Долгий взгляд

- … но у него, кажется, напрочь разбита голова. Первое, что я почувствовал – пряную дрожь, неприятную необъяснимую боль – кто-то умный приложил к разбитому виску горсть снега. Сил стонать у меня не было, двигаться тоже не было, и я чувствовал себя ничтожеством. Мысли постепенно возвращались на место, и я мог начинать обдумывать произошедшее, чем и занялся. Например, прямо сейчас я пытался вспомнить, случалось ли в моей жизни что-то более сумасшедшее, злобное и страшное, чем произошло сейчас? Горячая кровь растопила снег, потекла куда-то под голову, намочила затылок, подложенную под голову шапку. Руки и ноги ныли от растянутой страшной боли, но хуже всего болела спина. Я даже не мог понять, где именно приложился Твик, и откуда пульсирующими волнами накатывает раз за разом. Моя голова была напрочь разбита, Кайл был совершенно прав. Ощущение было страшное: будто кто-то сначала долго и упорно ковырял вглубь, а потом, не выдержав, начал руками рвать горячее мокрое мясо, докапываясь до мозга. И я тоже был прав – случившееся не было чем-то сумасшедшим, но злобным и страшным было. - Жиртрест, если он сейчас не очнётся - мы в полном дерьме. Подавать признаков жизни я пока что не умел. Я не понимал, как управлять обмякшим телом, и внутренне дрожал, потому что мне казалось, что меня парализовало, и одновременно с этим я был рад, что могу слышать, думать и чувствовать. Странное ощущение полной отстранённости, будто бы я нахожусь где-то в другом месте, немного расслабило меня, я почувствовал себя овощем, но слишком много времени на эти ощущения мне не дали. - А ты снега навали побольше. Прям на рану. - Ты его убить или помочь ему хочешь, придурок? У него об болт пол башки разворотило. - Заткнись и работай, жид пархатый. - Сам заткнись, жирная задница, - он помолчал немного, а потом, видимо, его горячие пальцы коснулись тёплого сырого мяса, и это прикосновение отдалось опоясывающим голову чувством, я напрягся, как свёрнутая пружина. - Да хуй с тобой, давай ещё снега чистого. Он убрал пальцы, и ощущение прошло, я расслабился и мне показалось, что стал длиннее. В раз всё заболело втрое сильнее, чем болело раньше, начало тошнить. Сознание помутнело, и я снова отпал от происходящего камнем, провалившись куда-то в себя, где с болью можно было ужиться спокойно, и ласковый голос заставлял засыпать. И я бы действительно заснул, убаюканный голосами и посторонним шумом, но сделать это мне не давал холодный, обжигающе холодный снег, пластом ложащийся на горячую рану. Снегом меня отмачивали, пока у меня не заболела голова слишком сильно для того, чтобы я мог терпеть это молча. Плохо осознаю как, но влился в происходящее я как-то в одночасье, резко, и спать больше не хотелось, теперь снова появилась потребность почувствовать тело и взять себя в руки. Сейчас у меня было много времени для того, чтобы прийти в себя, но я почему-то был уверен, что обязательно справился бы с этим быстрее, если бы они прекратили засыпать меня снегом и орать. Ко мне в сознание вернулись очень многие мысли, и я даже перестал переживать. Я понимал, что сейчас сюда обязательно придёт кто-то, вроде мистера Маки, потому что мы во дворе школы, и мы испачкали кровью площадку. А ещё я неожиданно задумался о том, кому это в старшей школе, мать вашу, понадобилась горка? Голову сжало чем-то крепким, холодным и острым, я болезненно вздрогнул, и это было первое моё собственное движение - меня можно было поздравить. Результат был удручающим, мне спёрло дыхалку, и я захрипел, как умирающий старик. - О, Картман, смотри, помогает! И Кайл опрокинул мне на голову снега втрое больше, чем опрокидывал раньше. - Отвали, придурок, - медленно и слабо отреагировал я. Вообще, Кайл действительно выбрал довольно