Душа Средиземья

Книга первая. "Зачарованные стрелы"

...пусть я не строитель, не ткач, не воитель, зато как же ловко сажаю морковку!..       Обрывок вот такой жизнерадостной песенки удалось перехватить проказнику-ветерку, что в шалости своей ненароком сорвал соломенную шляпу с приземистого краснощекого добряка, увлеченно рассаживающего на маленькой клумбе разноцветные «любимые глазки» и напевающего простецкий мотив себе под нос. Садовник только хмыкнул, наспех вытер большие свои ладони, черные от влажной земли, прямо о клетчатую рубаху и проворно схватил свой головной убор, потрясая им в воздухе, будто грозя баловню наказанием. Потом он долго всматривался в далекий горизонт, может, что и заинтересовало его, но, скорее, дабы просто размять усталую спину: на ярко-синем полотне небесной выси хлопковыми горами поднимались белые клубы облаков, а за ними, на самом севере, сизой непроницаемой стеной вставали грозовые уже тучи. «Быть дождю!» - подумал хоббит и нисколько не огорчился. Дождь полезен весной, чтобы всходы досыта напивались живительной влагой, чтобы ярче пестрели тарелочки петуний, чтоб быстрее раскрывались колкие и шершавые листочки тыкв, да и просто после жаркого и такого утомительного плодотворного дня благо было бы сбрызнуть водяной свежестью воздух.       Хоббит унес в дом медную блестящую лейку, здраво полагая, что таскать воду из колодца сегодня не придется. Ветер тем временем все больше крепчал и не был похож уже на того игривого безобразника, что сбил с садовника его шляпу. Но плотный ураган уже властно заламывал узловатые ветви праздничного дерева, норовя сорвать с него едва распустившуюся нежную зелень, по молодой траве кружились и сталкивались волны, будто опьяневшая весна водила по ней огромным гребнем, и стебли, дрожа, липли к еще теплой, пропитанной солнцем земле. Взвились в стремительно синеющее небо легкие тканевые нити разноцветных флажков, обрывки бумажных кулечков; и даже мелкий хворост полетел вверх по пыльным воздушным спиралям. Босоногие и слишком легко одетые детишки визгливым горохом рассыпались по домам, где во всю уже разжигались масляные лампы и теплые камины – стемнело едва ли чуть за полдень! «Вот и разговоров теперь будет на неделю», - усмехнулся в мясистый нос хоббит и, прежде чем закрыть массивную круглую дверь на засов, по привычке выставил мозолистую пятерню под первые тяжелые капли. Грянуло небо, да так ярко, будто адский доменный огонь раскатился над облаками от края и до края, и гром явился следом, как крик огромной твари; и хоббит на миг замер, даже испугался, а на ладонь ему из беснующейся пустоты холодным стеклом легли прозрачные и очень хрупкие звезды, - снег. *** *трек по желанию: Fired Earth Music – Aphelion*       Прохладный ветер пробудившейся весны утих, уступая место неподвижной сонной неге, и над старым лесом распростерлась иссиня-черная всепоглощающая тишина, усыпанная яркими каплями звезд. С вершины крутого холма жидким серебром расползался плотный волнистый туман, вплетая в запах горьковатой хвои сладковато-прелые ноты волглых трав. Он беспрепятственно проникал даже сквозь нынче накрепко запертые ворота и узкие решетчатые окна, принимая в свои объятия изящные арки; тонкие, желтоватые в мягком свете волшебных фонарей переходы; пронзающие влажную подгорную пустоту витые лестницы, так искусно вырубленные древними мастерами-гномами в корнях горы, что едва ли чужой глаз отличил бы крепкий камень от дерева-исполина, случайной прихотью Йаванны проросшего в полумраке естественного грота. Теперь галереи пустовали, тронный зал был нелюдим, и ни единый шорох не нарушал покойного беззвучия, лишь тонко шептал мерцающий водопад, и тяжело вздыхала наспех выставленная во внеочередной караул стража. Замок спал.       На пологой каменистой возвышенности, сплошь поросшей низким колючим ягодником, угадывались очертания всадника. Стройная фигура в полумраке напоминала изящную статую, которых без счета насмотрелся бы сторонний путник в любом из эльфийских поселений, но если бы теперь ему пришло на ум внимательно приглядываться, то непременно бы он заметил, что силуэт тот не был неподвижен – плащ изваяния легко колыхался, да едва ощутимо поднимался и опускался боевой лук за спиной в такт дыханию, а лошадь пряла ушами и отчего-то вздрагивала. Правда, пришлых давно не встречалось в этом отдаленном краю, укрытом от лишних глаз древним лесом, и даже со взгорья невозможной задачей стало бы охватить взглядом всю долину, но конному этого и не требовалось – слишком хорошо знал он свой родной дом, чтобы не угадать, где сегодня по велению отца выставлена сторожевая застава, да как пробраться тайком к дощатой дверце над пропастью – единственному лазу, подспудно прорубленному в монолите камня, о котором не ведал ни государь, ни его свита.       Всадник в последний раз окинул взглядом ночную столицу, утопающую в темном переплетении старых ветвей, и тронулся на запад. В сиянии одних только звезд чуть поблескивали светлым шелком длинные волосы, забранные в тонкую вязь легких кос, что не прикрывали острых ушей. Эльф нагнулся, тихо шепнул что-то своему скакуну и поспешно тронулся с уступа, поравнялся с беспросветной стеной черных деревьев и совсем исчез из виду, слившись с темнотой.       