Мы ведь друзья

Санторски неожиданно отпрянул от парня, словно от обжигающего огня. В его глазах застыли недоумение и легкая растерянность, а секундой позже юноша испуганно закрыл рот ладонью. Уж больно странная реакция на осознание своей ошибки. Алекс обрадовался тому, что у него вновь открылся доступ к кислороду, но вот невменяемый Доминик всё своим внешним видом омрачал. Да и лицо брюнета стремительно бледнело, становясь похожим на известь. Голубоглазый срывается с места в одночасье, оставляя растерянного Алекса в углу комнаты в компании с тишиной. Но надолго он там не остался, ведь парень вел себя слишком странно, чтобы просто ему довериться… Вряд ли Доминик так резво с глаз скрылся от одного только стыда… Отнюдь. Просто отвратительно. Как и то, что брюнет увидел в ванной. Доминик в спешке забыл закрыть за собой дверь и Алекса привлек шум воды. Голубоглазого тошнило, буквально выворачивая его всего наизнанку. Парень жмурился от боли и хрипло дышал в коротких перерывах между приступами. А Любомирски снисходительно качал головой, вздыхая в стороне. – Я хотел предупредить, что, попадая в желудок, кровь вызывает рвоту, а ты не захотел слушать, - брюнет скрестил руки на груди, внимательно наблюдая за своим неудачливым другом. Того шатало от моментально проявившейся слабости и стресса, который только что перенёс организм. – Уйди, не смотри, - обессиленно прохрипел Доминик, хватаясь за скользкий акриловый бортик ванной. Он открыл воду, чтобы умыться прохладной водой и сполоснуть рот. Его до сих пор мутило, а пальцы дрожали, с трудом закручивая вентиль крана. – Больше пей всякой херни на дискотеках - и не придется резать вены, - едко отозвался Любомирски, не сумев сдержать мстительный порыв. Брюнет не мог и дальше позволять парню играть с собой. Он не игрушка, и у него тоже есть чувства. - Съебись, Алекс! Ненавижу тебя! – сорвался на истеричный крик Доминик, даже не повернувшись в сторону юноши, нелестно отозвавшегося в его адрес. Он яростно смотрел на своё отражение в зеркале, впиваясь пальцами в белоснежный акрил, что аж белели костяшки. Будто бы обращался к самому себе, а не к юноше. Но имя в обращении явно дало понять, что уйти должен именно Алекс. И он ушёл, ничуть не удивившись такому завершению диалога. – Мудак, - прошептал Доминик, опускаясь на край ванны. Ответом ему послужил громкий хлопок двери, за которой скрылся Любомирски. Но, вопреки своим словам, Доминик хотел, чтобы тот сейчас был рядом с ним. Он снова один в пустой комнате. Холодно от одиночества и хочется сойти с ума от гробовой тишины. Доминик крепко жмурится, не подпуская предательские слёзы к покрасневшим глазам. Почему ему вновь и вновь делают больно, уничтожают и втаптывают его чувства в грязь? Он с трудом сдерживается, чтобы не всхлипнуть, и медленно сползает на пол, попутно открывая воду. Из-за уничтожающего жжения в груди даже дышать трудно, не то, что кричать. Внутри все сметал на своём пути огонь обиды от предательства. Может, поэтому слёзы были столь горячими? Санторски проклинает решение родителей и клянётся завра же сбежать от деспотичного «друга». А тот слышит все жалобы Доминика на судьбу, сидя на полу по другую сторону закрытой двери. Только знать об этом брюнету вовсе не обязательно… Санторски выбирается из временного укрытия спустя пару часов, дав выход всем своим эмоциям и успокоившись окончательно. А время для него словно остановилось. Помещения уже охватывал мрак. Он тут же натыкается взглядом на Алекса, который собирает осколки на пороге гостиной. Его левую руку опутывает белая повязка, на которой уже проступили алые разводы. Только угрюмое выражение лица напоминает о ссоре, а в целом словно ничего и не было. Это безумно злит Доминика и обида вновь горячит его кровь. Алекс такой же, как и все… Какой глупостью было доверять ему! – Что ты делаешь? – с нескрываемой злобой шипит Санторски, подступая ближе к потенциальному обидчику. Алекс даже не дернулся и головы не повернул в его сторону – ноль реакции, как говорится. – Убираюсь, - лишь спустя минуту холодно ответил он, продолжая поднимать с паркета стеклянные кусочки разных форм и размеров. Странно, что он не улыбнулся, как обычно, чтобы развеять напряжение… – Не смей это выкидывать! – Тебе язык и вены больше нечем что ли резать? – грубо съязвил Алекс в ответ, поднимая разбившуюся рамку с пола. Такого Доминик не ожидал – это не Любомирски сейчас говорит, нет. Алекс никогда бы так не сказал. Так откуда же в его теплых шоколадных глазах столько кофейного холода? Он зол. – Ты не сделаешь это! - в непонятном порыве гнева Санторски выхватил из рук Алекса частично уцелевший корпус рамки, прижимая её к себе. Фотография в ней непременно помнётся, но даже на это сейчас плевать. Любомирски осмотрел чудом уцелевшую кожу на ладони, в которой держал стекло и затем смерил парня недовольным взглядом. Но то, что его агрессивный выпад мог плохо окончиться, брюнет понял и сам. – … – Неужели нет ничего, что тебе дорого? – взгляд Доминика был тяжелым и злым, хоть в его дрожащем голосе и проскальзывали слезливые нотки. Он успел опередить Алекса, чтобы не выслушать новые оскорбления в свой адрес. Кареглазый и сам скоро с ума сойдет, если парень будет истерить без повода. Что на этот раз? Алекс непонимающе вскинул бровь, а Санторски негодующе зарычал в ответ на многозначительное молчание. – Ты мне подарил это девять лет назад, и фотография с того же Дня рождения! Тебе плевать, а я дорожу нашими прошлыми отношениями, - вновь за этот вечер Доминик повысил уже порядком осипший голос. Он так активно размахивал несчастной рамкой перед носом парня, что тот был вынужден уклоняться, дабы не попасть под раздачу. – Довольно, Доминик, - отмахнулся Любомирски. – Дай сюда и иди к себе, - безоговорочно распорядился он, выхватывая поломанную вещь из ослабших рук. На лице брюнета выступает злостное разочарование, но он подчиняется, молча направляясь на верх, в свою холодную и пустую комнату. Просто устал бороться… А Алекс вновь возвращается к осколкам, собирая стекло по крупицам, задумчиво глядя куда-то перед собой. Девять лет назад...Какая глупость. Нельзя жить прошлым.