Душа Средиземья

Он промахнулся всего ничего – ушел под воду с головой. Верх и низ смешались завертью вязкой смолы – поднятая муть не пропускала слабый свет хмурого вечера, а грязная вода забивала глаза. Полумрак болотного нутра резко сдавил эльфу грудь, он задергался от неожиданности, выдохнул воздух и неистово заработал руками, разгребая пятнистую темень за быстро поднимающимися пузырями, но спасительный первый глоток тумана оборвался глубоким раздирающим кашлем. Эльф фыркал и отплевывался, кривясь от прелого привкуса застоявшейся жижи. Волокнистая тина облепила руки и волосы, ледяная до судорог вода выкручивала мышцы, ноги быстро налились холодной тяжестью – сапоги намокли, напитавшийся бархатный камзол тянул теперь вниз, обратно в грязно-бурую глубину, а плащ – душащая сейчас тряпка – отчаянно мешался. Леголас отвел зеленоватый ручеек с лица и цветисто выругался. Правда, сколько не кляни Моргота, он понимал, что выбираться все же придется. И мешкать теперь выходило не самое лучшее время. С одной стороны, и берег недалеко, да только в плотном молочно-пепельном киселе даже эльф едва ли может на раз определить направление. Как все-таки славно, что он додумался сигануть в болото без снаряжения, дальновидно приладив его к седельной суме… Светлая мысль вернула все на свои места, и Леголас едва удержался, чтобы не хлопнуть себя рукой по лбу: Эру, ну конечно! Он улыбнулся сам себе и закричал, окликая друга. И тут же острый слух уловил тревожное ржание. Принц заметался: «Гать, старое дерево, жердь упала в другой стороне...» Чутье не подвело эльфа – через пару футов он наткнулся на скользкое круглое бревно. *** Вытоптанный и разоренный лес выглядел изможденным и пустым. То ли лютые ветры, то ли чья-то бесовская воля начисто содрали почву с когда-то цветущих благодатных холмов, а та, что еще и оставалась, была чернее сажи и давно не родила и единой травины, и все, что еще силилось прорасти на ней, выходило уродливым и больным, и лишь бурые волчцы и тернии смогли там угнездиться. Деревья, изъеденные и истравленные темной властью, столь густо свели свои руки, что им и самим порой не хватало воздуха, чтобы вдоволь насытиться, и холодный мрак угнездился в их обнаженных корнях, а только что раскрывшиеся листья все сплошь были побиты паршой да язвами. Всюду, чего только касался взгляд, были только полумертвые стволы, камни, пыль да извечная злоба. Стыло сквозил ветер, разнося в воздухе гнилостный дух и походя гоняя обрывки сизой водянистой ваты. Эльфа воротило от пакостного орочьего запаха и душащего страха. Он беспомощно озирался по сторонам: в голове его вновь воцарилась муть, глаза потускнели, и только остро пульсирующая боль удерживала в своих безжалостных когтях его сознание. Идти самостоятельно он уже давно не мог - разодранные сапоги легко волочились по стертой тропе, оставляя в ядовитой пыли пару извилистых дорожек. Липкие серые тенета, спутанными грязными клоками свисающие с труднопроходимых колючих зарослей, гадко приставали к коже, и накрепко связанный пленник лишь брезгливо отплевывался и морщился, за что неизменно получал увесистого тумака. Перетянутые локти саднило до онемения, и он уже не знал, чего желал больше: скорее оказаться там, куда его тащат, или быть убитым сию секунду. Ни о каком спасении не было и речи. Даже если бы он и смог благословением Элберет сбросить путы, в одиночку ему не справиться с тремя верзилами, да и на бегство сил не осталось вовсе. И выпало ему лишь покорное ожидание да хруст под тяжелой поступью кованых сапог: то ли мелкий щебень, то ли гнилая щепа, то ли чьи-то кости – в темноте не разобрать. Сквозь сплошной полог сизых туч насилу пробилось пустое утро, как похитители выбрались к широкой прогалине, что круто уходила в обрыв, и лишь тонкая планка сводчатого моста едва угадывалась среди глухой черни. Пленника без церемоний швырнули под ноги, как надоевшую груду хлама, и острые булыжники жадно впились ему в лопатки. Он слабо завозился, но тут же ощутимо схлопотал тяжелым сапогом и затих. Меж орков тем временем начиналась обычная перепалка – узкая переправа никого не прельщала, но держать