Душа Средиземья

(Желающим музыки - Howard Shore – The Fallen и The Lord of the Rings: The Battle for Middle-earth – The Argonath)       Путь до талана владыки показался Леголасу едва ли не более продолжительным, чем вся его многотрудная дорога от Лихолесья до Лориэна, а повисшее молчание куда более удручающим, чем самая тяжелая морийская тишина. Ни шелест крон, ни свежий ветер больше не радовали. Солнечный свет, пробивающийся сквозь грязную пену набежавших туч, казался резким, раздражающим и острым, красный восход все больше навевал уныние. Халдир остановился перед верхним пролетом, бледный и нарочито безразличный: - Я доложу Владыке, - проговорил он безучастно, намеренно глядя в сторону. – Войдешь следом, - выдохнул он и, не дожидаясь ответа, проследовал дальше.       От чересчур холодного ветра слезились глаза. Леголас тщетно пытался поймать взгляд галадрима, но тот шел, уставившись себе под ноги, и ни разу так и не оглянулся. Принца не покидало ощущение, будто он только что собственноручно всадил другу в душу невидимую стрелу – тот едва переставлял ноги. Да и самому Леголасу каждый шаг давался, как под водой. Дерево отвечало сухим скрипом. Сотни ступеней. Тысячи застрявших в горле слов. И ни одного подходящего, ни одного оправдания. Пусто, глупо, мерзко… Когда безмолвие стало и вовсе невыносимым, эльф отчаянным жестом одернул хранителя, плащ скользнул меж пальцев: - Халдир! Погоди, друг!       Плечи галадрима дрогнули, он на мгновение замер, будто задумавшись, поднял голову, но неопределенно махнул рукой и тут же заспешил вверх по лестнице, так и не обернувшись. И только когда они взошли на окраинный сторожевой флет, до ушей принца долетела тихая-тихая, полная горечи фраза: «Храни тебя Элберет, убийца».       Голубые феаноровы фонари почти погасли, пусть могучая крона еще хранила в своих недрах прожженный рассветом ночной сумрак. Небесная зыбь полыхала болезненным багрянцем. Сеть ветвей вычерчивала тенями на изжелта-красном талане ломаные углы чужеродных здесь химер. И фигура Владыки, высокая, недвижимая, угрожающе-черная, на мгновение показалась принцу силуэтом чудовища, набросанным углем по бесплотной вышивке.       Леголас передернул плечами. Предчувствия теснили грудь, под ложечкой скверно тянуло, голова была чумной и тяжелой – после бессонных ночей и безрадостных признаний мутило, как после кислой браги. Он шел к этой беседе долгие дни. Он был готов к ней с того момента, как решился покинуть родные стены. Нет, даже раньше – как взял в руки злополучный свиток, но впервые за бесконечные недели своих мытарств ему на мгновение снова захотелось побыть в тишине, даже в том треклятом погребе, лишь бы оказаться подальше от гнета обязательств, судьбоносных решений и ядовитых речей. Он медленно вдохнул. Благословенное секундное промедление. Еще бы чуть-чуть…       Келеборн медленно повернулся и шагнул из тени. В секундном замешательстве удивленно вскинулись брови, но тут же недоумение сменилось гневом, в глазах его заиграла холодная ярость. Халдир, внутренне леденея, вытянулся в струну. Только недюжинная выдержка не позволила ему отступить. Он потупился и заговорил, тщательно подбирая слова: - Владыка, прошу простить мою дерзость, я… Келеборн демонстративно отвернулся. - Эстад, Гилдар, оставьте нас, - высокомерно распорядился он, отпуская дозорных, - не дай Эру, наш гость подумает, что его здесь воспринимают, как угрозу, - он иронически усмехнулся. - И тебя, - посмотрел он на разведчика, - я выслушивать не намерен. Пошел вон! – грянул он хлестко, так что Эстад, уходя, от неожиданности едва не споткнулся. Халдир так и не шелохнулся, опешив от такого напора, но Владыка его уже будто и не видел. Губы его брезгливо изогнулись: - Принц Леголас… - он хмыкнул и подался навстречу. По шелку его волос прокатился кровавый блик. - Ты посмел явиться сам…       Леголас упрямо поднял голову. Не к лицу ему сейчас было конфузиться и пристыжено утыкаться взором в ноги. Отцовская выучка не прошла для него даром: ему ли привыкать к подобным встречам! Чужой саркастический тон давно не имел власти над его самообладанием. Он мысленно выставил перед собой щит и нацепил ехидную улыбочку: - Арод сбил не одну пару подков, что поделать, - принц разнузданно развел руками. - Я спешил предстать пред ваши очи, Владыка, - масляно проворковал он, манерно поклонившись: - Я не мог не засвидетельствовать своего почтения.       