Точка Отсчета 75

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Повседневность, PWP, POV
Предупреждения:
Нецензурная лексика, Underage
Размер:
Миди, 61 страница, 1 часть
Статус:
заморожен

Эта работа была награждена за грамотность

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Первая любовь осталась в прошлом, но продолжает влиять на настоящее.

Посвящение:
hamlet, если бы не твой плагиат, я бы прошел мимо этого ресурса.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Это только первая часть истории, продолжение подразумевается. И, возможно, будет написано :))

первая часть

6 апреля 2012, 01:23
Первый друг. С которым не было ничего, так, баловство щенячье, подростковые эксперименты – до определенного предела только, до принципиальной грани. Тогда эти принципы были чертовски важны, а после – посланы с беззаботной легкостью. Не потому ли, что расставание обесценило эти принципы?

Первый любовник. Был бы он вообще, если бы с другом не разошлись так безапелляционно и по-дурацки: без объяснений, без пощады, без шанса на откровенность? Расставание изменило меня в три дня так, как не смогли поменять три года близких отношений. Синдром приобретенного пофигизма – это когда оптимистичный настрой основывается на уверенности, что хуже уже не будет – некуда. Плюс желание доказать всему миру, что я – зашибись какой ценный кадр. Нет, до подлостей я никогда не опускался, но то, что стал стервознее и наглее – это факт.

Тогда, после восьмого, я поехал поступать в музыкальное училище. Питер всегда будоражил меня – после родного тихого городка этот город представлялся просто центром цивилизации! Жизнь кипела, на каждом углу, словно невидимые тараканы, невероятными траекториями носились шансы и счастливые случаи – и я носился так же, пытаясь пересечься с ними. Общежитие, где впервые ощутил себя свободным: предоставлен сам себе, никто не контролирует, никто не смотрит, как на недоразумение и «ошибку молодости» - я равный среди равных, и мы все на старте! И я люблю всех этих пацанов и девчонок, с которыми сводит меня судьба, и хочу, чтобы мы все выиграли! Хоть и понимаю, что так не бывает.

Абитура – счастливое время, не смотря ни на что. Время новизны, время надежд; нет, не надежд – веры в чудо! Время, когда чувствуешь – весь мир перед тобой как на тарелке, предлагает выбирать кусок себе по вкусу и силам. Мне уже 14 – и в то же время еще 14. И вот она, жизнь, во всем своем великолепии молодости и разнообразия!

Я поступил и приехал домой победителем, но родной город был пуст. Потом зарядили дожди, и стало совсем хреново. Спасался в родной музыкалке, занимаясь там целыми днями.

Питер осенью был уже не столь праздничным, каким показался в июле. Но все же это был Питер!

Меня поселили в одну комнату с Гошей Лавитой и Димкой Сергеевым; Гоша был старше меня на год, с Димкой мы были ровесники, и все втроем – однокурсники. Только Лавита осваивал скрипку, Дмитрий – гитару, а я – сакс.

Первое время в общаге я чувствовал себя довольно неуютно. Мне нравилось обилие новых людей, каждый день – новое знакомство, и мир приобретает новую краску и грань. Но когда я, уставший, брел в свою комнату с желанием отдохнуть, хотелось уюта и покоя, а ничего подобного в нашей комнате не наблюдалось. Мои новые приятели были людьми общительными, и зачастую тусовка под пиво засиживалась у нас допоздна. Утром я вставал с огромным трудом и брел на занятия.

Кроме постоянного недосыпа, к которому я вскоре начал привыкать (удивительно, но через месяц мне уже вполне хватало четырех часов сна в сутки), была еще проблема личной гигиены. Общий душ на нашем этаже пугал меня своей антисанитарией, я с трудом мог пересилить себя не чаще пары раз в неделю, когда уж совсем припирало. Стирать я тоже дома не был приучен, так что вскоре из ухоженного мальчика превратился в нечто, напоминающее беспризорную шпану. Нет, от грязи моя одежда не ломалась, до такой степени я не опускался, но бытовая неустроенность накладывала на меня свой отпечаток.