действенный способ. Не имея никакого желания ещё раз переживать всю эту болезненную охлаждающую процедуру, я был лишён выбора, и вынужден был ожить. - Просыпайся, чувак, - откуда-то сзади послышался обеспокоенный голос Токена, и пришлось проснуться. Открывать глаза было безмерно тяжело, всё моё лицо опухло и кровоточило, рваные веки болезненно дёргались и поднимать их приходилось через силу. В эту секунду я не выдержал, стиснул зубы и начал проклинать. Я проклинал Твика за то, что он нашёл где-то эту ветку. И проклинал этих недоумков за то, что решили попробовать повторить эту драку ещё раз. Обрадовавшись моему пробуждению, Картман резво подскочил, усевшись рядом, и сообщил: - Я даже не думал, что всё получится так шикарно. Я осмотрелся, задумавшись над его самодовольной фразой. У меня была разбита голова, испорчена одежда и жутко болело всё тело. Что происходило с Твиком, я предпочитал не предполагать. Одного короткого взгляда на присевшего рядом с ним школьного врача хватило для того, чтобы понять, что он перенёс эту драку гораздо хуже. Что же тут тогда шикарного? Это шикарно? - Что с Твиком? Он живой вообще? Клайд, присев рядом с Картманом, посмотрел на меня сверху вниз и пожал плечами. Мне было интересно, но рядом со мной не оказалось никого, кто мог бы этот интерес удовлетворить, так что я забыл об этом вопросе. Клайд пожал плечами ещё раз, оценивающе посмотрел на меня, а потом угрюмо сказал: - Хорошего – ничего. И ты, кстати, тоже в больницу поедешь. Не знаю, работа ли это больного, уставшего разума, но я усмехнулся и с чувством абсолютного превосходства желчно уставился на Картмана: - Значит, ты всё-таки в дерьме. На какое-то время повисло молчание, а снег подо мной уже начал таять, и рубашка прилипла к спине мокрым огромным пластырем. Я уставился на Клайда вопросительно и с укором, мне было интересно узнать, почему он молчит, и даже не пытается ничего сказать, но не настолько интересно, чтобы я стал спрашивать. Одного взгляда было достаточно, но Клайд делал вид, что ничего не замечает. Если честно, после той дерьмовой вечеринки в первый день учёбы, он не был похож на того, кто хотя бы пытался выглядеть заинтересованным в нашей дружбе, и это было довольно показательно. Я думаю, это хорошо, что так случилось, потому что у меня появился шанс понаблюдать за собственным состоянием, и я оказался беспристрастен – мне было совершенно наплевать. Куда больше сейчас меня волновал Твик. В этот раз, правда, я не стал задумываться о том, что тот очень неплохо дрался или о том, что он раздражал меня. Я решил продолжать испытывать себя на прочность и несколько раз постарался как можно более детализировано вспомнить брошенную им фразу, и стало неприятно. Не уверен, что знаю, с чем сравнивать это чувство, но оно было реальным, горячим и густым, как кисель. Оно напрягало, раздражало и путало мысли, потому что заставляло признавать, что только не на шутку страдающему больной головой парню было не наплевать на нашу оборвавшуюся дружбу. Только ему, и никому другому. И Твик не был совершенным придурком, это я тоже понимал. Та часть его разума, что всё ещё держала его в более-менее адекватном состоянии, прекрасно осознавала, насколько наплевать на всё это мне, Клайду, Токену, и всем остальным. Наплевать было всем, кроме него, и он, думаю, чувствовал себя виноватым, но ничего не мог с этим поделать. Кое-что, касающееся Твика, я хорошо знал и понимал, так что в этом не было никаких сомнений. И если это заставило его стать таким дерзким и вспыльчивым, значит, я заслужил то, что со мной произошло. Я заслужил, а вот насчёт Твика я не уверен. Мне не кажется правильным то, что ему теперь так тяжко приходится, но ничего поделать не мог. - Вытащите мальчика из-под