Пусть лицо Келеборна и осталось непроницаемым, но сам он едва заметно отшатнулся. Хотя Халдир мог бы поклясться, что это просто ветер заполоскал складками серой парчи. - Дурной пример заразителен, как я вижу, - холодно заметил Келеборн, отводя взгляд, будто бы ему наскучило объяснять нерадивым вассалам прописные истины: – Я предупреждал, что не стоит якшаться с гномами. Впрочем, чего еще можно ожидать от горного народа? Лорд Элронд поторопился просить за них. Им не было веры и пять тысячелетий назад, и сейчас они вряд ли ее заслуживают. А уж учителями хороших манер их и подавно нельзя назвать, немудрено, что даже принц северной короны нахватался гномьих репьев. Хотя тебе ли занимать наглости!       Леголас улыбнулся. Какие предсказуемые, какие банальные уколы! Нашел, куда вставить шпильку… С каких пор Владыка готов забыть обо всех заслугах, клятвах, о дружбе? Неужто задетое самолюбие стоит подобной низости? Какое право он имеет обвинять тех, с кем едва ли сталкивался за последнюю тысячу лет, тех, кто сражался наравне с эльфами за возможность оставаться в своем лесу! Принц медленно втянул воздух. Весь его внутренний мандраж сошел на нет, все тревоги и напряжение смело, как пыль единым махом – эта пикировка разозлила и развеселила его одновременно. Он заулыбался еще шире и выдал едко и значительно: - Теперь чтобы добраться до ваших владений, потребна более смелость, нежели возмущающая Вашу персону наглость, коей в действиях моих не так уж и много, - он продолжал, вальяжно сцепив пальцы: - Прошу простить мне отсутствие посольства – золоченые мундиры мало подходят для путешествий по низинам - хотя и в этом я поддерживаю ваши лучшие традиции. Думается мне, эдакая малость Вас не разгневает. К тому же, Вы так настойчиво приглашали меня испить игристого, что я никак не мог отказаться. Уж не станете Вы утверждать, что не желали видеть заезжего проходимца, - он засмеялся.       Халдир ошарашено переводил взгляд с принца на Владыку Келеборна. Лихолесец держался нахально. За этой непринужденной развязностью уже не угадывались ни вина, ни прежняя обескураженность, ни полный обреченной тоски взгляд: уверен, собран, горд, надменно весел – истинный принц. А вот Владыку таким он видел едва ли не впервые. Тот побелел от гнева и то и дело то стискивал, то разжимал кулаки. Издевательски-почтительный тон визитера раздражал Келеборна, манера ставить себя хозяином положения в любой, даже самой незавидной ситуации возмущала сильнее, чем личные оскорбления. Верно, он с удовольствием бы дал венценосному горлохвату затрещину, если бы то было позволено ему статусом. - Если уж на то пошло, - он процедил сквозь поджатые губы, - то Балрог сейчас стал бы для нас куда более приятным гостем. Леголас отмахнулся: - Вы правы, - он согласно кивнул головой: - и ваше гостеприимство, и радушие я уже успел оценить. Правда, я и не знал, что в Лориэне теперь плата за постой настолько высока – мне едва хватило всех моих пожитков, да что далеко ходить, ваших же даров и всего моего оружия, чтобы заночевать на окраине. Хотя спасибо уже на том, что не отправили меня на поиски Бесконечной Лестницы в провалах Кхазад-Дума, как жданного Вами Балрога…       Леголас едва успел закончить свою тираду, как Келеборн сорвался с места. Он в два шага преодолел платформу и схватил принца за грудки так остервенело, что затрещало сукно, и посыпалась мелким сором засохшая тина. Взрыв бешенства едва не лишил его способности думать. Ярость рвалась наружу, как плавленый металл, клокочущий в глубине земных недр и на самом изломе готовый пробить свою тонкую преграду. Еще один толчок, еще слово… Но Леголас напряженно молчал, не отводя взгляда. Как хотелось Владыке в этот момент едва ли не убить наглеца, и он было потянулся к бедру, нащупывая кинжал. Пальцы скользнули по шелку раз, другой - мимо. Он запоздало вспомнил, что кинжал остался в покоях. Принц не пытался остановить его и не защищался. Правда, улыбка его съехала, но Келеборн не уловил и тени испуга в его глазах, только неистребимое упрямство. Он очнулся, тряхнув холеной гривой. - Мальчишка… - с ненавистью прошипел он и с силой оттолкнул лихолесца, что тот едва устоял на ногах. – Какое право ты имеешь, нахал…       Он отвернулся так резко, будто это его только что ударили, прошагал к покачивающейся льняной занавеси и одним движением, не церемонясь, сорвал легкую ткань. На краю талана в закутке на одеялах и каких-то свертках лежало оружие Леголаса. Владыка поднял перевязи, лук и колчан с таким видом, будто те были перемазаны навозом, и он рисковал испачкать руки. Он чинно проследовал назад, вынося оружие на свет, и, остановившись в паре шагов от визитера, разжал пальцы.       