Третьей проблемой была еда. Деньги, что мать дала мне на месяц, кончились за две недели. Дальше пришлось занимать. Позвонить матери и сказать, что мне нужны деньги, я не мог – понимал, что ей больше тоже взять не откуда. И тогда я решил устроиться на работу.

Идею мне подкинул Гоша. Его приятель-второкурсник год назад подрабатывал мойкой машин недалеко от училища, и теперь привел меня, как своего протеже. Работа была несложная, единственное – мерзли и обветривались руки, но я приспособился, купив резиновые перчатки.

Я понял, что есть так, как привык дома, мне не по карману – в нашем буфете полный обед обходился слишком дорого. Пришлось научиться считать деньги и обходиться в день буханкой черного и чаем без сахара, чтобы хватало на проезд и сигареты – пока не верну долг. Но меня не сильно угнетало такое положение вещей; даже нравилось, что справляюсь со сложностями, и впервые справляюсь совершенно самостоятельно. К тому же я был уверен, что все это скоро изменится: глядя на ребят-старшекурсников, которые зарабатывали, играя по кафе и клубам, я думал, что на следующий год тоже смогу зарабатывать подобным образом. Так что отчаяния не было, хотя поначалу жилось не очень-то легко.

Отчаяние было по другому поводу, но поселилось оно во мне где-то очень глубоко. Мне казалось, что я никогда больше не смогу никому довериться, никогда не смогу быть счастлив. Я избегал сближаться с людьми. И очень удивился, когда Димка Сергеев заявил, что я его лучший друг. Мы действительно много времени проводили вместе, но я не предполагал, что наше приятельство так много для него значит. Я принял эту дружбу, хоть и без восторга, но с благодарностью.

Лавита обходился без задушевных признаний, он был просто нашим неизменным третьим, далеко не лишним. Скорее даже необходимым: юморной (мы с ним все время прикалывались), энергичный, предприимчивый. Временами наши с ним словесные перепалки переходили в шутливую борьбу, к которой подключался и Димыч. Мне нравилась эта возня, и в то же время меня здорово смущало, что мне это нравится, так что я никогда не был зачинщиком подобных развлечений.

Разумеется, у нас возникали разговоры о девчонках. Помню, на прямой вопрос Димыча честно ответил, что еще девственник, и он почему-то жутко удивился:

- Чего, ни разу?! Даже ни целовался, ни с одной?!

- Нет. А у тебя уже была девчонка?

Димка хмыкнул:

- Вообще-то тоже еще нет… Ну, так, чтобы всерьез…

- А чего тогда так удивляешься?

- Ну, ты девкам вроде как нравишься…

Я уставился на него:

- Это кому это?

- Наташке Сиверцевой. Ну эта, народница-домристка, в очках.

- Кхм… - Наташка была совсем не красавица, да и умом не блистала, - Забудем.

Гоша хохотнул.

- А почему ты решил, что я ей нравлюсь? – все же мне было любопытно: это впервые девчонка испытывала ко мне симпатию.

- Да она на тебя все время пялится! На общих уроках – обрати внимание как-нибудь.

- Нахрен! – фыркнул я, - Обратишь – потом не отвяжешься.

- А зачем отвязываться? Трахнул бы ее, - подкинул идею Димон, раскачиваясь на стуле, поставленном на две ножки, и поглядывая на меня с развязной ухмылочкой. Я изобразил рвотный позыв, чем еще больше его развеселил, - А если серьезно – кого из наших девчонок ты бы хотел того?

- Ну… не знаю…

- Викулю? – предположил Гоша.

Кларнетистке Вике я действительно симпатизировал, но представить себя с ней в постели до сих пор не пытался. Попытка окончилась неожиданным приливом крови к щекам. Парни заржали.

- Тьфу на вас! Озабоченные.

- Чё ты к нему пристал, он, может, маленький еще для таких тем, - протянул снисходительный Гоша с высоты своих полных пятнадцати.