горки, - на ходу крикнул кто-то, приближаясь, - мне его на свету осматривать надо. Я устало повернул голову, безразлично рассматривая чёрные сапоги без каблука, с размазанной по замше солью, и сине-серые джинсы, уходящие куда-то вверх, под испачканный в крови белый халат. Вытянули меня грубо, за ноги, но, сбитый с толку и потерявший ход мыслей, я постарался приглушить острую боль внешним безразличием. - Как себя чувствуешь? Где болит? - Везде, блять. Она посмотрела на меня с укором, но потом снова смягчилась и, присев рядом, спросила ещё раз: - А больше всего где? - Душа болит. Двор старшей школы, единственной в Южном Парке, перестаёт жить какой-то своей жизнью. Множество вопросов возникает у тех, кто расслышал ответ, но вопросов точно не возникло у Твика – Твик так и не очнулся, поэтому и болит душа. И кто знает, насколько бы сильно она болела, если бы её не отвлекала физическая боль. Неловкость произошедшего немного стесняла, так что я добавил: - Ну, и тошнит ещё. Медсестра тоже оказалась озадаченной, и тоже молчала какое-то время вместе со всеми. Мистер Маки подобрался к ней неожиданно, и очень серьёзно, но почему-то тихо спросил: - Это Вы инициатор драки, молодой человек? - Нет, - с вызовом ответил я, потому что больше всего на свете мечтал оказаться непричастным к этому. Больше всего на свете я мечтал действительно оказаться невиновным. - То есть, Вы хотите сказать, что это Твик виноват? Очень некрасиво с Вашей стороны, молодой человек, понятненько? Нет, пожалуй, если бы меня обвинили во всём, что тут произошло, было бы в тысячу раз лучше. Лучше уж быть виноватым, чем выглядеть тем, кто отводит от себя вину, но понял это я только сейчас. И даже то, что так решил абсолютно бездарный школьный психолог, уже злило и раздражало. Я сжал пальцы в кулак, схватив горсть снега, и с чувством швырнул её в школьного психолога. За всё хорошее. В одно мгновение в его глазах вспыхнула злость, но медсестра вмешалась и ласково вопросила: - Ну что ты, мальчик мой? Что ты? Так же нельзя… А сама в сторону, кому-то, кого я не видел, сообщила: - Шок там запиши, хорошо? И завершился весь этот праздник несправедливости приездом мамы Твика. Без лишних слов, она пробралась сквозь собравшуюся толпу, о чём-то поговорила с отошедшей в сторону медсестрой, посмотрела на меня долго и внимательно, а потом подошла и спросила: - Ну, здравствуй. Встать сможешь? Я знал, что не смогу, но произошло уже слишком многое для того, чтобы позволять кому-то тащить меня в машину. Это, наверное, было бы последней каплей, поэтому я, пробуя свои возможности, сел, приложив немыслимые усилия, и меня качнуло куда-то вбок, я чуть не упал, а в глазах потемнело. Посчитав, что я вполне справлюсь самостоятельно, мать Твика кивнула и с обречённым видом направилась к сыну, небрежно усаженному у лысой живой изгороди. Мне предстояло тяжёлое испытание, и путь до машины казался немыслимым. Пока я собирался с силами, Клайд подал мне руку и спросил: - Ты же это… про душу не серьёзно, чувак? Ты не виноват ни в чём. Не знаю, насколько мне была приятна его поддержка, или что-то в этом роде. Всего этого я предпочёл бы избежать, но без помощи Клайда вряд ли прошёл бы хоть пару метров, так что пришлось взяться за руку, тяжело подняться на ноги и навалиться на него. Мы пошли медленно и осторожно, но даже так было хреново, потому что начинала кружиться голова и тошнота волнами подкатывала к горлу. В какой-то момент мы остановились, и тогда я ответил ему: - Серьёзно. Это мы виноваты в этом. Клайд снисходительно хмыкнул и пожал плечами: - А он, типа, такой безвольный, да? - Он ненормальный, Клайд. Полный придурок. - Ну так нахуй он вообще тогда нужен? Кто не употреблял травку в седьмом классе – тот навсегда списан со