Он выбрал «час быка» - самое глухое время, чтобы покинуть цитадель, «время без души», когда никто не мог бы увидеть его побег – иначе эту выходку и не назовешь. Да и к лицу ли принцу уезжать в одиночку, да еще и тайком? Мальчишество, и только. Удирать вопреки велению отца, пренебрегая всеми его распоряжениями! Ну и переполох тут будет! Леголас усмехнулся. Сейчас он сам напомнил себе о времени ребячества, когда, обуянный эмоциями, сбегал из дворца в поисках приключений. Или в яростной обиде на отца, не всегда сдержанного и не всегда справедливого, по мнению юного принца, он брал самого резвого коня и устремлялся в леса, где никто, кроме птиц и деревьев не могли видеть злых детских слез. Внешне рассудительный и благосклонный, правитель не упускал случая вставить едкое замечание в адрес сына. Причем, колкости его, подобные эльфийским стрелам, что не ведают промаха, неизменно, а порой и нещадно ранили еще уязвимую гордыню наследника. Мраморные своды покоев Трандуила нередко сплетали в паутину хаоса крики отца и молодого эльфа; в цветистую благородную брань не смели вмешиваться даже самые приближенные. Гулкое эхо блуждало по бесчисленным коридорам, с грохотом захлопывалась массивная дверь, и дрожали огни в увесистых бронзовых шандалах на изукрашенных стенах, когда мимо них по длинным галереям вихрем проносилась маленькая фигурка. Отец считал его безрассудным и легкомысленным, давал порой ненужные поручения лишь для того, чтобы юный принц не расслаблялся.       С течением времени в их отношениях мало что изменилось – все те же ехидные шпильки и язвительные замечания. Но характер молодого лихолесца закалился – он перестал реагировать на бесконечные выпады. И, стоит отметить, это раздражало Трандуила гораздо сильнее, чем все прежние прения. Слова его ныне отражались от глухой брони холодной учтивости и манерной вежливости. На безмятежном лице Леголаса теперь нельзя было прочесть ни одной мало-мальски выдающей его эмоции – все в рамках этикета. Даже поведение его стало почти безупречным. Как некстати пришелся побег Голлума из-под охраны, контроль над которой был вверен принцу! В качестве наказания отец и отправил сына в Ривенделл держать ответ перед владыкой Элрондом, так сказать, отдуваться за свой промах. Только в планы правителя Лихолесья никак не входило решение Леголаса присоединиться к Братству в отчаянном, безнадежном походе – рассказывали, что Трандуил и в этот раз не изменил выдержке, узнав о выборе наследника. И только самые близкие не могли не заметить, как тяжело обрушилась многовековая усталость на осанистые плечи, как угас в мудрых глазах огонь высокомерия - в потемневших зеркалах полыхнуло беспокойство. Он остался весел, деятелен и строг, и лишь единый раз нервный перестук пальцев по самому острию клинка выдал его. Он не запирался в своих покоях, чтобы часами просиживать у камина, безучастно созерцая танец янтарных языков на занимающихся поленьях, - нет. Никогда еще так остервенело он не рубил отродье Шелоб, что вновь презрело зыбкие границы, еще никогда так безрассудно не лез под орочье железо – он был зол, и никто не мог и в самых невероятных домыслах вообразить, что впервые Трандуил Ороферион… напуган.       Как отреагирует отец на его эскападу теперь? Не позднее, чем к полудню станет известно о его отъезде. Вернее, о бегстве. Король сразу поймет, что Леголас отправился не на прогулку. Что тогда? Он впадет в бешенство. При одной этой мысли губы принца сложились в ехидную усмешку. Подумать только, упустить невиданное сокровище, пусть и чужое, для юноликого правителя выше всяческих сил! О Элберет, до чего алчны ныне владыки! Неужто от людского благородного племени переняли они лишь жажду обладания? Заблуждения ослепленной гордыни, что черные рунические строки на восковом холсте – столь же очевидны, сколь и жестоки. Мешкать ныне нельзя, иначе яростную поволоку Трандуила не одолеть и лучшему из гарнизонов. Принц объяснит все по возвращении. Когда правитель перебесится и поймет, что это был единственный выход, а Леголас сбросит с себя бремя чужой воли. Они поговорят, и отец согласится с сыном. Возможно. Впервые.       Он выбирал узкие лесные тропы вдали от торного тракта. Нет, сейчас он не боялся погони, хотя, вероятно, и стоило бы. Вдобавок, он сам теперь был и затравщиком и добычей. Весьма ценной, что немало тешило августейшее самолюбие. Только едва ли сыщется охотник, которому по зубам такая дичь… Да и кому бы пришло на ум взывать к его благоразумию? Так, если Леголас принял решение, переубедить его будет не проще, чем заставить мордорского орка молиться Эру. К тому же, мало кому известно об остром вопросе монарших особ, а стражу не принято посвящать в заботы государя, если на то нет веских оснований. Хотя ежели отцу узнать загодя, дворец гудел бы, как вскрытый улей, и в каждой щели, подобный тени, встал бы охранник, и любой вольный вздох Леголаса натыкался бы на учтивые металлические восклицания: «Приказ короля, принц! Не велено». А скорее, правитель непременно запер бы наследника, нет, не в темнице, конечно, но за крепким запором, пожалуй, точно. И что было бы тогда? А вот об этом нет потребы нынче заботиться. Нужно спешить. Может быть, ему удастся догнать неуловимого гонца.       Жеребец осторожно ступал меж кочек по низкой, едва пробившейся боровой траве. Кое-где сквозь острую ее щетину еще проглядывали съеженные прошлогодние бурые листья, так похожие на разорванную в гневе, скомканную исписанную бумагу. Как то письмо, адресованное его отцу, с виньеткой мэллорна на хрупкой половинке сургуча… Вести его жестоко оскорбили государя. Леголас едва успел выхватить напрасно испорченный драгоценный свиток из огня. Можно сжечь хоть ворох страниц – суть не сгорит, сама собой не рассыплется. Воспоминание обожгло холодом и острой тоской. Эльф стиснул зубы и махнул головой: будь по-твоему, Владыка!       По родному лесу, где, казалось, был ему знаком каждый раскидистый куст, каждый узловатый ствол, устремленный в темную высь, качающий на своих легких кружевах ветвей сине-золотые клубы облаков, он мог бы нестись во весь опор и с закрытыми глазами, но понукать коня не торопился, хотя время едва не наступало ему на пятки, да еще и теплилась надежда перехватить таинственного лориэнца. Но принц рассеяно обернулся назад. Пусть Лихолесье и было порою мрачным и неприветливым, где-то даже коварным, но этот лес – его дом. Пока еще дом. Пока он еще не предатель. Пока не рассвело.       