- Сам ты маленький, - огрызнулся я.

- Ну, а кто тогда тебе нравится? – домогался Димон.

- Никто!

- Мерзкий самовлюбленный эгоист, - сделал вывод Сергеев.

- Онанист, - поправил его Лавита, за что ему тут же прилетело подушкой по башке.

После этого разговора у Димки появилась новая манера обнимать меня со спины, когда я сидел или стоял, и наваливаться, прижимаясь. Это было приятно, хоть я и подозревал, что друг неспроста так со мной ласков. Между нами началась своеобразная игра: что-то вроде флирта. Я не поощрял его, но и не обрывал. Меня приятно волновал специфический интерес этого парня, но я не был в него влюблен и не собирался заходить слишком далеко. Не дальше дружеских объятий и слегка рисковых шуток.

Был еще один человек, который привлекал мое внимание – Сергей Демин, трубач-второкурсник. Во-первых, он был очень красив на мой вкус: высокий, широкоплечий, темно-русые волосы, ясные серые глаза в обрамлении длинных ресниц. Во-вторых, он играл с джазовой командой в арт-кафе, и я думал, что неплохо бы было навести с ним контакт для совместной работы в будущем. Но Серега долгое время мной не интересовался ни под каким соусом. Даже если мы сталкивались нос к носу, дальше равнодушного «привет» общение не шло. Если бы он не был так хорош собой – я был бы смелее, а так поневоле смущался.

Был конец октября, но снег выпадать не торопился, так что работы у меня не убавлялось. Однажды поздним вечером, уставший и сонный, я уже собирался домой. На площадке маневрировал черный BMW, и пока он давал задний ход, я решил проскочить перед ним. Неожиданно машина рванула вперед. Я заторопился, поскользнулся на мокром, грязном асфальте и растянулся в паре метров от бампера.

У меня есть одно забавное свойство – в критических ситуациях мое тело действует словно бы само по себе. Я никогда не паникую в такие моменты, очевидно, у меня эта функция блокируется. Увидев надвигающуюся на меня машину, я даже не попытался встать, а с какой-то бешенной скоростью просто откатился в сторону. Скрип тормозов над ухом, мою щеку обжигает что-то холодное – брызги грязи, как потом выяснилось.

- Ты жив?! Эй, пацан! – чьи-то руки хватают меня за плечи и помогают сесть. Поднимаю взгляд – передо мной молодой мужик в костюме и куртке-пилоте нараспашку. Лицо перекошено от напряжения, глаза – два черных буравчика: - Слышишь меня?!

- Слышу, слышу… - пытаюсь встать, но тут наступает реакция: чувствую, что сейчас этого лучше не делать – ноги словно ватные.

- Что у тебя болит?

- Н-ничего…

- Чем ты ударился?

- Ничем. Ладони вот ободрал, - разглядываю свои грязные руки и неглубокие ссадины, из которых едва сочится кровь.

- Господи, я же видел, как ты отлетел! – бормочет мужик, ощупывая меня: руки от плеч до запястий, плечи, ребра и даже ноги, - Не больно? Нигде не больно?

- Ничем Вы меня не ударили – я откатиться успел!

- А на земле как оказался? – он снова уставился на меня.

- Поскользнулся.

- Твою мать! – выдыхает водитель. Вокруг нас уже собралась небольшая толпа. Я поднимаюсь на ноги – колени дрожат. Мужик тоже встает и бросает:

- Садись, - открыв дверцу своей «Бомбы» со стороны пассажира. Я вопросительно и опасливо смотрю на него. Он кивает успокаивающе:

- Садись-садись, не бойся.

Сую нос в уютное тепло салона, но снова останавливаюсь:

- Я грязный, - чувствую, как леденят кожу намокшие джинсы. Мужик снимает с меня куртку, выворачивает наизнанку и стелет на сидение:

- Давай, забирайся.