У Леголаса похолодело на сердце, он невольно подался навстречу и лишь в последний момент удержался от того, чтобы подхватить лук на лету – для этого ему пришлось бы опускаться перед Владыкой на колени. Ему показалось, что древко упало с оглушительным грохотом, и короткий деревянный звон еще долго стоял у него в ушах. Леголас застыл, ошарашено оглядывая разметанные по полу перьевые хвосты. Он понял отчетливо: попытка переговоров провалилась, так и не начавшись. Ни о каком дальнейшем диалоге не могло быть и речи. Смерив Владыку длинным тяжелым взглядом, он хмыкнул и в полной тишине неспешно поднял тул и принялся собирать свои стрелы, методично прилаживать латунные пряжки и поправлять ремни. Он бережно огладил изгиб поруганного лука, тронул пальцем шелк тетивы – струна дрогнула высокой нотой – и грустно улыбнулся сам себе: как прав был отец, как невыносимо и отвратительно он был прав! ***       В кабинете мелко плескались десятки желтых огоньков. Оплывшие свечи испуганно дрожали, пуская к потолочному своду черные волнистые нити копоти. И все-таки Леголасу не хватало света. Зыбкий мир был наполнен закатной рябью чужих тайн, заговоров, претензий и Моргот разберет, чем еще. Тонкие призраки шептались по углам. Многослойные звезды теней скользили по стенам и полу, заползали в самые узкие щели, взбирались по шелку кабинетных портьер, тонули в каждом завитке резьбы массивного рабочего стола, скатывались по узелкам искусного плетения настенных циновок из редкого для этих мест формиума, зарывались в подшерсток ковра. Они были осязаемы и густы, равно как и напряжение, царившее здесь, среди колонн и арок. Трандуил молчал. И молчание это принцу было тягостнее любой брани. Надменное, вечно молодое лицо монарха ничего не выражало, но в его ясных глазах явственно горели злые искры, а пальцы сосредоточенно проворачивали по запястью ленту изумрудов. Леголас знал, что сейчас к отцу лучше не подходить, что под этой безразличной льдистой маской, словно за стеклом беснуется оскорбленное самолюбие. Конечно, не нужно быть провидцем, чтобы понять, что случилось что-то из ряда вон выходящее, ибо вывести Его Величество из себя могла и мелочь, но чтобы узреть его в подобном состоянии, причина должна быть чрезвычайно веской.       Леголас вошел, едва не наступив на отцов перстень, что валялся на полу, заметно погнутый хорошим ударом о мрамор, рядом лежал испорченный свиток. Важный свиток, как отметил про себя принц, иначе он давно уже пошел на истопку, как прочие послания, что присылают, порой, большими кипами. Правда, и до отца из таких доходят лишь единицы. Эта же эпистола дошла. И появилась она в неурочный час. В неудачный час. Впрочем, дурные вести никогда не выбирают времени. Принц поднял свиток. Позолоченный умбилик треснул. Тонкая, ослепительно белая бумага была небрежно смята и где-то уже затерта, и только твердый красный сургуч, сорванный целиком, блестел совершенными вензелями, будто был только что оттиснут. Эльф водрузил пергамент на стол, разгладил листок ребром ладони и сперва подивился: писарь, что составил послание – явно лучший каллиграф на всей восточной части Средиземья, вплоть до Мглистых гор, может статься, и в Имладрисе, да и до самого Великого Моря едва ли сыщется больший искусник в письме. Аккуратные и круглые, как из старой книги, руны теснились одинаковыми и чересчур вылизанными строками. В углу чернила расползлись в винной капле, но слова сами бросались в глаза. Леголас начал читать и едва не присвистнул: «Добрый друг мой, великий и почитаемый король Трандуил, сын Орофера! Приветствую тебя, желаю здравия и всяческих благ твоему мифриловому венцу! Я знаю, что ты мудр и прозорлив, но некие действия твои вызывают противоречивые чувства и