Арод, почуяв настроение хозяина, и вовсе остановился, нервно поводя ушами. Не по душе вольному степному скакуну были темные и тесные пущи. Куда как слаще довериться свежему простору, нежели плутать в предрассветной дымке меж перекошенных коряг, обернутых плотным сумраком, словно бледными разорванными полотнами. Вот только душное марево нынче оказалось беглецам нечаянным другом: даже острым эльфийским глазам не удавалось рассмотреть то, что скрывала утренняя плащаница непроглядного тумана и в трети фарлонга.       За ночь они оставили за спиной почтенную десятку лиг, и причудливо извитые буки и кривые рябины, едва подернувшиеся юной рябью листвы, надежно укрывали их от случайных взоров. И все-таки на смену торжеству горячего бахвальства принца пришли сомнение и тревога. Будто светлая тетива истины ускользала сквозь судорожную хватку всегда проницательной ладони. Как такое могло приключиться? Не в письме суть, не в ультиматуме, эдакая каверза терзала принца, да столь неприкрытая, что рядина на вельможе, и все же гладкая – не придерешься… Конь недовольно перебирал копытами, фыркал, в нетерпении мотая головой, ожидая новой команды от всадника, но принц не двигался, вглядываясь в чащу позади себя. А вдруг отец таки прав, и он совершает глупейшую из ошибок? Леголас медлил. В душе щемило – неприятно и пусто. Позорным беглецом виделся он себе теперь. Он готов был вернуться, правда, готов. Сердце его рвалось назад. Никто даже не заметил бы его отсутствия, в противном случае, стоит ли блажь принца в виде поздней охоты небольшого скандала? Сквозь тонкую бумагу проступает рыжий мраморный рисунок огненных языков, листок распадается на жгучие клочки, и ветер метет горячий серый пепел по каменным плитам. Из тонкой белой ладони медленно, будто время застыло тугим хрусталем, валится резной умбилик, и громом разносится по залу деревянный стук… В синих глазах эльфа ясной решимостью сверкнула сталь: нет, он не вернется. По крайней мере, не сейчас. Нельзя все бросить на произвол судьбы - слишком явная угроза исходила от Великого Владыки. Да и как простой охотой объяснить удивительное исчезновение трех соглядатаев, которых на утро обнаружат связанными в темнице?       Арод торопливо взял с места, но гладкая рысь скоро сошла на нет – прихотливо петлявшая тропа, сплошь вздыбленная черными спинами корней, то взлетала на слишком крутые склоны увалов, то увязала в непролазном кустарнике. Леголас не тревожился задержке. Успеть бы до рассвета проскользнуть незамеченным через границу – дальше путь свободен: ни в лесах, ни на равнине его уже не достать. Конечно, рубежи Лихолесья все еще недурно охранялись – нынче участились нападения разрозненных орочьих отрядов. Вот только принц знал свой лес слишком хорошо, чтобы попасться на глаза дозорным. И вправду, Сауронова нежить не проскользнет сквозь частый гребень заставы, да гляди ж ты, чужак безнаказанно удрал, и хваленая королевская рать препятствий ему не чинила.       Крадучись и озираясь, пробуя все еще влажный лесной воздух, он спешился у большого, в бархатных проплешинах валуна. Теперь не лишним стало бы и поосторожничать – здесь недавно подстрелили лазутчика, и охрана была усилена. Несомненно, наткнуться на вражеское подразделение было бы нынче очень скверным знамением, но и сталкиваться нос к носу со своими также не входило в планы принца, в таком случае всякая надежда на тайну провалится с треском. Он негромко шепнул Ароду пару витиеватых фраз, легко ухватился рукой за шелковистую спутанную гриву и повел его между камней и деревьев одному ему ведомой тропой. Они двигались почти бесшумно, сокрытые предрассветной тьмой. Дозорный, взобравшийся на необъятный поваленный ствол могутного когда-то дуба, явно из юнцов, нервно пробовал пальцами тетиву легкого лука и вглядывался куда-то в чащобу. Принцу ничего не стоило прошмыгнуть мимо и скрыться между камней. Правда, Леголаса насторожило странное облачение часового: опрятная туника подмастерья, но никак не воина, простой плащ, удобные походные сапоги - все это разительно отличалось от облика стражей. Темные волосы юноши собраны простой косой, перехваченной светлой лентой поверх длинных прядей; фигура эльфа источала неуверенность и даже страх. Страх? Очень необычно. Да еще и лук. Простой учебный, никак не украшенный, - Леголас знавал такие: гладкое древко с одной лишь надписью, вырезанной наспех: «Ir ben pul had - e beriatha!».* Неловко, или даже судорожно скользили подошвы соглядатая по прогнившей, слоями отстающей мертвой коре. Узнать бы, в чем дело, да останавливаться, чтобы разбираться, непременно выдать себя – недопустимая роскошь. Не теперь. Он шумно выдохнул, отводя коня дальше от наблюдательного пункта.       Ничто не нарушало спокойствия векового леса, но принцу отчего-то чудилось, что в воздухе стальными струнами пульсировало напряжение. Будто сам страх запустил к сердцу свои дрожащие пальцы. Эльф остановился и прислушался. Тишина. Пустая и мертвая. Куда исчезли звонкоголосые желтогрудые нектарницы, услаждающие слух путника весенней порой ночи напролет? Нет ни бойких травяных кузнечиков, зелеными брызгами рассыпающихся из-под ног при каждом шаге; даже собственное дыхание, казалось, гасло в ватном беззвучии. Лес будто впал в оцепенение – ветер не раскачивал могучих деревьев, нежные ранние листья, покрытые серебристой влагой и похожие на шлифованное стекло, замерли. Пустой плотный воздух. Принц привалился спиной к ноздреватому серому камню с бурыми и зелеными пятнами мха на шершавых боках. Арод склонился над студеным живым ключом неподалеку и вдруг вскинул голову: на короткий миг за дальними кустами раздался легкий треск. Через секунду шум затих, но и эльф всполошился не на шутку. Он оглядывался, вслушиваясь