широкий крюк в пару лиг с опостылевшим эльфом выходило того хуже – они порядком устали, но память о том, что даже самый хилый из эльфов завсегда опасен, не давала им покоя. Этот же, по слухам, почитался могучим воином, да только дрожал, будто новорожденный конек, и в голову не придет, что и меч держать умеет. - Надо идти здесь, - проскрипел противный голос одного из орков, - через час будем на месте. Другой тут же на него вызверился: - У тебя в башке что, черви завелись? – он стукнул согнутым пальцем по перекошенному носу первого: - Этот уродец не может сам шлепать, тут хоть раскатай его! Восточная тропа широкая и удобная, пробежишься, - пророкотал он ехидно, хотя и видно было, что его идея ему самому не по нраву. - Приказ был, - первый рывком отшвырнул когтистую лапу от лица, - притащить живьем и быстра-а-а… - он потянул последнее слово и ощетинился. Второй, недовольно рыкнув и выпятив клыки, склонился над пленником, а его единственный глаз налился кровью: - Я этого крысоеда на себе не поволоку! Не ровен час, уронишь его, а чего похуже и сам сверзишься! Тут третий орк, самый рослый, со светлой кожей, почерканной узорами кривых шрамов, до поры в стороне оглядывающий спуск, хрипло пробасил: - Здесь. Сейчас. А если вдруг этот королевский выродок ухнется, - он оглянулся, скрежетнув когтями по вороненому клинку, - ты первым за ним и нырнешь, а иначе пожалеешь, что вообще выполз из своей норы. Встали! – рявкнул он, увидев, что и первый орк уже пристроился отдыхать на камне: - Хорошо еще, что он подтравлен и никак не очухается, а то, глядишь, нам всем не поздоровится. Вперед! Ну, пошли, лентяи! От этих слов у эльфа заледенели уши. Кому-то он потребовался. И срочно. Или и не он? В любом случае ничего хорошего ожидать ему не приходилось. Его потащили снова, наскоро подхватив и забросив за спину одноглазому, который так и не смог отделаться от ненавистной поклажи. Еще не затянувшаяся рана эльфа вспыхнула огнем, и он сдавленно застонал, но едва ли это тревожило орков. Все еще продолжая переругиваться, подгоняемые горячим нравом и острым клинком светлокожего командира, они поспешили к провалу. Большие мертвые стволы, извитые или страшно извороченные в адовых муках, хищно вгрызлись в растресканный временем камень; толстые лианы, похожие на больных изломанных змей, накрепко вросли в ноздреватый базальт и теперь злобно щетинились зазубренными шипами. Здесь, по очень тонкой, не ограниченной никакими перилами ленте моста, орки ступали медленно, и так же медленно из темноты на них угрожающе надвигалась огромная угловатая тень. Сердце эльфа поначалу свернулось едва ли не в игольное ушко: лихолесцы и раньше не жаловали Дол-Гулдур, а уж по доброй воле и подавно никто не захаживал на земли, однажды отмеченные сгинувшим неназываемым. Тем более, замок считался оставленным еще в стародавнюю эпоху, да и выглядел он совсем заброшенным, будто не только нога эльфа или человека не ступала туда уже много веков, но даже зверь и птица избегали гибельных развалин. Правда, пленник каким-то десятым чувством понимал, что запустение и разруха были напускным мороком, и что среди этой мерзостной черни таится даже не опасность – куда там! Едва ли орки были сейчас доброй компанией – именно враг был внутри, пусть эльф никогда и не видел его самого. Исполинская Сауронова крепость нависала впереди черной громадой, цепляясь обломанными зубчатыми башнями за свинец предгрозового неба. Камни, иссеченные ветром и изглоданные временем, издалека казались выжженными головнями, и будто дым от них до сих пор укутывал руины в свои обтрепанные лохмотья. Небо здесь не видело солнца сотни лет, и лишь молнии порой резали тугой полумрак, но сейчас было сумрачно и тихо, и только эхо далеко рассыпало отзвуки грязной орочьей брани. Эльф был ошеломлен и подавлен. Он скитался меж сном и явью и будто не мог очнуться. Старый замок наводил бы ужас, но он вдруг перестал бояться. Участь его особой радости не сулила. Он столько раз мысленно переворошил тысячи возможных финалов – итог одного едва ли виделся ему более горшим, чем конец предыдущего. И сама смерть вдруг стала ему неожиданным