ставят под сомнение твою благоразумность. Недавно мне стало известно, что ты не соблюдаешь порядки, установленные после провозглашения мира над нашими землями. Более того, избрав благородную личину, совершаешь ты некрасивый и недостойный правителя поступок, ибо по воле твоей и с твоего благословения была сокрыта величайшая лориэнская драгоценность, ошибочно попавшая в руки заезжему проходимцу. По твоему напутствию украдкой вывезена единственная и важнейшая защита Золотого Леса. Сей ход настолько циничен по отношению ко всем галадримам, что может быть приравнен едва ли не к краже. Что фактически ставит под сомнения твои дружественные намерения. Владыка Трандуил, взываю к твоему эльфийскому благородству, твоей сердечности и рассудительности! Наши красота и сила увядают, древа жизни иссушены, и в твоих руках оказался ключ к нашему исцелению. И ты не имеешь права оставлять его при себе. Друг мой, не изволь сомневаться, лесные эльфы еще в состоянии постоять за себя и за честь своей земли! И все-таки, надеясь на благосклонность и понимание, настоятельно требую возвращения на родину нашей ценнейшей реликвии добровольно и не позднее середины лета, в противном случае дальнейшая судьба дипломатических отношений меж нашими народами пойдет по скользкой тропе. Конечно, я считаю недопустимым и чрезмерным силовое вмешательство для устранения данного недоразумения, я свято верю, что это простое условие будет выполнено в срок, и Леголас доставит мне то, что ему не принадлежит, а посему прошу принять меры незамедлительно. Прощай, мой друг. С нетерпением жду от тебя ненаглядного посла!»       С одной стороны, письмо выглядело глупой шуткой. И если бы не лист меллорна на карминовой кляксе смолы и не личная подпись Владыки Золотого Леса под этими оскорбительными строками, то неудачным розыгрышем, жестокой насмешкой назвал бы принц эту нелепую эпистолу. Он бегло перечитывал послание еще и еще, то подряд, то вразнобой, выхватывая отдельные слова и точки, уже скорее бездумно, пока синдарские руны не начали плясать перед глазами. Леголас отвлекся и, растерянно обводя глазами кабинет, поймал сардоническую ухмылку отца. Быть того не может. Что за балрогов курьез? Безумие! Келеборн знал изначально, он дал согласие. Наверно. По крайней мере, так думал сам Леголас. Кому, кроме него самого было известно о даре Владычицы? Вряд ли она уведомила о своем решении половину Средиземья. Но почему Владыка спохватился сейчас? Почему депеша пришла вроде как тайком? Почему гонец не обратился к советнику, да пусть к самому Леголасу, не остался ждать ответа? Почему, почему, почему?.. Все эти вопросы, как все те же тени расходились от единого перста: видимо, на то были особые распоряжения отправителя. Элберет всеблагая, да что же такое творится? Принц выпрямился, вздохнув, но тут же тяжело облокотился о стол, потирая висок древком свитка. Никогда не угадаешь, ни того, какой пощечиной нагонит тебя судьба в следующую минуту: будет то орочья стрела или отцова выволочка, ни того, сумеешь ли ты от них увернуться. Губы Леголаса дрогнули: здесь не сумел. Вот она, запоздалая отдача того престранного дня, того нелепого поступка. Ну почему он не посмел отказаться? Хотя Владычица и слушать не стала бы, она не меняет своих решений.       Леголас вдохнул маревное тепло, заправленное сладковатым ароматом воска. Свечи свивали черные вензеля копоти, будто невидимая пряха из сотни золотых кудельков, полных теплого света, тянула тонкие шерстяные пряди для мрачных назгульских саванов. Под его взглядом один из огней, будто испугавшись, захлебнулся расплавленной жижей и запетлял дымом. Как непохож этот задавленный, испорченный вечер на вечер прощания! Принц зажмурился: печальный Лориэн надвинулся одной из многочисленных теней-воспоминаний. Ясный день, полный неожиданных событий, откровений и последней чистой тоски, солнце, бьющее сквозь каштановые листья, шелест воды в ручье. Тихая беседа: упоительный покой, сменяющийся жестким потрясением; внутренний протест, потаенная радость и восхищение, уступающие тошному предчувствию. Наваждение, тень… Та самая тень, порожденная прекраснейшим созданием Арды, настигла его снова. Только теперь она была реальной – его выбор, его ошибка. Леголас стиснул зубы и сам чуть было не запустил свиток в камин, но только сокрушенно хлопнул рукой по столу: сколько ни ярись, строки не поменяют сути.       