в веяния утреннего леса, но завеса безмолвия вновь застыла ледяным пологом, только едва заметно потянуло дымом. Принц встрепенулся и тяжко вздохнул: показалось. Ерунда, в последнее время он стал чрезвычайно подозрительным. Всюду ему мерещится опасность. Это стало навязчивой идеей. Нет, хватит! Здесь ему ничто не может угрожать – пределы его государства защищены достойно. Тот эльф, вероятно, сын одного из стражей, которого взяли в дозор, или юный охотник, высматривающий свою первую добычу. Когда-то и он сам срывался ранним утром в лес, чтобы похвастать перед родителем какой-нибудь чудной пернатой дичью. Как страшно было впервые увидеть матерого секача, вихрем пронесшегося мимо, даже не заметившего молодого, насмерть перепуганного эльфа! Отец еще долго подтрунивал над ним, вспоминая промах наследника. Принц легонько улыбнулся, проведя по лбу белой ладонью.       Как он позволил себе впасть в уныние, что здравый смысл стал подводить его? Особенно теперь, когда остался позади черный ужас войны кольца, когда Саурон повержен, и великая радость поселилась в мирном теперь Средиземье. Арда навеки избавилась от абсолютного зла, грозившего всему живому уничтожением. Так откуда взялась печаль, подобная сизой грозовой туче в солнечный полдень? Неужто это проклятое послание способно расшатать неукротимый дух эльфа? Едкие чернильные строки на белой бумаге вновь и вновь вычерчивались перед его внутренним взором. Что за алчные сети вздумал плести Владыка спустя годы? На что ему сдался древний артефакт, в котором нет и никогда уже не будет ни силы, ни нужды? Что ж, его воля. Впрочем, большая честь и великое бремя часто спешат рука об руку. Принц и подавно не видит надобности в этих узах. Он добровольно оборвет их – выпади только шанс.       Знала ли Владычица Галадриэль, что одна ее прихоть столкнет лбами двух гордецов-королей? Почему ее решение вновь искажает осиротевший мир? Легкую поступь босых ног едва ли уловит чуткий слух, но низкие и чистые звуки альта легко проникнут в самое сердце, пусть даже ни слова не сорвется с губ мудрейшей: - Твое время еще не пришло. Пламень твоей души сияет ярко, он освещает тебе путь и ослепляет тебя, принц, - глаза ее сверкали остро, будто безмерные небесные глубины прожигал ясный звездный свет. - Бессмертные земли будут ждать тебя, море навсегда станет самой желанной наградой для твоего сердца, но, - она легко вздохнула, - вижу я, грядут те времена, когда в твоих руках окажется планида эльфийского народа. Ты проложишь дорогу от судьбы к предназначению. - Госпожа, - Леголас обратил к ней свой взор, - я не желал бы иного пути. Теперь, когда мы одержали верх над мордорским дьяволом, мир обрел новый облик, и роль моя померкла. И я жаждал бы отправиться за Вами, но стиснут обязательствами перед государством, - безгласная речь его угасла, но не стоило великого труда прочесть невысказанное: не мог он сейчас оставить ни друзей, ни отца, ни королевство, как бы ни манили его сладкозвучные песни волн.       Лаурелиндоренан был тих. Замирало дыхание в нетленном покое безмятежного вечера, минуты вязли в торжественном безмолвии; лишь ветви шептались, вплетая в века невесомую сказку, пытаясь уберечь, удержать, навсегда запомнить хотя бы отсвет ее чар. Но как бы ни был чудесен Лориэн, он лишь приглушил тяжкие думы. Владычица укоризненно качнула головой: - Тревога свернулась в тебе холодным омутом и точит тебя; не о тех обязательствах ведешь ты речь. Принц смутился: открытую книгу читала леди Галадриэль, и не было для нее тайн, а он и подавно не мнил себя таимником: - Тень в сознании моем набирает силу, темная завеса скрывает истину от глаз, - согласился он уже вслух. - Я не нахожу ни причин, ни объяснений этой блажи, но она не отпускает меня, - плечи его расправились, будто кандалами виделась ему его скорбь, и владычица враз отомкнула их. Она отвечала отчего-то холодно и точно, будто перловые бусины падали в прозрачную чашу: - Только любовь хранит наши земли, - печальная улыбка озарила ее прекрасное лицо, - если бы мы потерпели поражение, Средиземье перестало бы существовать, - она помедлила, прежде чем продолжить: - Саурона обуяла жажда власти, и тьму призвал он в союзники, ту, что претит самой природе Арды. Наша земля уже не может жить во тьме с тех пор, когда впервые ладья Ариэн тронулась с востока. Она на короткое мгновение замолчала, отрешенно разглядывая желтеющие многопалые ладони каштана, и вдруг голос ее напрягся, и красной нитью задрожала в нем угроза: - Страшное наследие оставил Черный Дух еще до сотворения мира. И видит Эру, много бед еще ждет детей его! В новой ночи мир погибнет, и прекрасная песнь ознаменует его конец, – воздух будто бы стал твердым и льдистым от ее слов, и свет враз померк. Принц вдруг воочию увидел ту безграничную пустоту, где не осталось места ни для радости, ни для горечи. Там не было ни обширных прекрасных лесов, родных и свежих, ни морей – безудержной мелодии рушащихся волн, даже благословенное серебро звезд угасло… Иной бы зябко поежился, а то и вовсе напугался бы столь скорой неожиданной перемене, но Леголас возразил уверенно, будто не верил подложному мороку: - Сколь ни велики были напасти, адские столпы низвергнуты. Гортхаур развоплощен. Или Вам довелось узреть в чаше высшего разума иное?       Вновь просветлело, и стылый дух развеялся, словно и не было его вовсе. Вернулся теплый мягкий вечер с трепетом поздней листвы. По-прежнему переливчато и тихо сыпал хрусталем мраморный фонтан, и вода тонко ломалась на радуги, сминалась кристальная гладь под тяжестью капель и прихотливо отражала зеркальной рябью осеннее золото на бледной лазури холодного неба.       