союзником: он не повиновался ей, но, измотанный постоянной болью, мытарствами дороги и нескончаемым ожиданием, он примирился с ее неотвратимостью, и страх отступил сам собой. Ледяной пустотой на него навалилась усталость. Пусть он и догадывался, для чего порой похищают эльфов, но эти думы теперь облетали, будто прошлогодняя листва с обломанных ветвей: и пытки, что не только увечат тело и мутят разум, но все больше выворачивают душу и искажают саму живую суть, и застенки Дол-Гулдура, откуда на его памяти еще никто не возвращался, виделись ему теперь едва ли более важными, чем шелест сухого опада. Раскроенные последней битвой стены, глухая безмерная глубина, тяжелый топот и вонь перестали ощущаться, и он ушел в знакомые только дивному народу грезы. ** - Веди, Нуруд! – от невесомого движения руки алый капюшон лег на лицо мягкими складками. Он поморщился: здесь было мерзко даже для него. Слизнякам-оркам не привыкать, а он за несколько лет уже поотвык от замогильного антуража. «Очеловечиваемся?.. – спросил он сам себя и засмеялся звонко и легко». Он уйдет южнее. Пусть и восток, и запад остаются пока заветными желаниями. Их черед настанет. Оставить неплохой гарнизон – не нож к горлу, глядишь, и справятся эти обормоты. Но первые и самые главные ходы требуют если не личного его участия, которое все же неразумно – выставляться сейчас равносильно поражению, то хотя бы контроля. К тому же, последний мелкий промах оказался весьма досаден… Но пока все поправимо. «Он здесь, - он повел носом и довольно улыбнулся, - здесь… И не боится. Истинно золотая добыча. Как недальновидна оказалась эта глупая эльфийка! Отдать свою силу, да кому! Горячему юнцу, наивная девчонка! Она и предположить не могла, что артефакт будет собран, и сколь разрушительной окажется его мощь… - он провел скрюченным пальцем по синей жиле сухой ладони. – Половина орочьими стараниями уже здесь – руку протяни, а за второй дело и вовсе не встанет. Считай, партия взята, - благодушно уверил он себя, поднимаясь на выскобленную холодными вихрями площадку, где столпилась Сауронова чернь. Взгляд его лениво скользнул по залу, на миг задержался на свернувшейся на полу фигурке и вдруг остекленел от гнева: - Какого Моргота?!.» ** Очередной удар о выщербленный пол привел эльфа в чувство, но явь обернулась безобразно располосованной гримасой: добрая дюжина орков нетерпеливо переминалась у выхода из оскаленной неровным рядом полуразрушенных колонн залы, светлокожий начальник скособочился в кривом поклоне – на площадку медленно вплыла высокая фигура, облаченная в ослепительно-красную мантию. Бархат мягко лоснился и мерцал, отражая плеск пламени чадящих факелов. Эльф зажмурился. Лица этой важной особы его туманный взгляд не смог бы разглядеть, будь он и в тысячу раз острее – его надежно укрывал глухой капюшон. За фигурой в красном широким неровным шагом, попутно что-то объясняя, спешил коренастый бородатый человек с массивным бердышом в руках, и по стальной его кирасе смешно побрякивали деревянные бусы. Больше всего он походил бы на гнома, только ростом был заметно повыше, к тому же, таких странных одеяний гномы отродясь не носили: туника темной зелени по подолу сплошь увита рыжим кружевом огненных языков, полированный нагрудник сработан добротно, но безыскусно. Человек сделал еще пару шагов и, увидев пленника, вдруг невольно отступил, опершись на свою секиру. Глаза его округлились и почернели. Сперва колючей искрой в них проскочило удивление, тут же сменившееся неподдельным страхом, но красный силуэт как ни в чем не бывало прошествовал мимо. Он будто бы и не обратил внимания ни на весь орочий сброд, ни на эльфийского невольника, ни на замешательство слуги. Он остановился, задумчиво собрал пальцы в кулак и обернулся к своему бородатому спутнику: - Что же ты замолчал, Нуруд? - негромко изрек он, расправляя плечи, - да, вести скверны… Вовсе не этого я ожидал от тебя. Думалось мне, это был единственный твой промах, - он вынул из ярких складок своей накидки небольшую фигурку и протянул ее смуглому Нуруду. Тот заметно побледнел и стремительно отшатнулся от руки господина, словно та