счетов Клайда. По его мнению, шанс Твика на самореализацию и крутость уже упущен, и поэтому всё то, что произошло между мной и ним сегодня, просто демонстрация превосходства. И Клайда действительно не слишком сильно волновало, что наше превосходство это было очень здорово прибито ломкой веткой: сначала по морде, потом по спине. Для него вся драка мелькнула в тумане, и результат он оценил вполне ожидаемым образом: я жив и способен разговаривать, а Твик не способен ни на что – он даже дышит с трудом. И это значило, что победа наша, а всё, что произойдёт дальше не так уж и важно. Мистер Маки смеётся вполне беззаботно, бездумно открывая дверь автомобиля, и меня сажают туда, уже через секунду совсем забывая. Приступ хриплого кашля, которым я сначала подавился, заставил его обратить на меня внимание, и смеяться он прекратил. Кажется, психолог собрался поделиться со мной тем, что он обо всём этом думает, и я был бы очень рад поговорить с ним в такой обстановке, потому что кое-кому не стоит забывать о том, почему именно я всё время посещал его кабинет в начальной школе. Маки смотрит на меня, выдумывая, что ещё сказать, а мне долго думать не приходится, потому что есть кое-что, что всегда помогает в такой ситуации. Двигать руками больно, но оно того стоит. Мистер Маки прикрывает глаза и молчит. Кажется, мне стало лучше. А потом, открывая глаза, он взрывается,краснеет и начинает вещать: - Молодой человек, Вы знаете, что, демонстрируя средний палец школьному психологу, Вы доказываете мне свою крайнюю некомпетентность?! В этой машине со страшным хрипом работает обогреватель. Если я проведу тут ещё пару минут, то моя некомпетентность издохнет здесь вместе со мной. Это раздражает совсем немного больше, чем мистер Маки, но от работающей печки я избавиться не могу, так что придётся справляться с тем, с чем выходит справляться. - Мистер Маки, идите нахуй. В морщины на его лице можно попрятать всё, что под руку попадётся, настолько он оказался недоволен. Мистер Маки, думаю, это тоже определённое неприятное лишение. Если бы начальная школа никогда не заканчивалась, то я бы не потерял этого приятного развлечения, а сейчас ощущения уже совсем не похожи на те, что были раньше. Он относится ко мне серьёзнее, и даже если всё это будет списано на подростковый максимализм – уже не то. Не то это будет, совсем не то, что раньше. Лучше бы мистер Маки не возвращался, делая происходящее ещё хуже, чем оно есть. Теперь я и не знаю, что думать. - Молодой человек! Оскорбляя школьного психолога, Вы заставляете меня думать, что Вы… Тяжёлая рука легла на зелёную рубашку, психолог примолк и отодвинулся. Ну вот и хорошо, чёрт возьми. Хотя было бы куда лучше, если бы ему, например, прилетело откуда-нибудь. - Подвинься дальше, парень. Мне опять стало на мгновение жалко Твика, хотя тот и был избавлен от надобности переживать ту боль, которую испытывал я, двигаясь на кожаном сидении, к которому прилипла мокрая одежда. Всё равно стало жалко, потому что мне показалось, что просыпаться ему будет неприятно. Нет ничего хуже, чем, просыпаясь, осознавать, что дал слабину, получив ничуть не больше противника, и из-за этого тебя волокли в больницу целой врачебной бригадой, а мать везла твоё обмякшее тело в машине, сорвавшись с работы. И всё это происходило, пока какой-то там ублюдок, с которым ты затеял драку, переживал всё то же самое самостоятельно, без помощи чужих рук. И хотя от Твика, конечно, никто ничего другого не ожидал – пускай мне одному на секунду стало за него обидно. Это уже лучше, чем ничего. - Ты лучше посади его. - Нет, нет, не надо так! Боком его, согни, не надо головой. - Ногу, затащи вторую ногу! - Что затащить?! Я зажмурился даже раньше, чем это произошло. Нервная дрожь невольно