Как он мог допустить такое? Он тут же припомнил - накануне до него доходил слушок, что появлялся в лесу кто-то из лориэнцев, но когда уехал и для чего пожаловал – никто так и не смог объяснить. Видимо, то и был нарочный. Леголас вновь вцепился в мятый рескрипт. Из рук посыпались алые крошки сургуча. Этой эпистоле бы быть переданной даже не простым гонцом, а официальным посольством. Чин-чином нужен небольшой вооруженный отряд… Он переминал бумагу. Чернила плыли под влажными пальцами, смола остро царапала ладони, и теперь уже не только краска оставляла багровые отпечатки на бумаге. Но едва ли это волновало лихолесца. И даже не нарушение регламента, не возмутительная грубость. И не то, что Келеборн предъявил свои права на артефакт не на последнем совете эльфов до того, как Высшие отправились на Запад, а сейчас, спустя неполных три года. Все это было вторично. Главным было то, что ему придется выполнить требования Владыки. Именно ему надлежит идти на поклон и извиняться за проступки, которые он совершил по глупости своей. Понимал он и то – а это, начистоту, было самым гадким – что сперва ему предстоит объясняться с отцом. Король не примет его решения. У него, судя по всему, свое видение и свои планы. Но сейчас не тот случай, когда можно бросаться громкими словами и выдвигать условия. Неприятно и все же все предельно ясно. Не подчиниться попросту опасно: кто знает, как далеко готов зайти Владыка, и что повлечет за собой «разрыв дипломатических отношений» и что есть «скользкая тропа». Ни он, ни король не имеют права рисковать и единой жизнью. И Леголасу пришлось успокаиваться тем, что противостояния между эльфами на его памяти никогда не случалось. Да и как Келеборн намерен воевать без «единственной и важнейшей своей защиты»? Принц горько усмехнулся. Но, так или иначе, он прав, кольцо необходимо вернуть. Самое сложное – популярно объяснить все это отцу. В эту секунду Леголас едва не застонал. Все знали, с какой неохотой расставался правитель с драгоценным металлом, когда-либо попавшим в его владения. Не сказать, что он был прижимист или алчен до богатств, нет. Просто теперь речь шла не о каком-то безликом куске золота, пусть даже и бесценного мифрила, с которым, если уж очень нужно, скрепя сердце, король бы распрощался. Сейчас же на кону стояли уважение и честь. Сплетение магии и силы, власти и света, искусно заключенное в одну малую невзрачную вещицу, при определенном раскладе стоило бы всей государственной казны, но разве и ее ценность можно было поставить в сравнение с запятнанным доверием? К тому же, Трандуил никогда открыто не претендовал на «сию драгоценность», хотя молодой наследник отметил про себя, что отец был исполнен не гордости, скорее легкой досады, когда узнал о пожеланиях леди Галадриэль. Так или иначе, он все равно считал артефакт ежели не своим, то, по крайней мере, уж точно частью своих владений. А потому решение, скорое, как выстрел, и такое же неприятное и неизбежное, Леголас принял сразу: он ничего не скажет отцу сейчас, не станет доказывать с пеной у рта необходимость того, что он собирается сделать, не станет возражать его словам, ввязываться в бесполезные споры, обсуждение мотивов или в предсказание будущего. Он просто выполнит то, что должен. Принц задумчиво занес лист над огнем. Сургучные крошки закипели. Край пергамента потемнел и обуглился, расползаясь красными змейками и осыпаясь теплым пеплом. Отец о чем-то спрашивал, а он кивал и соглашался, рассеянно вставляя ничего не значащие фразы, чем немало его удивил. Трандуил вещал об эльфийской чести и совести, о справедливости, уважении, рамках приличия и других высоких материях. Отец был взбудоражен. Отец был огорчен. Отец был прав… ***       Еще не проснувшийся Лориэн застыл вокруг сторожевого талана, внимая натянутой нелепой сцене. Будто сам лес, и все его обитатели, да и сами деревья забыли о том, что умеют дышать, опасаясь неведомым образом – хоть шорохом, хоть щебетом – переломить тонкий ледок, скрывающий опасный и глубокий провал, где, казалось, затаилось безликое чудовище. Едва ли трое на флете в разгар перепалки заметили его присутствие. Что им было до неестественной тишины и чада от