грозила сей секунд сунуть его головой в кипящее олово. - Не стоило отпускать лориэнца, повелитель, - попытался оправдаться он, срываясь на сип, - эльфам нет веры! Гаденыш Эстол наверняка предупредил шустрых Трандуиловых белок! Орки отследили обоз, как и было велено, стража ушла, но мы не ждали принца так рано, а посольство и вовсе не выслали, засаду выставляли на тракте, а не… - Хватит, - он резко пресек нескладную речь бородача. – Мои пути коротки и рискованны, и это известно тебе, как никому другому, но если бы все мои указания выполнялись в срок и беспрекословно, все эти жалкие белки были бы у меня уже под ногтем! – он грянул о пол посохом, и рокот тяжелой волной побежал по шатким стенам. Слуга в панике дернулся, пытаясь заслонить себя бердышом, будто бы это могло его спасти, но вспышки не последовало, и, унимая бешено трепещущееся сердце, белый, как мел, вассал прошептал: - Мне за рубежи не прорваться, я думал… Господин больше не желал слушать его несуразный лепет, мягко-укорительный сначала, голос его раскатился теперь низким громом: - Не стоит тебе браться за то, к чему у тебя нет способностей! Исполни ты приказ, сейчас бы Трандуиловы белки тебе вина подносили, те, что не попали оркам на вертелы! - он шумно втянул воздух. - Оставался всего один ход до большой схватки… - он заговорил тише, сдерживая приступ ярости - на нее и позже найдется время, а теперь придется действовать скорее, и почти вслепую. Это серьезный провал. Серьезнее некуда... Скверно переброшены фигуры, но, может статься, ослепленные гордыней эльфы не сразу соберут цепь по звеньям. Только бы этот рьяный мальчишка не загнулся где-нибудь по дороге, тогда ищи-свищи. Этому дурню стоило только проследить, а он и этого не сумел, он думал! Пришибить бы его! Он в порыве негодования сжал посох - алый камень засветился, будто пунцовая звезда, так что даже орки прикрыли глаза, и тут же погас: болван еще может пригодиться... Силуэт презрительно процедил: - Трясешься? Ты считаешь, что твоя жалкая жизнь может послужить мне заменой? – из-под капюшона остро сверкнули глаза: - Я подумаю над этим, Нуруд, но сперва тебе придется перелопатить все, что ты здесь наворотил, – сухие пальцы решительно стиснули хрупкую фигурку, и по ладони серым ручейком на бархат мантии осыпался песок. Вассал тяжело смахнул перчаткой нервную испарину и низко поклонился: - Простите мое упущение… - заикаясь, проговорил он, старательно сдерживая дрожь: - Если изволит господин, я готов сам пройти по всем дорогам от Лихолесья до Лориэна, я обшарю каждую пядь Ирисного болота, я обещаю, я притащу его сам! – в запале угодливого заверения сейчас он готов был присягнуть на верность хоть балрогу. - Глупец, - красная фигура качнула головой, и накидка ее засияла, будто сама была чистым пламенем. – Не хватит месяца и двух сотен орочьих морд, чтобы словить одного-единственного эльфа, тем более, видится мне, вашими стараниями да такими темпами вскоре в крепость переселится все Лихолесье во главе с их тщеславным королем. Оркам все равно кого волочь. А мне нужен лишь один-единственный мальчишка! Так ведь? – он обратился к изуродованному шрамами начальнику. Орк смотрел на хозяина непонимающе и очень обрадовался, когда удостоился его внимания. Его задача была проста, самоволием он никогда не грешил, а потому царящая сейчас неразбериха, как он полагал, его не коснется: - Ваше приказание выполнено, господин. Доставить быстро… - вставил он многозначительно, устав гнуть спину. - Я вижу, - подытожил повелитель, останавливаясь над пленником. Его сухощавые пальцы наскоро отчеканили триоль по длинному черному посоху с навершием-змеей, намертво впившейся клыками в граненый алый камень. - Ваши, - прошипел орк, заложив коготь за пряжку перевязи и боязно оглянувшись, - немного подпортили ему шкуру, но принц жив, - он вовсе замялся, но тут же уверительно закивал: - Ну и… почти здоров. - Принц жив и почти здоров, - раздумчиво повторил господин, и по голосу было слышно, что он улыбается. – Это прекрасная новость! Как же я рад сейчас это слышать! – он помедлил, перехватывая посох другой рукой, и орку показалось, что пальцы