пробежалась по спине, я будто сам пережил всё то же самое, что сейчас пережил Твик. Размашистым хлопком, дверь приложилась о его вытянутую наружу ногу, и с тихим глухим толчком отскочила обратно, хрустнув на петле. Отвратительное ощущение, я даже сжался. Тогда я подумал, что быть Твиком ещё обиднее, чем я мог себе представить. - Что-что?! Да вот что! Я на секунду встретился безразличным взглядом с угрюмым взглядом доктора, занимавшегося расположением Твика в машине, и ничего хорошего во взгляде этом не нашёл. - Да вижу я уже, - угрюмо ответил он. Беснующийся за его спиной правозащитник, попытавшийся предупредить доктора о том, что тот забыл засунуть Твика в машину целиком, начал размахивать руками и вопить ещё громче, чем раньше. А это уже было похоже на правду. Все эти люди тоже учились в этой школе, так что ничего удивительного в этом нет. В Южном Парке ничего никогда не делается так, как надо. - Отличная работа, доктор! У одного потенциальная пневмония, а у другого потенциальный перелом! Блестяще исполнено! Спасибо вам за работу, пятая бригада! Справляясь со школьными драками так же хорошо и быстро, как вы справились в этот раз, вы совсем не движетесь к прибавке! Прекрасная работа! Мать Твика торопится уехать отсюда, поэтому, едва усевшись, сразу же трогается с места, и неосторожно выводит машину на неровную дорогу. Мои дела становятся на порядок хуже, меня по-настоящему начинает тошнить, хотя никогда раньше не укачивало в транспорте. Не имея возможности пошевелиться, не испытывая при этом боли, и уж тем более, без всяких удачно попавшихся под руку таблеток, я смотрел в окно и мечтал не заблевать чужую машину. Приложенные старания бригады прошли даром. Твик не сидел больше ровно, он куда-то перегнулся и съехал, но лицо его мамы осталось таким же спокойным и умиротворённым. Она не остановилась, чтобы поправить сына и не просила об этом меня, а просто продолжала ехать, и ни одной напряжённой морщины не показалось на её лице. Ничего такого не произошло даже тогда, когда я всё-таки не выдержал и, в последнюю секунду умоляюще посмотрев в зеркало заднего вида, мечтая, чтобы она вдруг остановила машину, выудил на свет всё, что жрал сегодня. Липкая желчная лужа, хлюпая, полужидкими кусками отваливалась от спинки сидения и падала мне на ноги. Воняло невыносимо, мать Твика обернулась через плечо и с улыбкой уставилась в моё перепачканное блевотиной лицо. - Ну, что, тебя теперь тоже в больницу, верно? – весело поинтересовалась она и, не дождавшись ответа, отвернулась и совсем немного опустила стекло. Желчную кислую слюну я сначала попробовал сглотнуть, но она вязла и залепляла горло. В ушах снова звенело, от носа по щекам растекалось что-то отвратительно-живое, только под кожей, колючее и горячее. Меня швыряло на поворотах, как набитый мокрой ватой мешок, и я податливо припадал то к холодному стеклу, то лицом прямо к стекающей вниз дряни. - Прости моего сына, ладно? Он такой нервный с тех пор, как начал думать о школе, так что от него можно было это ожидать. Прости, хорошо? Мне надо было внимательнее за ним следить. Она уже остановилась. Я открыл глаза, у меня не было сил отвечать, хотя она страшно ошибалась, и всё это хотелось прекратить. К концу поездки абсолютно всё было в слюнях, желчи и полупереваренной еде. Я чувствовал себя униженным, и это ощущение мне ужасно не нравилось. Ком, в сотню раз больше горла, стоял там, застряв намертво. Хуже ещё никогда не было, но я заслужил. Заслужил, потому что я был виноват во всём этом, а не Твик, и не мама его. Я мечтал, чтобы это было не так, но так было, и сейчас мне пришлось это признать. Сегодня я уже спросил у себя, почему у меня нет права на ошибку, и понял, что такое право у меня есть. Но, чёрт возьми, нельзя