Подчиняюсь. Внутри – рай: тепло, пахнет кожей и автопарфюмом, немного сигаретами и еще чем-то, волнующим и приятным… Хлопает дверца, водитель усаживается за руль. Глубоко вздыхает:

- Ты точно в порядке? Может, в больницу тебя отвезти?

- Нет, лучше в общагу…

- В какую?

Называю адрес и поясняю:

- Муз училища общежитие.

Он молча смотрит на меня пару минут. Я начинаю беспокоиться:

- Что, далеко? Тогда просто до метро, можно?

Он переводит глаза на дорогу и усмехается словно бы про себя, включая зажигание:

- Нормально. В общаге, значит, живешь? Приезжий? Каскадер…

- Я не каскадер, я музыкант, - тоже улыбаюсь. Все хорошо, что хорошо кончается.

- Зовут-то тебя как, музыкант?

- Эдик.

- А меня – Анатолий. Можно на «ты». Чего ты на мойке забыл?

- Я здесь подрабатываю вечерами.

- Подрабатываешь? – протянул он удивленно, - И много платят?

- Нормально.

- Нормально – это сколько?

- По-разному. Сегодня двадцать тон заработал, - по тем временам на эти деньги можно было пару раз перекусить в столовой, так что я был собой доволен. Мой новый знакомый хмыкнул:

- Не жирно.

- Хоть что-то, - пожал я плечами и уставился в окно. Мне вдруг стало неуютно. Потертые джинсы, старые кеды, растянутый свитер – по понятиям этого мужика я явно тянул на нищего, - Вон метро, остановите.

- Ты, наверно, голодный? – он проигнорировал мою просьбу, словно не слышал.

- Нет. Почему Вы не остановились?

- Там остановка запрещена. Поехали, пообедаем, а потом я подкину тебя до общаги.

- Мне домой надо – у меня брюки мокрые, - мрачно буркнул я, - В лужу угодил, когда свалился.

- Брюки, говоришь, мокрые? – Анатолий задумчиво прищурился, затем свернул и остановился около какого-то магазина, - Пошли-ка.

- Куда?

- Купим тебе новую одежду, - буднично объяснил он. Я вытаращился на него:

- Вы?! Мне?!

- Да, я – тебе. Я ж тебя едва не сбил. Могу я для тебя хоть что-то сделать?

- Спасибо, не надо, - по моим понятиям это был чересчур широкий жест. Анатолий хмыкнул:

- Почему?

- Ну… постираю я и все нормально будет! Не надо ничего покупать.

- Так, Эдик. Давай я сделаю то, что считаю нужным. А ты потом можешь сделать то, что ты сочтешь нужным. Постираешь свои драгоценные штаны – и хоть выброси то, что я тебе куплю. Но сейчас тебя надо переодеть в чистое и сухое, на улице не лето красное. Ясно, горец? Договорились?

Он смотрел на меня в упор – симпатичный мужик, напористый и в то же время неожиданно дружелюбный, так что я невольно улыбнулся в ответ:

- Договорились.

- Ну вот и чудно.

Мы вошли в магазин, и первым делом он отвел меня в подсобку, в туалет, чтобы я смог умыться, затем обработал мои ссадины на ладонях, воспользовавшись автомобильной аптечкой. После чего отвел меня в торговый зал и подобрал мне шикарный джинсовый костюм и белую водолазку. Я смотрел в зеркало и себя не узнавал – боже мой, какие вещи! И как же они мне идут! Только потертые кеды нелепо смотрятся под такой шикарный прикид. Анатолий тоже поморщился, глядя на мою обувку, и потащил меня в обувной отдел, где заставил примерить модельные кожаные ботинки.

- Ну что, как раз? Нравятся?

- Нравятся, - буркнул я.

- А чего такой мрачный, если нравятся? – наехал он, - Подарки надо принимать с улыбкой, запомни. Нехорошо быть неблагодарным: я же для тебя стараюсь, а тебе даже улыбнуться впадлу?

Я нехотя ухмыльнулся:

- Это все слишком дорого.