господина деревянно скрипнули. - Ты хорошо послужил мне, не так ли? – вкрадчиво осведомился он. Орк подобрался. Он не понял, чем разгневал хозяина: - Владыка… - удивленно прохрипел он, теребя уродливую пряжку – она так и осталась в лапе, ремень неприятно чиркнул переклепанной кожей по ногам. Голос фигуры в алом сочился сарказмом: - Сейчас тебе стоит ответить всего на два вопроса, и я решу, портить ли шкуру тебе… - Владыка, - растерянно повторил командир, глядя, как тот небрежно поддевает сапогом темную прядь волос пленника. - Кто это? И где, балрог тебя дери, принц?! ** Деревянная кладка пружинила и проседала под копытами Арода. Леголасу потребовалась вся его эльфийская мудрость и сноровка, чтобы переправить скакуна на дамбу. Теперь, бредя по старому бревенчатому настилу сквозь слепую мглу, запахи разлагающегося мха и орды жадной до горячей эльфийской крови мошки, принц чувствовал себя разбитым. Стоит ли напоминать, что ему не привыкать и к худшим вывертам судьбы, будь то душные катакомбы Мории, или страшные земли долины Кирит Горгор близ Мораннона, подобные изнанке самой смерти, но шли ли они хоть в какое-то сравнение? Тогда ему не пристало сомневаться - то был истинный и славный подвиг, а теперь уж больно тошный вышел ему жребий: он обречен тащиться через треклятое болото ради вздорной прихоти одного недалекого государя, будто нерадивый посыльный, коих можно сыскать в Лихолесье хоть сотню, не привлекая к подобной глупости коронованную особу. С наступлением темноты все незаметней становилась тропа – она порой полностью растворялась за вязкими стягами белесого тумана, но о ночевке не могло быть и речи. Отдыхать было попросту негде, и даже небольшая задержка на неровной гати могла стоить жизни Ароду. Приходилось непрестанно следить за тем, чтобы конь не оступился и не повредил ноги. Узкая полоска дороги лениво расстилалась по жидкой грязи, местами взъерошенной сгнившим на корню камышом, и Леголасу порой казалось, что у болот вообще нет конца и края. Да и сама кладка, давным-давно наведенная умелыми руками по зыбунам и мочажинам, совсем не радовала постоянством: временами бревна были выложены ровнехонько и так плотно притерты друг к другу, что едва ли можно было отличить эту гать от старого торного тракта, что сводит дворец Трандуила и Эсгарот единой торговой нитью, даром, что дамба куда уже, да и шагать по ней не в пример труднее; однако порой попадались почти непроходимые участки, где вековое дерево прогнило и раскрошилось, и навалы трухлявого теса разъехались, открывая рыхлое мочало черного торфяника или колышущуюся антрацитовую жижу, и только добрая воля валар, верно, помогала перебраться беглецам на топкие колышущиеся островки. Долго, целую вечность, тянулась непроглядная беззвездная ночь, принц чувствовал себя улиткой, ползущей по скользкому холодному мрамору бесконечной колонны. Шаг. Еще один – ровно. Еще шаг – топь. Назад и в сторону… Леголас оставил за спиной бессчетные тысячи шагов, прежде чем агатовая дымка начала блекнуть. Пар дыхания болот то редел, то вновь сгущался, то совсем рассеивался слабыми дуновениями поднявшегося ветра, который не был морозным, но отчего-то пробирал до костей. Насквозь мокрая одежда противно липла к телу, влажные сапоги скользили, руки сводило холодом, но больше, чем согреться, принцу хотелось пить. Ирония его положения выходила в том, что вода была повсюду, но фляга опустела еще вечером, а пополнить запасы было нечем – свежих родников он не видел, сколько не ломай глаза, а даже мысль о том, что придется пить эту гнилую воду, противно подворачивала горло и напрочь отводила желание, правда, ненадолго - спустя ночь и рыжая жижа уже не казалась столь отвратительной. Конечно, еще оставался нетронутым сосуд со снадобьем травника, но бездумно тратить драгоценное зелье лихолесец не решался. Единственное, чего он желал всей душой – чтобы бескрайняя лента гати, снова и снова разворачивающаяся перед ними, закончилась. По прошествии нескольких часов, когда совсем рассвело, туман открыл по краям тропы сплошную плотную трясину, подернутую кожистыми пластинками клюквы и тонкими метелками