же оправдывать этим то, что ты решаешься на вещи, с которыми однажды уже прокололся, прекрасно осознавая, что делаешь, мать его, плохо. Здесь уже глупо говорить о правах на ошибку. Здесь уже впору поговорить о том, насколько у человека много мозгов. - Эй, ты чего? Не слышишь? - Мне жарко. Мне жарко было всё время. И изнутри, и снаружи меня не прекращало что-то беспощадно жечь. Обезумев от этого отвратительного ощущения, я не знал, куда деться, да, в общем-то, никуда деться не мог. Молча выйдя из машины, мать Твика открыла дверь, и я вывалился из неё, лицом окунувшись в толстый слой снега. Иногда действительно прекрасно жить в месте, где всегда холодно. - Это не самый хороший способ привести человека в чувство. А мне помогло, так что я был не согласен. На секунду сильная рука с небольшого размаху упруго легла на мокрую рубашку, спину обожгло, и она противно заболела, непонятно даже, где именно. Просто где-то в области лопаток. - Добрый день, - тепло поздоровалась мать Твика, и с интересом спросила, - ну почему же? Он же сказал, что ему жарко. - Подождите немного. Сами увидите. Запах йодоформа не был мне знаком, зато жарко больше не было. Я перевернулся на бок, совершенно сухой и чистый, быстро привык к гулу, стоящему кругом. Быстро привык, в одну секунду, стоило только перевернуться, потому что куда дольше мне пришлось привыкать к боли в отшибленной спине. Теперь было совершенно точно ясно, что именно болит, и как это отзывается во всём остальном теле. Зато совсем не понятно, почему из-за такой ерунды я дал слабину в машине. Наверное, не из-за боли в спине, потому что иначе это будет немыслимо стыдно. Организм иногда развлекает тебя с помощью нервной системы. И вещи, кажущиеся вполне преодолимыми или простыми на вид, на деле превращаются в настоящее испытание. Я перегрелся, как будто бы и внутри меня тоже был вмонтирован отопительный аппарат. Но всё это не важно. Теперь ничего этого не было – всё уже пережито. Нет больше щемящего сердце стыда, и мути нет больше, и даже грязной одежды. Теперь я чувствовал себя хорошо. Тогда, в машине, мне, быть может, и не нужна была возможность раскаяться или извиниться, а просто два ведра прохладной воды, чистая одежда и постельное бельё. Становилось неприятно от осознания того, что будь у меня такой шанс, я бы обязательно сделал это, всё испортив. В тот момент я кое-что понял, только, не знаю, почему. Теперь я точно знаю, что единственная вещь, от которой мне стоит держаться подальше – это компания Твика. В нём не было даже столько раздражающего фактора, чем заразного желания что-то делать и за что-то схватиться. Его не хотелось бить или унижать, поэтому он не тянул на роль достойного стола отстоев. И я не видел, чтобы он стремился активно принимать в чём-то участие. Не было мотивирующего фактора, и поэтому всё то, что копилось в нём, выходило ему боком. Ну, вот так вот примерно, как сейчас. Я – мотивирующий фактор. И мне не стоит тревожить то, что уже достаточно долгое время было лишено моего внимания. Я – мотивирующий фактор, но не уверен в том, что имею на это право. Раньше – не хотел иметь, сейчас не имею. А ещё, Твик до сих пор не успел ни подумать обо всём этом, ни всё это осознать. С момента драки, он так, кажется, и не пришёл в себя, не пережил поездку, не отсчитал первых, самых мучительных минут и не осмотрел поле боя. Раньше мне было жаль, что так случилось, а теперь я пытался убедиться, что жалеть-то его было не за что. И пока я старательно убеждал себя, он коротко, хрипло выдохнул и испуганно открыл глаза: - Крэйг? Это ты не спишь? Да, вообще-то, это я, и я действительно не сплю, так что мне было, что ответить, но произошедшее очень плохо совмещалось со всем тем, что я только что подумал, и