Владычица ответила не сразу. Она говорила неторопливо, точно взвешивая слова: - Никто не состоянии предвидеть будущее. Сокрушив одного врага, может статься, мы освободили зверя, которого он держал на цепи, не менее опасного, чем его тюремщик, - рука ее коснулась воды, а взор ее неуловимо переменился, подобно ясному закатному часу, он виделся ныне светлым и уставшим, будто мудрость тысячи жизней владычица готова была променять на один лишь краткий миг забвения. - Мы все в течении жизни. Возможно, мне не следовало бы покидать Средиземье сейчас. Но душа моя просит умиротворения, и лишь в Благословенном краю мне дано обрести его. Я уйду на запад, - на вечно молодое ее лицо невесомой тенью легла печаль, - но я впервые не уверена, что поступаю верно.       Леголас удивленно вскинул брови, но вновь промолчал. Он был готов к прощанию – за этим и был зван под своды волшебного царства, но исповедь владычицы вкупе со странными видениями совершенно обескуражила его. - Ты прошел мое испытание и тогда, и ныне. Не задумываясь и не размениваясь по мелочам. Не кривя душой, ты выбрал единственно верный путь, - теперь владычица смотрела на него в упор, но не было уже ни тоски в этом взгляде, ни холодности, и вновь принца немало поразили перемены. Она продолжала: - Ты не поддался чарам кольца, хотя тебе было проще всех протянуть за ним руку. Коварное искушение не коснулось тебя. У тебя сильная воля, которую не смогло сломить даже самое мощное зло, - она сделала несколько шагов ему навстречу, - ты будешь достойным хранителем, - владычица Лориэна протянула ладонь, на которой опаловым светом поблескивало мифриловое кольцо, - оно теперь твое.       Сказать, что принц был шокирован, все равно, что окрестить страшнейшую бурю легким бризом. Он не двинулся с места, Галадриель сама подняла его руку и вложила в нее Нэнью. Леголас ошарашено смотрел на серебристый цветок тонкой работы: - С уничтожением Единого остальные перстни потеряли силу, - его тонкие пальцы заскользили по холодному белому металлу.       Галадриэль теперь широко улыбалась. Солнечные лучи пронизывали светлую ткань ее легкого платья и длинные волны золотистых волос, увенчанные изящной диадемой, так, что в мерцающем ореоле она сама казалась воплощением света. Безусловная любовь пела в ее голосе, и принцу виделись теперь иные картины: Тайный Лес вновь набирал живительные соки, меллирны распускали янтарь свежей листвы, и даже давно увядшие асфодели стряхивали росяной бисер со свежих лепестков: - Саурон не имел отношения к первым трем кольцам, предназначенным мудрейшим. Он не вложил в них свое зло. С уничтожением единой силы исчезло влияние на хранителей колец. Их мощь теперь зависит от силы души обладателя. С их помощью можно возродить землю, превратить ее в райские сады, или погубить ее. Я верю, что однажды шрамы на лице Арды затянутся, и в этом Нэнья поможет. Но никому не вытравить полностью черный дух с покрова планеты. Такова судьба. Сердце Лориэна до сих пор нуждается в надежном страже, я не могу оставить его без защиты, - владычица неспешно отошла от принца и опустилась на скамью.       Леголас был как никогда серьезен. Едва опамятовавшись, он подошел к провидице и решительно опустился перед ней на колено. Роскошная, серебряного шитья туника смялась, но едва ли он заметил эту малость. Принц протянул руку с кольцом: - Светлая леди Галадриэль, я бесконечно благодарю Вас за оказанную мне честь, моя признательность не имеет границ, - он потянул секунду, старательно выстраивая никак не подчинявшуюся этикету фразу: - Я прошу простить мне мою дерзость, ибо обстоятельства не позволяют мне принять Ваш великий дар, - принц говорил четко, чеканя каждое слово, опустив голову, предпочитая не смотреть эльфийской деве в глаза. - Этот дивный лес прекрасен, нельзя не восхищаться его красотами, благородству и самоотверженности его жителей, но моя судьба связана с Лихолесьем. Лориэн нуждается в храбром и достойном нандо, - он на секунду замолчал, потом начал тише, совсем повесив голову: - Ежели мои резкие слова оскорбили Ваше Светлое Величество, нижайше прошу принять мое раскаяние, - он перевел дух. Никто не смел так разговаривать с владычицей Лориэна, не имел права на столь непочтительное обращение. Но принц не почувствовал и толики раздражения с ее стороны, значит, можно было надеяться на ее снисхождение.       Она слушала его с улыбкой. Когда он закончил свою пылкую речь, Галадриэль подняла рукой его подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза: - Тебя никто не сможет заставить поселиться в Карас Галадоне без твоего желания. Твое отважное сердце будет давать силу для процветания всех эльфийских земель. Кольцо связано с душой всего Средиземья. Не важно, куда приведет тебя извилистая дорога. Я и не думала просить тебя о смирении твоего мятежного духа, отдавшись одному лишь Лотлориэну. Ты не сможешь сидеть на одном месте - однажды ты уйдешь из родного дома, но как бы ни был тернист твой путь, кольцо поможет тебе, храни его, - она накрыла его ладонь своей и шепнула короткую молитву, отчего воздух вокруг них будто зазвенел.       