- Для меня?! Не дорого, можешь поверить. Ну так что, нравится? Точно нравится, или может другие выберешь?

- Не, эти – супер! – искренне отозвался я, любуясь на свою новую обувь.

- Другое дело! – одобрил Анатолий перемену моего настроения, - Пошли еще куртку тебе нормальную подберем.

- Не надо!

- Да елки-моталки! До чего ж ты упрямый пацан – сил нет! Пошли, я сказал!

Он действительно купил мне куртку – невероятно шикарную, медового цвета дубленку, такую легкую и уютную, что и вылезать из нее не хотелось. Я влюбился в эту вещь моментально.

- Спасибо, Анатолий… а отчество как Ваше?

- Просто Анатолий, и на «ты», я же тебе сказал.

- Но Вы же старше…

- Как вежливо! – ухмыльнулся он, - Я что, очень старым выгляжу?

- Нет, - смутился я.

- Тебе сколько лет, горец?

- Скоро пятнадцать.

- Хм. Я думал – немного больше.

- А Вам сколько?

- Много, - довольно сухо. Я почувствовал неловкость: мужик меня практически золотым дождем осыпал, а я…

- Неправда, не много. Много – это лет… пятьдесят. А тебе, наверно, тридцать? – пересилив себя, я обратился к нему на «ты», и был вознагражден улыбкой:

- Что-то вроде того… - он еще раз окинул меня внимательным взглядом, выправил мне волосы из-под воротника, проведя руками по моей шее (ощущение неожиданно приятное и волнующее), - Хорош, горец! Теперь все девки твои, и парни тоже!

Я обалдело уставился на него – ни фига себе шуточки, про парней в смысле! Шуточки для равных, а не для взрослого и ребенка. Но удивление было приятным, так что я в ответ лишь улыбнулся, глядя ему прямо в насмешливые глаза. Они были не черные, как мне показалось вначале, а серые. Хрустально-серые, чуть отливающие синим. Он подмигнул мне:

- Пошли, красавец, хватит на себя любоваться. Проголодался я тут с тобой…

Я снова оказался в его машине. Какой же кайф – никогда в таких шикарных тачках не ездил! Вообще на машине раза три-четыре в своей жизни катался, на такси. Я блаженствовал, откинувшись на удобную кожаную спинку. Моя старая одежда валялась на заднем сидении в огромном пакете, словно сброшенная шкура. Все происходящее казалось каким-то нереально прекрасным и захватывающим. Я поглядывал на своего нового знакомого – он, конечно, был главным чудом.

- Ну, а теперь честно признайся – голодный? – строго спросил он, держась одной рукой за руль, а другой пытаясь вытащить сигарету из пачки, лежавшей перед ним на торпеде. Желтая пачка «Кемел».

- Есть немного, - наблюдаю за его манипуляциями, затем вдруг решаюсь, - Давайте помогу… тебе. Давай?

- Чего давать-то? Бери да помогай, - хмыкает он. Достаю сигарету:

- А поджечь чем?

- Вот прикуриватель, видишь? – он кладет на него указательный палец, затем снова берется за баранку, - Не обожгись, смотри. Куришь? Тогда прикури мне.

Прикуриваю бесценную сигарету. У этого мужика все, по моим понятиям, бесценное. «Новый русский», явно. Хотя и не похож совершенно: бандитского в нем ничего нет. Моложавый, красивый мужчина… Очень даже красивый – кошусь на него, протягивая сигарету. Он тянется к ней губами, не отрывая глаз от дороги. Так по-свойски. Чувствую обжигающе-нежное прикосновение на своих пальцах и удивленную улыбку на собственных губах: он мне уже почти родной, этот непонятный Анатолий. Толик. Тошка.

- Толик, - вылетает у меня, - Можно тебя спросить?

В свете уличных огней вижу его широкую усмешку:

- Валяй, жарь!

- А кем ты работаешь?

- Начальником. Большим.

- Ясно, - отворачиваюсь к своему окну. Размечтался – на равных. Знай свое место, салага.