поэтому я молчал, замерев и тупо уставившись на соседнюю кровать. Так близко, что можно было руку протянуть и придвинуть к себе. Молчание концентрировало напряжение Твика, я чувствовал его где-то в сердце и в животе, оно до туда доходило в первую очередь. Неприятное щемящее чувство, будто сейчас что-то обязательно выпрыгнет из-под кровати, раскрыв пасть прямо над моим лицом, и я об этом знаю, но всё равно боюсь. - Да я это, я. Что-то лопнуло и рассыпалось в животе и в сердце - оно провалилось вниз и нескоро вернулось на место. Напряжение продолжало расти, только теперь уже совсем другого рода. Когда дело касалось ссор, Твик мог бы дать мне отпор, но сейчас он молчал, и молчал совсем не потому, что не хотел разговаривать. Он хотел, но не знал, как и о чём. И я мог бы поговорить с ним о драке, но мне так не хотелось думать об этом в очередной раз, что я молчал и делал вид, что мне наплевать. И было бы наплевать, если бы не это напряжение. А так, мне пришлось ждать, пока он соберётся с мыслями, что он и сделал. Со свистом набрав в грудь побольше воздуха, он на выдохе, дерзко сообщает: - Пошёл ты. Зато, мне действительно не пришлось говорить с ним о драке. Ему не было интересно узнать у меня, что случилось, и как так вышло, он сразу перешёл к делу, и это было хорошо. - Ну что, у тебя больше не крадут трусы, недоумок? Он на секунду приподнимается с кровати резким рывком и прицельно делает выпад. Мне становится не по себе, ничего такого я не ожидал. Драка утомила нас, и я не был готов к продолжению, просто мне было, что сказать и чем парировать. Сейчас всё это было уже не важно, потому что мне могло прилететь. Ходить с разбитой рожей мне не хотелось, и организм сработал сам собой: я выставил руки и вытолкнул его обратно. Твик остервенело вскрикнул и больно вцепился мне в предплечья своими ладонями. Я поднял взгляд, и мне стало не по себе. Мне совершенно не нравилась эта враждебность. Она не просто была настоящей и дикой, она представляла для меня определённый перечень опасностей. А ещё, закружилась голова. - Знаешь что, Такер?! Ты – сука, тебе кто сказал, что людям говорить можно всё, что хочется?! - Чувак, отвали, ты больной! И мне всё-таки прилетело. Прямиком в другую, целую скулу с короткого, но сильного размаха. - Да что с тобой такое, Твик?! Что я сделал-то, блять?! Боль стекла куда-то вниз, отозвавшись ноющим чувством в челюсти. Раздражение росло вместе с ним, и я от злости начал грубо вытягивать его с кровати, пытаясь уложить на пол, и там уже разобраться. Без посредников, без болельщиков, без мистера Маки и докторов. Он смотрел на меня, и в глазах у него в который раз смешались злость, боль и паника. Его снова обдало дурным жаром, и он в итоге выпал-таки с кровати, только самостоятельно, резко дёрнув на себя. В результате всё вышло совсем не так, как хотелось мне. Я лежал на полу, давясь то и дело волнами накатывающим головокружением, и неловко пытался распрямить вывернутую руку. Твик встать не мог, поэтому лежал рядом, упираясь коленями в спину и упрямо вытягивая руку на себя, совершенно молча, пыхтел только. - Стой, Твик. Стой, блять, кому говорю?! Собрав волю в кулак, я перевернулся. Его потащило тяжёлым бесформенным мешком следом, но перекинуть его на другую сторону сил не хватило, поэтому он перегнулся через меня и застыл, хрипя и задыхаясь. Злость ушла, пришло что-то другое. - Ну ты что такое творишь, чувак? Твик упирается руками в холодный пол и поднимается, выворачивая голову так, чтобы смотреть получалось прямо мне в глаза. Но ему нечего сказать, и я всё понимаю. Бессильно опускаясь на пол, он замирает, а через некоторое время начинает мелко трястись и шипеть, как будто приглушённо ругаясь. Я прислушался и понял, он действительно ругается. И