Желтая листва устилала пол открытой веранды, где беседовали принц Лихолесья и владычица Лориэна. Солнечные снопы били сквозь ажурную вязь балюстрады, отражаясь в воде, вычерчивая на стенах причудливые перекрестья теней с сияющими вкраплениями водяных бликов, фонтан поднимал сверкающую взвесь в прохладный воздух, наполненный ароматом поздних цветов и щебетом диковинных птиц…       Воспоминание обжигало растревоженную душу. У леди Галадриэль были ключи ко всем загадкам. Она знала все, но и она более не могла помочь лихолесскому принцу, который не смел покинуть Средиземье сейчас. Прежняя жизнь уже представлялась ему фальшивой, зыбкой. Из тех тысячелетий, что он прожил, настоящим казалось только время, проведенное с Братством, яркое и опасное. Только тогда он шел, ведомый общей целью, бок о бок со смертельным риском, каждый день встречая, как последний. Он отдавал все свои силы без страха и отчаянья, но и без надежды на возвращение. Разрушительная пляска смерти под аккомпанемент из визга стали, пенья тетивы и свиста стрел, грохота требуше, среди полчищ черной свирепой массы, не знающей пощады и милосердия, подобно грязной смоле, затопившей землю кипящим ядом; липкой крови, гор изуродованных боем тел, незначительных собственных ран, и жестоких, безжалостных потерь, была темным знаменем того страшного времени. Но именно тогда он чувствовал себя нужным. Даже когда путь уходил из-под ног, теряясь в сумраке грядущего, ему всегда сиял слабый свет надежды. Наступало новое утро, прожигающее своими теплыми лучами инда непроглядную тьму. И в самые темные моменты, когда не то, что у спутников, – у него опускались руки и к горлу подкатывал тугой ком, да так, что становилось трудно дышать, тогда он искал крошечную искру радости, секундную поддержку – свет знакомой звезды в слепой ночи, легкое дуновение свежего ветерка в бесконечном непроглядном мраке подземелий. Он будто получал подсказки, что все идет, как нужно. И где-то в глубине души он был рад, что судьба ныне выкинула такой фортель…       Отчаянный вопль мальчишки вырвал эльфа из цепенящих пут памяти. И сразу, в один миг ощущение беды нахлынуло, будто тугая волна, и предрассветный сумрак сделался гуще. Заплясали в воздухе синеватые искры, и едкий запах гари ударил по носу. Ни пламени, ни молний, - сам туман источал зловоние и смерть. Еще секунда - в пелесой мари коротко звякнула тетива. Но раньше, чем любой из людей успел бы ухватить нить опасности, эльф дернул из-за спины лезвие дагга, и белая сталь распорола туман. Стрела, метившая в молодого дозорного, невесть как оказавшегося в поле зрения Леголаса, так и не нашла своей цели. Глухой рокот покатился по темнеющему лесу, и будто по чьей-то невидимой отмашке неожиданный противник перешел в наступление. Градом полетели из-за деревьев стрелы. Леголас наскоро сдернул лук с заплечных креплений, острое древко скользнуло в воздухе, но очертания нападавшего словно размазались и вовсе истаяли. Стрела прошла мимо. Эльф опешил. Казалось, враги были везде, или столько их было, что едва ли не целая армия собралась под лихими сводами, вот только стреляли они не прицельно, а сыпали стрелами наугад, навесом. Взводя следующую стрелу, эльф краем глаза заметил, как хрипя, осел часовой – его все-таки задело шальное жало. Юнец, несомненно, был жив, но, судя по звукам, ранен пренеприятно. И, безусловно, нуждался в помощи.       Леголас всеми силами пытался понять, что за свистопляска здесь творится. Кому пришло на ум соваться в сумеречное государство? Нападающих было явно больше десятка. Возможно, это разбойники, возможно, отряд жителей прирунья, забредший отчего-то с запада… – некогда разбираться, сейчас бы осмотреть незадачливого стража границ и поднять дагг – в ближней схватке с одним-то кинжалом может выйти и вовсе дурной бой.       Их разделяла добрая сотня метров открытой поляны. Пусть серые пряди тумана и укрывали эльфов, только едва ли эту защиту можно было считать сколько-нибудь надежной. Леголас понимал, что обойти луг под прикрытием деревьев и валунов было бы самым разумным решением - на голом пространстве хороший стрелок снимет его, как зайца за пару секунд. Но беспощадная плеть времени гнала его вперед. Сквозь треск и гул он крикнул молодому стражнику: - Укройся среди камней! – и, не услышав ответа, рванул через поляну, уворачиваясь на ходу от смертоносных жал. Рука его бешено металась за спину, надсадно визжала тетива, колчан быстро пустел, но как бы ни был эльф скор, ряды противника не умалялись. Фигуры врага то возникали почти отчетливо, то вновь исчезали в зыбкой дымке, будто были и вовсе бестелесными, или так скоро двигались, что даже бывалый лучник не успевал уследить за ними. Теперь он посылал свои жала уже наугад, одно за другим.       Леголас перемахнул перелесок. В редеющей дымке сверкнуло светлое лезвие его клинка. Славно. Он выпустил еще пару стрел и, судя по странным свистящим крикам, понял, что они, наконец, нашли свои цели. Он потянул руку за кинжалом и замер. В одну секунду душа ухнула вниз. Эльф почувствовал, как холодный пот одномоментно залепил глаза и пропитал нижнюю сорочку. Он застыл на месте, не в силах пошевелиться от удивления, сраженный страшной догадкой. Он неотрывно глядел на острие, вонзившееся в изящное, идеальной формы древко. Удлиненное белое оперение, безукоризненно подогнанное, закрепленное золочеными нитями; острый резной наконечник, похожий на хвост тетерева – слишком знакомое оружие. Он поднял клинок и отсоединил стрелу. Эльфийскую стрелу из лориэнского леса. Воздух завибрировал еще сильнее – противник сеял снарядами, точно грозовая туча дождем. Леголас запоздало опомнился. Это замешательство чуть не стоило ему жизни – в последний момент он дернулся вправо, уклоняясь от свистящего жала. Острие стрелы чиркнуло по плечу, раздирая сукно камзола и распахивая кожу. Чепуха, царапина. Нужно срочно убираться с луга – иначе он рискует остаться на свежей прохладной траве навсегда. Невеселая перспектива. Эльф тут же перекатился, пустил только что найденную стрелу обратно и метнулся к камням, что служили естественным оборонительным укреплением. Юнец уже отполз за уступ. Учебный лук его был сломан, нить тетивы, болезненно свернувшись, едва заметно светилась в темном мареве. Леголас подскочил к нему, приподнимая несостоявшегося дозорного – разнеживаться не было времени – один, да против воинов Лориэна он почти не имел шансов. Даже лес сейчас был ему плохим помощником. Выдернуть бы стрелу – нужно-то всего пару минут, но нынче и они вышли бы слишком большой роскошью. Рана оказалась не самой опасной, но болезненной бесспорно – справа древко прошло навылет между ребер. В боку юноши торчал окровавленный «тетеревиный хвост». Опять оружие галадримов! Как скверно! - Как тебя зовут? – принц поспешно помог усесться соглядатаю. - Оронилл, - прошипел сквозь зубы новый знакомый. Пару раз выглянув из-за камней и чуть было не схватив роковое острие, Леголас выдохнул: - Потерпи, Оронилл, мне бы отбиться… - он бешено рванул еще одну стрелу: - Где дружина западного рубежа, где все?       