пушицы. Чавканье бревен под ногами усилилось, полотно настила с каждым шагом все сильнее прогибалось, так что бурая вода поднималась порой до колен, а через сотню метров и вовсе оборвалось – дерево дамбы оказалось раздробленным в мелкую щепу, будто по нему прошлось стадо олифантов. Бревна расползлись и рассыпались, наполовину заросли мхом и низкой болотной травой. Леголас было уже и вовсе поник: далеко ли уйдешь без какой-никакой дороги, к тому же, ноги его уже едва слушались – ловить ходящий ходуном тес, поминутно оступаясь и отступая – прогулка не из приятных, да и конь шатался от усталости без еды и отдыха. Но перебираясь с кочки на кочку по болотной каше, он, наконец, различил вдалеке сосновую поросль – верный признак того, что топи заканчиваются. Да и облака будто поднялись, и белый свод стал выше и яснее. Поодаль, среди частокола зеленых листьев, яркими огоньками загорались многочисленные волнистые чаши ирисов: желтыми и голубыми мазками по мутному разноликому ковру низины, они походили то на солнечные блики, то напоминали небесную синеву, по которой так стосковался измотанный эльф. Он вздохнул и подбодрил себя: многотрудный путь почти кончен. Еще немного… «Пойдем, друг, - он потрепал зеленоватую от водорослей спутанную гриву Арода, который тяжело поводил боками и неодобрительно фыркал. – Пойдем скорее…» Почти стемнело к тому времени, как Леголас вновь ступил на дорогу, широкую и надежную. По обе стороны, сплетая в арку кроны, высились клены и буки. Воздух по-прежнему оставался влажным, но редкий туман уже не мешал острому взору. Возможно, именно здесь три тысячи лет назад угодил в засаду доблестный Исилдур и Кольцо Зла затаилось на долгие годы перед финальным своим путешествием, но сейчас Леголас не чуял ни орков, ни погони, ни тени злополучного Единого: приятно потяжелевшая фляга оттягивала пояс, и путь был чист и свободен. ** На изящную, голубоватую в неровном свете фонарей, ладонь ржавыми хлопьями осыпались чешуйки давно свернувшейся крови. Пальцы смяли теплую шерсть плаща, прошлись по неряшливо разошедшейся бахроме на отметине, пробитой острием – бурая корка запечатала смерть, будто оставила рваное сургучное клеймо. Пальцы медленно разжались, и накидка безжизненно свернулась на едва мерцающем полу. - Орочье отродье давно не завтракало, - мелодичный голос нарушил святилище тишины, и Эстад невольно вздрогнул, вглядываясь в каменное лицо владыки – изваяние, иначе не скажешь, только ироничный тон выдает неприязнь и тревогу. Он нервно сглотнул и подавил вновь сковавшую его робость: - Мы не видели орков, не способна эта чернь так скоро… - нерешительно начал было эльф, но Владыка будто его и не слышал: - Покажи мне стрелу! – властно отсек он, горделиво подняв подбородок. Вновь увидело свет тонкое, оправленное черным древко с искусно обрезанным пятнисто-желтым пером и выведенным до бритвенной остроты стальным двукрыльем. Это оружие невозможно не узнать – определенно работа лихолесских мастеров. Искуснее в этом ремесле, пожалуй, только выходцы из Гондолина. Орки и в руки взять такое оружие не посмеют. Для них эльфийская магия все одно, что отрава. Уголки губ владыки мелко дрогнули, и тут же лицо его стало вновь непроницаемым, будто вечные недвижимые воды Кхелед-зарама: он-то думал, что перипетии меж эльфами изжили себя еще в первую эпоху. Как же быть с уговором? Страшную охоту ты затеял, брат синда, но по плечу ли тебе противник? Как бы тебе и самому не угодить в свои же силки… - Отправляйся в приграничье, - будто очнулся владыка и пренебрежительно отшвырнул гибельную вестницу: - Распорядись усилить караул. Смену дозорных производить каждые шесть часов. Торговые обозы задерживать. И пошли за Халдиром. Я желаю его видеть не позже третьего дня новой луны. Трандуил напрасно полагает, что Лориэн не умеет постоять за себя. Мы не стали слабее, пусть он не забывается, - злополучная стрела, легко скатившись с влажной ладони, утонула в складках бесполезного теперь плаща. - И еще… - он помедлил, поднял полыхнувшие гневом глаза и резко очертил фразу: - С лихолесскими гостями, если те, конечно, посмеют явиться, можете не церемониться.