не вовремя запаленных стражниками факелов и костров! Принц поднялся с колен, держа свой лук бережно, как маленького лисенка. От обиды трудно было даже дышать, не то, что говорить: - Никогда бы не подумал, что меня ждет столь любезный прием, - выплюнул он, распрямляя плечи, - видит Эру, я бы взял с собой горячительной гномьей бурды, чтобы отдать дань уважения и почтить вечную память Вашего благородства. Как видно, ничего святого не осталось у Владыки славного Лориэна. Келеборн, едва владеющий собой, вещал громко, с плохо скрываемой ненавистью: - Никогда прежде разбойники - ни те, что принадлежат высоким квенди, ни те, кому досталась второсортная разбавленная кровь - не владели ни оружием галадримов, ни их святыней! – голос его утратил мелодичность и те слова, что он выкрикивал, были подобны камням, что вандалы швыряют в окна с бессмысленной и беспощадной жестокостью. «Вот оно, - подумал Леголас. – Вот то, ради чего он обманул отца, то, ради чего он шлепал по болотам, именно то, ради чего проторчал неделю в проклятом погребе и стерпел это унижение. Вот его благая цель. Ради нее погибли эльфы… братья… олухи балроговы! – он машинально дернул тетиву, - Понимали ли они, что их жизнь разменяли на воздух? Понимали ли, на что идут? Стоила ли демонстрация серьезности намерений двух смертей в пустеющем эльфийском мире? Видимо, для Келеборна это вовсе не цена! Почему он решил, что той гадкой писульки недостаточно, он захотел добавить оттиск кровью? Лихолесской кровью!» Принцем овладела горячая душащая ярость. Лицо его покраснело, на шее вздулись вены. Но он промолчал, сдерживая себя едва ли не на волоске. Однако Владыка, войдя в раж, заметался по талану, уже ничего не видя вокруг: - Я и подумать не мог, что лучшее наше оружие будет покрыто позором, - он ткнул в лихолесца пальцем: - никто больше не захочет и коснуться его, опасаясь замарать или обжечь ладони! И тут Леголас взревел, недостойно теряя последние капли самообладания: - Не полить ли вам на руки водицы, Владыка? Да не поспешить ли с лекарем, дабы на нежной коже, не дай Эру, не осталось волдырей? – он больше не подбирал выражений. Его колотило от злости. Сорвавшись с места, принц схватил льняную тряпку, что еще несколько минут назад была узорной занавесью, и широким жестом швырнул ее Келеборну: - Впрочем, недурно было бы прикрыть лицо платочком, дабы лихолесская зараза не коснулась Вашего светлейшего носа! Видимо, поэтому Келеборн Мудрый опасался встречи со мной! Ну конечно! Где это видано, чтобы Владыка сам ходил до погребов! – он обернулся к ошалевшему Халдиру, размахивая луком: - Да, друг, ты можешь ненавидеть меня и осуждать, призывая все проклятия на мою голову, но я не прикрываюсь чужими спинами, Моргот побери! Я не выдумываю оправданий и не прячусь. Я не отрицаю своей вины! Ты тоже боишься испачкаться, нет? – он протянул другу сведенные ладони: - Давай, свяжи мне руки, забери назад кинжалы и стрелы, может, тогда твой господин перестанет ломать комедию и соблаговолит хоть что-то объяснить?!       Крик его увяз в воздухе. По правде сказать, тишина уже не была полной и непроницаемой. Где-то совсем рядом, за пределами ее невесомого стеклянного колпака над таланом, суетились эльфы, слышался топот и возгласы, звон стали и уж больно отвратительно знакомая черная брань. Халдир, растерянно моргая, все еще ошалело таращился на них сквозь густеющую бордовую дымку. В этот момент ему чудилось, что сегодняшний день так никогда и не наступит: в плавком мареве силуэты подрагивали, будто факельное пламя на морозе, и тени чернели, словно прекрасная Ариэн сегодня отвернула свою ладью, едва показавшись у горизонта. Он было дернулся с места, но тут же замер, будто бы вовсе не мог пошевелиться. В пучине позорного хая он чувствовал себя отвратительно беспомощным и жалким, и оттого досаде его не было предела. Он злился на Леголаса за его недопустимый поступок, он злился и за его кошмарное признание – лучше бы тот промолчал! Хотя Халдир какой-то задней мыслью он и понимал, что не простил бы другу ни лжи, ни молчания… Он злился на Владыку за его высокомерие и черствость. Леголас ведь в чем-то прав. Келеборн мог и не оттягивать встречу… Не загони он принца в угол, самому Халдиру не пришлось бы так подставляться. Но пуще всего хранитель