- Финансист я. В банке работаю. Чего надулся-то? – смеется Анатолий.

- Я не надулся.

- Наду-улся! Обидчивый какой… А если я теперь тебя спрошу – ответишь?

- Спрашивай, - пожимаю плечом. Интересно, что его может интересовать?

- У тебя девушка есть? – с доброжелательным интересом. Я почему-то краснею:

- Нет еще.

- А чего так? Скромный или подходящей не нашел?

- Не нашел.

- Неужели ни одна не нравилась?! – недоверчиво и очень как-то по-свойски. Блин, ему действительно интересно, надо же!

- Да нет, нравилась одна, в школе…

- А ты ей, нравился?

- Неа. Ей друг мой нравился.

- Что, красивый друг?

- Очень, - признаюсь я. Кажется, этому мужику я могу рассказать всё, даже про Дениса. Ему не надо много слов и подробных объяснений. Внимательный взгляд в мою сторону, без всякой насмешки он спрашивает:

- Тебе кто больше-то нравился, друг или девчонка?

Все происходящее настолько невероятно, настолько сказочно, что просто не может быть на самом деле. Этот мужик – словно фея из сказки про Золушку. Точнее, фей. Скоро он исчезнет из моей жизни навсегда, и поэтому я могу выложить ему все начистоту. Тем более раз спрашивает.

- Они мне оба нравились до безумия, только по-разному. В девчонку я влюблен был, а друга… любил.

- Ишь ты… - хмыкнул Толик, - А какая разница?

- Ну, влюблен – это больше внешнее. Или, скорее даже, физиологическое. Ну, гормоны там и все такое… - я несколько смущался все же, поэтому невольно начал дурачиться, - А когда любишь – это… когда тебе сам человек важен становится, его личность. Ты его знаешь. Кого не знаешь, того по-настоящему любить невозможно. Что-то вроде того, в общем…

- Ишь ты… - снова повторил Анатолий, уже как-то более серьезно, - А друг тебя любил?

- Угу. Любил, любил – и разлюбил, - мрачно отзываюсь я.

- А что случилось?

- Да я даже не понял толком. Просто перестал со мной разговаривать и все.

- У тебя с ним что-нибудь было? – буднично, словно вопрос самый обыденный.

- В смысле? – не могу поверить, что правильно его понял.

- В смысле секса, - Анатолий совершенно невозмутим.

- Да так, целовались-обнимались, - я сам себе изумляюсь.

- А кто инициатором был, ты или он?

- Он, - сейчас Толик подумает и объяснит мне, что тогда случилось, честное слово!

- Он хотел большего?

- Нну… да.

- А ты?

- И да и нет, - меня окатывает внезапной горячей волной.

- Боялся, что ли?

- Угу, - внезапно охрипнув. Кашлянув, прочищаю горло. Надо же так завестись всего лишь при одном мимолетном воспоминании о том, КАК же я его хотел! Чувствую на себе взгляд Анатолия:

- Бедный парень, наверно, просто задолбался тебя уламывать! – шутливо предполагает он, - Чего уж ты так боялся?

Я впадаю в какой-то ступор – не могу ничего объяснить, все вылетело из головы, все доводы, казавшиеся такими важными и убедительными раньше…

- Я не голубой, - это все, что могу сейчас сказать по этому поводу, и то не очень уверенно. Анатолий хохочет – от души, и поэтому почти не обидно.

- Ой, извини, но меня давно так не смешили! Конечно же ты не голубой, малыш, ты бисексуал! Так что тебе можно спать и с парнями, и с девочками! – с ласковой назидательной издевочкой.

- Толик, а ты кто? – решаюсь спросить я. Анатолий молча паркуется около какого-то ресторана, глушит мотор, затем разворачивается на манер египтянина с фрески, только смотрит мне прямо в лицо. Смотрит и улыбается, все так же насмешливо и ласково:

- Ну, я тоже бисексуал. А что, тебя это смущает?