он действительно злится. - Что, теперь всегда будет «Твик против Крэйга»? Он вздрагивает, но упрямо молчит, пока не возвращается в своё нормальное состояние. Игнорируя дрожь, он садится и как-то иначе, устало смотрит на меня. - Пусть даже так, Крэйг, но я заставлю твою совесть, - он ткнул пальцем мне в грудь, - проснуться. - Да ты даже имя моё выговорить не можешь нормально. На самом деле мне не хотелось бы ссориться с ним, потому что я знал, что ни к чему хорошему это не приведёт. Но странное, необъяснимое чувство генерировало эти слова и выталкивало наружу раньше, чем я успевал подумать, что хочу сказать. - Стой, подожди, - я, конечно, мог бы придумать что-нибудь получше, но не придумал. Твик замирает, и начавший было накрывать его гнев, отступает, оставляя только панику и интерес. - Короче, чел, давай только это будет что-то покруче драк? И мне действительно было интересно, что этот парень придумает. Я знал его раньше, и не думаю, что всё могло измениться настолько, чтобы из него пропало и мужество, и старательность и горячее желание бороться. Пропало бы – и он бы пропал, но ничего такого не случилось. - Мир прекрасен и удивителен, - напряжённо пробубнил Твик и посмотрел на меня, как зверёк, с любопытством и преданным интересом. Это уже было что-то более знакомое, поэтому всматриваться внимательнее я не стал. Мне было прекрасно известно, что я найду в этих его глазах, копнув поглубже. Ничего не изменилось, просто сейчас ему интересно. Ничего не изменилось, я всё ещё виноват и всё ещё не прощён. И ему придётся постараться, чтобы заставить меня извиниться перед ним. В этом нет ничего сложного, пара слов. Но ему мало этого, я знаю, что мало. Не уверен, что знаю, как именно можно удовлетворить это его желание, поэтому и предлагаю. Мне стыдно, и я, думаю, хотел бы что-то с этим поделать. Только одному мне с этим ни за что не справиться. Я протянул ему руку и спросил: - Мир? Он на руку эту внимательно посмотрел, а потом поднял на меня новый, совершенно новый, полный недоверия взгляд и отрицательно покачал головой, пару раз непроизвольно зажмурившись. - Война. - Войне своё место должно быть, Твик. Она не происходит там, где тебе хочется. - Ну вообще-то, как раз это она и делает! - Тогда умерь пыл, чтобы не делала больше. - Такер! Оба мы замолкаем и смотрим друг на друга. Я выжидающе, а он нервно, как будто за спиной у меня стоит что-то большое и страшное. - Невозможно нормально рассуждать на такую тему, когда на тебе нет даже трусов. Я посмотрел на себя и согласно кивнул. Действительно, вещь он заметил существенную. - Отложим? - Решили уже, придурок. Всё, что я хотел ответить ему – оставил при себе, слишком лень, и усталость гасит, добавляя боли пару очков мощности. Голубоватый рассветный дым лёг на самую кромку неба, и торчал в окне серой растекающейся лужей. Всё это я видел, вставая с пола, а когда лёг и посмотрел в окно снова, не увидел ничего. Густая тёмно-серая метель весь этот занимающийся рассвет сожрала подчистую, и больше видно ничего не было. В палате стало темнее, Твик напряжённо зажмурился. - Слушай, если ты будешь пытаться уснуть, так напрягаясь, то никогда не сделаешь этого. Он нервно вздрогнул, посмотрел на меня выразительно, почти уничтожающе, повернулся ко мне спиной и, кажется, продолжил назло мне заниматься всем тем же самым, чем занимался только что. Метель усиливалась, хотя её воя не было слышно. Темнело всё больше, серая стена толстела и становилась густой и медленной на вид. Это продлило ночь ещё на пару часов, а значит, уснуть будет куда проще, чем если бы делать это приходилось на рассвете. Сейчас про него можно было забыть. - Ты начал всё это, Такер. Ещё в седьмом начал. И только ты виноват в том, что сегодня случилось.