе восвояси, кинув напоследок что-то типа: «Такой же, как и они». Наверное, имел в виду своих родителей. Алекс сдавленно вздохнул, качая головой. Чем дальше, тем хуже всё оборачивается против них. И это потому, что Санторски не более, чем упрямец, и требует невозможного к своей персоне. Чёртов мальчишка, избалован донельзя. Но вот снова сверху доносится этот жалобный скулёж и какой-то грохот. Остаётся лишь уткнуться носом в подушку и закрыть уши ладонями, чтобы не изводиться из-за этих душераздирающих завываний. Любомирски решил, что вполне может перевоспитать этого ненормального. Сегодня, например, он не пойдет за ним по пятам и не будет сидеть под дверью на холодном паркете, как делал это обычно. Сам успокоится, нужно лишь набраться терпения. Комната Доминика ведь лишена опасных предметов, так что можно особо и не беспокоиться. Но мысли всё равно не дают брюнета желанного покоя, и он невольно прислушивается к тому, как психует Санторски за бетонным ограждением. Неужели Доминик настолько ослеп к реальной жизни, что ничего не замечает? Что ещё нужно сделать Алексу, чтобы он наконец понял, насколько ему дорог? Проходит какое-то время, на протяжении которого Любомирски так и не нашел успокоения, переворачиваясь с одного бока на другой и пытаясь избавиться от нежелательных воспоминаний. А вообще, уже половина первого: Санторски к этому времени должен был уже прийти в себя. Алекс, оторвав голову от подушки, прислушивается: ни единого звука. Может, тоже стоит начать принимать антидепрессанты, заимствуя у Доминика в неделю таблетку-другую? Брюнет вздохнул, ероша волосы на затылке. Только появился повод вздохнуть облегченно, как виновник бессонницы нарисовался в дверном проёме. Угрюмый, словно тень, и при взгляде на него кожа невольно покрывается противными мурашками. В этот же момент Любомирски чихнул, закрывая нос ладонью. Похоже, время, проведённое под холодным дождём и ветром, ему просто так с рук не сойдёт. Даже «Будь здоров» было сказано таким тоном, что Алекс уже успел пожалеть о том, что вообще посмел проявить признаки простуды в присутствии «Его Величества», а следовательно и чая с лимоном или малиной ожидать было неразумно. Санторски истинный эгоист - никогда не подумает ни о ком другом, помимо себя самого. И это изматывает, судя по внешнему виду и состоянию Алекса. Какой-то осунувшийся, без привычного румянца на смуглой коже и печальным, потухшим взглядом. Из него словно медленно, но верно и методично высасывают все жизненные силы, бросая на произвол суровой судьбы. Выживет, не выживет - как повезёт. Но брюнет не смеет сетовать на несправедливость, он сам ведь некогда вызвался помочь. Только ради чего парень терпит все припадки голубоглазого? Вот уж непонятно... Доминик тихо, совершенно спокойно подошёл к парню, переступая через осколки стекла возле порога. Будучи даже в болезненном состоянии, Алекс хотел сказать, чтобы тот был осторожнее, но сил на это не хватило. В молчании они провели около минуты, после чего голубоглазый неожиданно переместился ближе, своевольно перекидывая одну ногу через бедро Алекса и усаживаясь у него на коленях. Среагировать на этот смелый жест Любомирски никоим образом не успел, злясь на свою беспомощность из-за тупой боли, неприятно ноющей в области затылка. – Мне холодно, - сбивчиво и как-то неразборчиво шепчет Доминик, но всё же опережая вопрос брюнета о том, что он себе позволяет. Пора бы уже привыкнуть к тому, что юноша делает то, что захочет, разве нет? Любомирски, мутно и туго соображая, хотел было посоветовать ему одеться, но из-за невнимательности он упускает из вида то, что на парне фиолетовые джинсы и полосатый пуловер, подчеркивающий его неестественную худобу. Правильно ли он понял черноволосого? Может, ему холодно не физически, а на душе? – Почему от тебя пахнет виски? Где ты взял алкоголь? – даже с перебитым внезапной простудой обонянием Любомирски учуял терпкий запах выпивки, как только Доминик в наглую к нему прижался холодной щекой. И правда, что холодный. От Алекса же наоборот исходит нестерпимый жар: в его теле повышается температура секунда за секундой. Любомирски не отпрянул, позволяя парню греться, пусть и немного странным, даже не совсем приличным способом. – Вчера на дискотеке, пока ты не видел, - виновато бормочет Санторски, вспоминая про заданный вопрос и прячет покрасневшее от стыда и играющего в крови алкоголя лице на крепком плече брюнета в складках домашней, выцветавшей клетчатой рубашки приятного зелёного цвета. – Ты невыносим, - устало и смиренно выдыхает Любомирски, придерживая парня за поясницу, чтобы тот ненароком не свалился. Под кожей Алекс отчетливо ощущает выступающие позвонки и вновь мысленно ужасается худобе черноволосого юноши. – Согрей меня, - как-то неоднозначно произнёс Доминик, с мольбой в затуманенных алкоголем глазах заглядывая в удивленно-расширенные карие напротив. Что ещё за бред? Санторски и сам не понимает, что несёт, он ведь немало выпил. Ситуация всё больше не нравится Алексу. В частности его настораживает то, что он не имеет над происходящим контроля ввиду свалившейся на голову болезни: голова раскалывается, а тело отзывается болезненными ощущениями на всякую попытку хотя бы шевельнуться. А Доминик, пользуясь случаем, даже не думает отпускать парня, попытавшегося столкнуть его со своих колен, крепче обвивая крепкую шею бледными руками. – Стой, хватит, - грозно шикнул Любомирски, пытаясь пресечь все нахальные попытки голубоглазого дотянуться до собственных губ. Спросите, не этого ли он хотел всё это время? Да. Но не так. Всё это должно случиться не сейчас, не здесь и не в таком состоянии… Но Доминик не слышит и не понимает его. Возможно, не понимает и сам себя, скользя ладонями по высоко вздымающейся от сбившегося дыхания груди брюнета, медленно вытягивая стеклянные пуговички из петель рубашки. Он так сосредоточен на своём занятии, переходя от одной пуговицы к другой, спускаясь всё ниже и ниже и при этом с каким-то упоением пожирая взглядом открывавшиеся ему участки загорелой бронзовой кожи под зелёной клеткой хлопковой ткани. Любомирски едва помнит себя, переводя взгляд с приоткрытых губ брюнета на его изящные кисти и обратно. Какого хрена он творит?