Я не тороплюсь с ответом. Толик не похож на голубого, какими я их представлял себе, совершенно не похож. Если на чистоту – он мне нравится! Очень нравится.

- Нет, не смущает, - решаю я.

- Ну вот и молодец! Пошли обедать!

Он меня просто завораживает, чем дальше, тем больше. Этот мужчина для меня словно инопланетянин. Во-первых, я впервые сталкиваюсь с человеком, который не просто финансово независим: он явно один из тех, кто «правит бал». Меня привлекают не столько деньги сами по себе, сколько свобода, которую они обеспечивают. Свобода возможностей. Все, что дает ту или иную свободу, для меня драгоценно. А Толик обладает еще одной редкой ценностью: он явно видит этот мир с совершенно иной точки зрения, чем общепринятая. Взрослый, сильный мужчина (настоящий на 100%, кто бы усомнился, глядя на этого хозяина жизни!), живущий по каким-то совершенно другим, неведомым мне законам, принимающий себя со всеми своими желаниями без всяких мучений и противоречий! Он такой, какой есть, он другой – и это не позор, а превосходство!

Да, вот для таких шикарных людей и существуют такие шикарные места, как этот ресторан: Толик чувствует себя здесь столь же непринужденно, как я себя дома на кухне. Заказывает обед нам обоим, избавив меня от мучительного зависания над непонятным меню, и вообще мягко обходит все острые углы, избавляя меня от неловких ситуаций быстрее, чем они возникают. На какое-то время он становится моим учителем этикета, мне остается только копировать то, что делает он, и принимать к сведению его – нет, даже не замечания, - тихо оброненные комментарии. Я чувствую себя так, как должно быть, чувствует себя лодка, буксируемая океанским лайнером: я в щенячьем восторге, хоть мне и слегка жутковато. Сам я в таких «взрослых» местах даже в мечтах не был. Пределом был убогий кабак в родном Волхове, в котором довольно тоскливо веселились местные братки. Не смотря на явное не «комильфо» меня туда тянуло – казалось, что там происходит хоть какая-то жизнь, в отличии от всего остального безнадежно застоявшегося городка.

Я наслаждаюсь невероятно вкусным, сочным тушеным мясом, которое одно удовольствие пилить тупым ножом на аккуратные кусочки (с удивлением убеждаюсь, что для хорошо приготовленного мяса острый нож действительно ни к чему), запиваю все это столь же невероятно вкусным красным вином – Анатолий только успевает мне подливать из стоящей тут же бутылки. Я съедаю все до крошки, хотя сначала мне показалось, что порция просто огромна, особенно после столь же большой порции солянки. При этом я еще умудряюсь поддерживать беседу со своим феем. Пьянею незаметно, мне просто все больше кажется, что происходящее – какой-то невероятный сон, такого не бывает, людей таких не бывает, так что сейчас все можно!

- Толик, - я чувствую, что ему нравится такое обращение, - А с кем ты сейчас живешь, с мужчиной или женщиной?

Анатолий сдержанно улыбается:

- Ни с кем, малыш. Сейчас я живу один.

- Почему?

- Ну, если для того, чтобы переспать, достаточно влюбиться, то для того, чтобы жить вместе, надо полюбить, верно? А это не так-то просто.

На минуту застываю, уставившись на него и пытаясь представить себе влюбленного Толика. Что-то из области фантастики! Влюбленность – для меня это как океанская волна, сбивающая с ног. А этого человека сбить с ног, как мне кажется, не в состоянии ничто в мире! Чтобы в этих, блестящих словно драгоценные камни, глазах появилась дымка рассеянности? Чтобы эти твердые черты смягчились?

А, может, он и влюбляется как-то иначе?

- А ты сейчас влюблен в кого-нибудь? – выпаливаю я. Анатолий беззвучно смеется и пододвигает ко мне бокал с вином:

- Ля-ля-ля, ля-ля-ля… пей! Следующий вопрос будет – нравишься ли ты мне? Нравишься!