злился на себя самого, на свою недавнюю эскападу и на текущее бездействие, на собственное бессилие и малодушное сочувствие другу, на слепую преданность Владыке, на благоговейное почтение и доверие его мудрости. Халдир только сейчас понял, чем ему грозит его дерзость, но наказания он не боялся, пусть и впервые нарушил закон государя. Он не нарушил закон своей совести. И сейчас он стоял истуканом, глотая дым. Отчего-то сухо саднило горло, по спине то и дело пробегал нервный холодок, и, что было совсем немыслимо, его разбирал совершенно непонятный страх. Он тщетно пытался вмешаться, хотя и понимал, что в этой неразберихе его не стали бы слушать, запой он о сотворении мира песню самого Эру. Келеборн не дал вассалу вставить и слова: - А ты рассчитывал, что я приду преклонить пред тобой колени? – прогремел он, едва не задыхаясь от бешенства. - Я рассчитывал на элементарное уважение! – Леголаса трясло, в голове шумело, а дым от сигнальных костров ел глаза, так, что даже острый эльфийский взгляд мутился. Лихолесец бегло смахнул испарину: - Ежели я, по-вашему, недостоин и этой малости, то Ваша Милость элементарно могла бы снизойти и до обычной беседы, чтобы мне не приходилось, подобно базарному плуту, хитростью добиваться аудиенции, - он вновь закашлялся, ухмыляясь: - Давно не чувствовал себя таким глупцом, будто впервые влезаю в окно к девице. Владыка прищурил воспаленные глаза и отшвырнул с лица сбившиеся серые пряди: - Ты говоришь об уважении, синда? – оскалился он, трясущимися руками разрывая ворот туники. Серебряное кольцо фибулы покатилось по полу, утопая в тумане. – Прекрасная заявка. Ты заслужил уважение… Неужто прежние регалии дают тебе право распоряжаться чужими судьбами? – прорычал он, тяжело ступая вперед: - Не рано ли ты решил, что тебе все дозволено? Великий победитель, посмотрите на него! – он вновь ткнул в эльфа согнутым пальцем: - Принц Леголас теперь герой каждой второй баллады. Как тебя еще не увековечили в камне? Ах да, можно сразу в золоте. Обратись к своему бородатому другу-недомерку, возможно, он выхлопочет для тебя унцию, – он досадливо хлопнул ладонями по тунике: - Или тебе и этого мало? Конечно, вечный герой, вечный принц! Почему именно сейчас тебе вздумалось пустить в ход свои проклятые стрелы? Напомнить о своем превосходстве?       Леголас выдернул из-за спины весь перьевой пучок и с размаху хватил его об пол. Стрелы раскатились под ногами. Рука вновь метнулась к колчану, и только одно древко осталось во влажной ладони. Оно скользнуло по пальцам, и эльф, пытаясь удержать гладкий стержень, стиснул его так, что едва не переломил, закаленные ушки остро впились кожу, тусклый глянец окрасил сталь. Леголас давно не чувствовал себя настолько измотанным. В ином случае это пугало бы и настораживало, но подобно заднику сцены, сейчас едва ли это было заметно сквозь рваный занавес гнева. - Каждая из них была призвана защищать… - отрывисто зачастил он, но впервые чуть не подавился своим криком, осекся, задерживая вдох, болезненно застонал и заговорил тихо, хрипло и тяжело. Сил на громыхания не осталось. - В легендах говорится, что жадность вызревает подобно хорошему вину, и с годами она только набирает крепость. Теперь и я вижу, что не всяк напиток, что дивен цветом, вообще можно пить. Сегодня я вдоволь начерпал яду. Мне жаль, что реки Золотого Края ныне отравлены, - закончил он твердо, гордо подняв подбородок, точно так, как делал порой его отец.       Келеборн едва не шатался. Сейчас, в багровом зареве, слишком бледный в своем длинном шелковом платье, он выглядел, как призрак Северных Холмов. Он разорялся, прижав белые пальцы к груди. Все вокруг словно плыло в дыму, и глаза уже отказывались подчиняться. Что-то обрывало дыхание, будто в легкие плеснули кипятка. Так, если бы он вдыхал теперь не просто дым, а едкую пыль гибнущего Дориата, в то время, когда вместе с супругой он уводил свой народ на восток. Лихолесский наглец своими нападками неведомым образом будил тех древних демонов, что до поры были укрыты подсознанием, а гомон снизу только подогревал эти видения. Образы мешались. Перед внутренним взором то и дело вставали давно забытые картины: закипающие воды, перемалывающие дома и горы, дым; крошащийся камень, дым; мэллирн, превращающиеся в живые факелы