Ответом ему стали задавленный хрип мальчишки и едва различимые голоса нападавших. Язык их мало походил на синдарин. Пока смерть плясала на хвосте, добиваться путаных объяснений у Оронилла было бессмысленно. Следовало обороняться. Правда, он до сих пор не понял от кого: даже своими зоркими глазами принц так и не сумел детально рассмотреть атакующих. Если судить по стрелам, это подданные Келеборна. Но с какой стати им идти войной на Лихолесье? И как он будет сейчас стрелять в своих братьев? Принца трясло. Не то от безысходной ярости, не то от нелепости ситуации. Такого не могло происходить, но нандорские стрелы продолжали рассекать воздух рядом с лихолесским воином. Впервые ему было тяжело целиться – туманные фигуры то исчезали, то появлялись вновь в других местах, меняя очертания. Большая часть его снарядов летела в пустоту, где, казалось, только что был неприятель. Он почти опустошил свой колчан и забрал боезапас Оронилла: - Сможешь сам унять кровь? – он спустил тетиву, одна из серых высоких фигур сложилась. - Угу, - скорее промычал, нежели ответил бывший часовой, разминая в руках какую-то травку, найденную тут же.       «Так нельзя! Эльфы не должны воевать друг с другом! Вероятно, они гнались за орками и спутали нас с ними? Быть того не может…» - мысли вихрем проносились в голове лихолесского наследника трона. Он закричал, срывая голос. Стоило хоть как-то повлиять на свое безнадежное положение: - Эльфы Лориэна! Прекратите пальбу! – его команда прозвучала сипло и жалобно, тут же увязая в тугой тьме, так и не возымев успеха. Никто и не подумал остановиться. Ему даже на несколько секунд показалось, что он слышит чей-то низкий мерзкий смех. Фигуры нападающих скользили, словно тени, и напрасно желтокрылые гибельные вестники вонзались в могучие стволы и вспарывали вековые мхи. Впустую прокалывая едкую пустоту, Леголас машинальным движением выхватил стрелу из тула. Последнюю. Против лучников больше не осталось оружия. Конечно, ему приходилось сбивать на лету острейшие клювы и мечом, вот только при себе он имел лишь дагги. Они хороши для контактного боя, но все обещало закончиться раньше. Если бы он был один, то наверняка мог бы скрыться в родном лесу, но у принца и в мыслях не было бросить Оронилла на растерзание… кому? О, Элберет! Кого послал перст провидения ему в противники?       Было душно. От ядовитого дурмана, обычно не действующего на эльфов, перехватывало горло, мутило мысли и взор. Принцу положение виделось отчаянным. Только мощная воля не позволяла ему опускать руки. Свистнула еще пара снарядов, и, к немалому удивлению усталого квенди, внезапно атака прекратилась. Едва первые лучи восходящего светила прорезали туман, агрессоры стали подхватывать убитых и раненых и отступать вглубь леса. Эта перемена поразила лихолесца не меньше неожиданного нападения. О преследовании сейчас не могло быть и речи. Принц поднял глаза и заметил вдалеке силуэт Арода. Оказалось, конь не ранен – первая хорошая новость в череде печальных событий этого дня. Когда эльф понял, что больше ему ничто не угрожает, он кинулся к Орониллу.       Тот, казалось, пребывал на грани беспамятства – перед его глазами, подернувшимися светлой пленкой, бесновались орки, он звал отца и стражей, бормотал про какую-то подводу с металлом. Принц промокнул испарину на его бледном лбу. Плотная туника темного льна уже напиталась кровью. Леголас рывком распорол ткань, насек лезвием древко и осторожно переломил стрелу. На шершавую его ладонь легли белоснежные перья в золотом обвитии. Принц скривился, как от собственной боли, и брезгливо бросил обломок под ноги. Один дагг он прижал к пеньку стрелы, вторым с размаху коротко ударил по клинку – окрашенная ярко-алым, стрела вышла. Мальчишка взвыл и заметался на земле. Темные пряди его растрепались, пальцы выпустили какие-то смятые травинки и остервенело вцепились во влажный мох. Леголас едва заметно улыбнулся – гляди-ка, юнец нашел-таки ацелас, но по искаженному болью лицу бедолаги было понятно, что на большее ему не хватило ни сил, ни, возможно, опыта. Леголас повел ладонью над его раной и закрыл глаза. Он почувствовал, что не только поврежденный бок горел мукой – медленный яд расползался по телу. Дурная весть. На висках принца выступили блестящие мелкие капли – часть боли он перетянул на себя, чтобы мальчишке было легче справиться. Мерзкая процедура, но выбора не было. Эльф напружинил плечи: волокно к волокну, клетка к клетке, жилка к жилке – он усилием воли смыкал рассеченные ткани. Вливая свою силу, безудержное желание жить, он изгонял чужеродное зелье. Соглядатай поначалу дергался, нервно поводил головой, кривился и морщился, но стоически молчал. Правда, вскоре сердце его забилось тише, дыхание выровнялось, а скорбные складки юного лица растаяли, будто рука кудесницы расправила смятый шелк легкой скатерти. Через четверть часа принц тяжело поднялся – он сделал все, что мог. Его ослабленный подопечный спал, он все еще нуждался в помощи лекаря, но, безусловно, беда миновала. Из дорожного мешка принц вынул серебристо-серый парадный камзол и укрыл им горе-дозорного. Хотя медлить сейчас было неразумно, Леголас решил дать Орониллу немного времени на отдых, мало ли сколько еще предстоит ждать подмогу.       Принц, тихо крадучись – неизвестно, как далеко ушел непредсказуемый и опасный враг и не решит ли он вдруг вернуться, чтобы добить двух незадачливых эльфов – отправился собирать стрелы, благо недостатка в них не было. Он осторожно перешел поляну, где его ранило. Ах, да! Он и забыл о своей царапине, как только проскочил этот участок перелесья. Теперь на его разодранном плече красовалась бурая корка спекшейся крови.       Он то и дело подбирал с выпревшей лесной подстилки лориэнские жала, светящиеся белым пером, нашел и пару своих и скоро наполнил опустевший во время короткой битвы колчан разномастными древками. Дальше за поляной густая невысокая трава была знатно утоптана, да так, если бы по ней прошелся без малого легион. Правда, по-видимому, нападавших было не так уж и много. Леголас яростно и отчаянно тряхнул головой: нелепый домысел обернулся истиной - его ни с кем не перепутали, атака не была случайной, в старой буковой роще была устроена настоящая засада. Он взял правее, к месту, где враг нанес первый удар, и едва не задохнулся от жуткого зрелища – под корявым высохшим платаном лежали два эльфа. С первого взгляда было понятно, что оба они мертвы. Стеклянные глаза устремлены в пустоту, светлые волосы спутаны и разметаны в беспорядке. При них не было оружия, только пустые свезенные в стороны колчаны неряшливо торчали из-за спин. Их серо-зеленые многослойные туники из суровой ряднины и легкой шерсти были перемазаны грязью и кое-где грубо разорваны. Подошвы сапог, напротив, оказались чистыми, лишь сухая глина с примесью гнилой травы налипла на задники. Плащ, цвета осенней листвы одного из них был подколот лориэниским листом. У другого эльфа даже не было верхней накидки. И каждый из них получил свою стрелу от Леголаса.       Принц видел много смертей за свою долгую жизнь. Ему приходилось сражаться с грязными орками, мерзейшими гоблинами, тупыми троллями, людьми… Он никогда не воевал с эльфами, никогда не стрелял в своих братьев. И сейчас у его ног лежали два галадрима, подданных прекрасной владычицы Галадриель, которых он поклялся защищать... у которых он отнял жизнь. Ужас разливался отравой по его телу. Черная пелена боли затянула глаза лихолесского воина. Он обессилено упал перед ними на колени и запел, точнее, сдавленно завыл молитву, пробуждающую огонь жизни. Нащупать едва трепещущую нить, потянуть к свету… Еще и еще. Пусто… Он чувствовал, что уже не сможет им помочь. Искры бытия угасли. Он опоздал. Они навсегда стали гостями чертогов Мандоса. Они пали. Давно. Но Леголас будто не мог поверить этой страшной правде. Он пел. Волшебные звуки смогли бы оживить даже бездушный камень, заставить зацвести эланор посреди скованной льдом степи, но даже они не могли вернуть к жизни ушедших детей Эру. Высокие ноты взлетали к вершинам деревьев, отражаясь от небесного свода, тормоша еще не очнувшийся от ночной дремы весенний лес. Его голос, казалось, расшевелил окружающий его эфир, и поднявшийся ветер унес клочья тумана, не растаявшие в ярких лучах молодого солнца. Принц уже не заботился о том, что его может кто-либо услышать, о неведомом противнике, о своей первоначальной цели. Он выводил светлую балладу о доблестных воинах. И лишь затихшие на ветвях птицы внимали его плачу, не смея нарушить стеклянную завесу скорби.       Солнце давно поднялось, согревая высокие кряжистые стволы. Но он не следил за временем. Он больше никуда не спешил. Эта трагедия будто оглушила его; так не потрясала ни одна смерть, ни одна битва. Эльфы с легкостью переносят боль изможденного боем тела, заживляют и восстанавливают увечья, но душевные раны могут быстро остудить дыхание жизни. Неподъемный груз вины опустил он на свои плечи, печаль окутала его. Где ныне та поддержка, что не оставляла его в дни Великого похода? Почему так холоден яркий солнечный свет? Почему поблекли краски поздней весны, когда все живое переживает новое рождения, души напитываются свежими соками вдохновения и силы? А он пуст, как оброненный медный кувшин, начищенный до блеска, да треснувший от удара и потому никому не нужный.       И все-таки он остался эльфом. Он уловил чьи-то еле слышные шаги недалеко от его вынужденной стоянки. Как он мог не услышать врага утром? Почему не заметил, не почувствовал его и отчего так глупо налетел на засаду? Он направился к Орониллу.       Ветер крепчал, и все явственней Леголас ловил в нем ставший уже знакомым запах дыма. Вновь стылой зыбью окатила его тревога – нет сомнения, что жуткий и опасный враг вернулся. Он стиснул зубы. Беспощадно вонзилась в душу ледяная игла осознания: бой обещает грянуть с новой силой, наверняка из Лориэна явилось немалое воинство. От этой мысли сердце болезненно сжалось. Леголас медленно поднял свой лук, неспешно вложил белоперую стрелу, и пальцы его предательски задрожали – он не сможет выстрелить. Теперь не сможет. Да и скольких он успел бы уложить перед тем как его… Как бездарно! И никто не предупредил! Возможно, дозор попросту перещелкали, как белок. Или схватили. Только галадримы не станут нападать. По крайней мере, он до сих пор не желал в это верить, несмотря на убитых им братьев, которым он так и не успел соорудить достойные могилы. Здесь было что-то иное, нелогичное, не имеющее объяснений с точки зрения здравого смысла. Нет, друзья, кто бы вы ни были, живым он не сдастся! И тут же пришла едкая мыслишка, что живым-то он и не нужен…       В молчаливом напряжении щелкали минуты, но никто не спешил стрелять в одинокого беглеца. Тетива ослабла, Леголас отер некстати проступившую влагу. Дым тихо таял, шум не повторялся, будто бы злая воля нежданно переиграла партию и распустила свои дурманящие чары. Эльф осторожно прошел по такому обманчиво-прозрачному лесу до валуна, за которым надежно был укрыт его новый знакомый.       На спешно вытоптанной мшистой поляне, где едва ли час назад подстрелили темноволосого молодчика, лежали лишь преломленный лук да обагренный кровью смятый серебряный камзол. Оронилл исчез.