и дым; молнии, свирепая стихия и вновь дым, дым, дым, дым… И лишь вкруг одной иглы, ловя единый незамутненный луч, свивались все думы, как золотая пряжа, скрученная на веретено Галадриэли: его лес, последнее пристанище, остров нетронутой памяти, его Лориэн нуждающийся в защите… Эльфийское чутье сложно обмануть, даже когда оно опутано горячим душным мороком. Лед был сломан. Мальчишка принес с собой смерть. Келеборн знал ее по запаху, он не раз чувствовал ее привкус на своих губах. И теперь она победно стола над лихолесцем, расправив свои могучие крылья. И пусть мысли в эту секунду с трудом подчинялись Владыке, он твердо понимал одно: уступи сейчас своим вниманием хоть крупицу в этом хаосе багровых клубов теней, ему самому, да и всему его миру придет конец. - Я давно понял, куда метили твои стрелы! – его подрагивающий сиплый голос казался карканьем. - Что Галадриэль оставила тебе вместе со своим благословением? Тебе хватило жалкой безделушки, или ты пришел претендовать на все мэллирн Карас-Галадона?       Леголас в последнем отчаянном порыве поднял могучий лук галадримов, отточенным движением наложил стрелу и, вскинув оружие, не натягивая тетивы, он крикнул со звонким хрипом, пока нервный спазм не задушил ноту: - Вот, что мне было нужно! Только это! Вот, что я ценю больше всех богатств отца, дороже всех ваших богатств – доверие Владычицы, - он расправил плечи, и силуэт его вдруг потемнел. - Я устал, что мне ото всюду тычут долгами и обязательствами, водят перед моим носом мифической властью, как яблоком перед ослом! Если бы она нужна была мне…       Леголас даже не договорил. Ежели у него была возможность хоть немного растянуть мгновение, чтобы не то, что осознать, хотя бы ясно увидеть все, что произошло, его можно было бы смело называть волшебником. Правда, и для чистой эльфийской магии нужно время, к тому же, в излишней горячности дар предвидения слабеет, а в эту скользкую секунду только он мог бы быть полезен…       Все случилось быстро. Слишком быстро, чтобы чернильные строки точно передали суть. Над платформой, в низких кронах среди сплошного марева синей нитью разорвалась молния, на миг ослепив принца, и он часто заморгал, оглядываясь. В глазах отпечаталось белесое пятно, лишая зрения. Следом могучими шестернями покатился гром, перекрывая его голос, брань Владыки и шум под таланом. Ноги принца подкосились, сердце забухало гномьими молотами. Пальцы разжались: полированный стержень так и скатился по сапогу. Леголас, пошатнувшись, перехватил свой лук и истово затер глаза перепачканной кровью ладонью…       Видит Эру, он не взводил тетиву. Ее ладный шелк с привычной упругостью ложился в закостенелые мозоли, и жесткие, ровно остриженные ястребиные перья щекотали разрезанные пальцы, но не срывались в свистящем пении. Не в этот раз. Не плясало древко, слабо вибрируя в руке после хлесткого удара, не саднило незажившее плечо… Ничего из этого Леголас не чувствовал. Как бы он сегодня не горячился, ребячливо опускаясь до постыдного ора, он вовсе не желал беды большей, чем случилась на рассвете у опушки в приграничье. Он сам не понял, что произошло в это проклятое мгновение – едва ли он успел бы и шевельнуться: его боль сменилась парализующим страхом – все заглушенные бешенством химеры вырвались в один миг. И вместе с ними принц словно стал выше и старше. Он растерялся. Обычно хладнокровный, сейчас он позволил душной оторопи взять верх. Морготов дым! На малую секунду Леголас зажмурился и проглотил вязкую слюну, все крепче впиваясь пальцами в древко. И вдруг с запада повеяло холодом. Обычные утренние заморозки для весны. Вдох, другой. В глазах заплясали звезды. Еще и еще… Свежий ветер, наконец-таки ворвавшийся на талан, будто подарил принцу глоток новой жизни. И обида, и боль, и горечь унижения рассыпались стеклянными крошками. И ярость, что вытягивала силы последние минуты, схлынула, будто ее никогда и не было. Но облегчения это не принесло, только опустошающую усталость. И все же тошнотворный дым спадал, возвращая ясность уму и взору. Леголас открыл глаза. И в желтых снопах лучей весеннего солнца сквозь пелерину тумана он увидел, как медленно осел по стволу мэллорна Владыка, царапая скрюченными пальцами шею. Из его горла в шапке кровавой пены торчала стрела Леголаса.