В моей голове что-то перещелкивает, и жаркая волна окатывает с головы до пят. Чувствую, как пылает мое лицо – он решил, что я набиваюсь?! Но, елки зеленые, похоже, я действительно ему нравлюсь… И это приятно и пугающе одновременно. Вяло ковыряюсь в своем десерте, не смея поднять глаз. Щеки все никак не желают остывать. Я чувствую его взгляд на себе, пристальный и насмешливый:

- Что тебя так смутило? Эй, горец? – он вытягивает ногу под столом и легонько стучит по моей, - Язык проглотил?

Я улыбаюсь, и меня слегка отпускает: такой взрослый дядька – и так балуется! Блин, но какой же классный мужик!

- Смешной ты, честное слово… То не по годам умные вещи говоришь, а то – как пятилетний… Ты что, не в курсе, что ты очень красивый парень? – неожиданно строго. Удивляюсь почти искренне:

- Нет.

- А что, мама с папой тебе этого не говорили?

Он все так же старательно делает строгое лицо, но смешинки в глазах и озорные ямки в углах губ его выдают. С улыбкой отрицательно кручу головой:

- Мама не в счет, она это говорила бы, даже если бы я был полным уродом.

- Хм! Хорошая у тебя мама! Зря ты ей не веришь.

- Я ей верю, - прищурившись, гляжу Анатолию прямо в глаза, - Просто она пристрастна.

- О как! А отец что же?

- А отца нет.

- А что так?

- Да вот так как-то….

- Хм. Значит, вдвоем с матерью живете?

Наш разговор явно переходит в другое русло. Традиционное русло общения взрослого и подростка – еще немного, и он спросит, кем моя мать работает. Наблюдаю, как Анатолий достал сигареты, закурил. Он заметил мой взгляд и молча протянул мне пачку.

- Спасибо. Кстати, еще моя мама говорит, что секс с мужиками – это плохо.

Маневр удался – Толик вскинулся на меня с интересом:

- Что, прямо так и говорит?

- Ну, не совсем так, конечно, - я представляю свою маму, заботливо напутствующую меня: «Не спи с мужиками, сына!» - и невольно прыскаю. Толик, глядя на меня, тоже откровенно улыбается.

- Она считает, что секс вообще допустим только между мужем и женой.

- А что делать холостым? – интересуется Анатолий.

- Терпеть, - пожимаю плечами. Толик ухмыляется:

- Да-а, жестоко. Воздержание для мужчин гораздо более тяжелая штука, чем для женщин. Но, возможно, твоя мама не в курсе. Вообще-то это даже вредно. Лично я предпочитаю хороший секс воздержанию и онанизму! – он по-свойски подмигивает мне. Я краснею при упоминании об онанизме – грешен, даже живя в общаге временами не выдерживаю и устраиваю себе разрядку, запершись в туалете. И каждый раз мне после этого хреново, потому что в такие моменты я особенно остро вспоминаю…

- … это естественно, - до меня доходит, что Толик что-то говорит, и я начинаю вслушиваться, - Как еда или сон. Если ты хочешь есть, конечно, самое лучшее – сходить в хороший ресторан, но если возможности нет – можно и яичницей обойтись, верно?

- Ага, или буханкой черного хлеба, - рассеяно подтверждаю я. Толик останавливается, затем спрашивает уже совершенно серьезно:

- Буханка черного – это что у тебя, вместо обеда?

- Это у меня на день, - я ухмыляюсь, меня забавляет, что я смог его чем-то вывести из равновесия.

- Слушай, так нельзя, - проникновенно говорит он. Я дурачусь:

- Почему – нельзя? Ты же сам сказал – можно!

Анатолий не отвечает: вкладывает в счет купюру и поднимается. Ну, вот и все. Вечер чудес окончен. Сейчас он довезет меня до метро, в лучшем случае – до общаги, и исчезнет. Мне становится грустно, но я поднимаюсь следом за ним. Перед глазами все плывет, ноги-руки словно слегка онемели.

- У, дружок, да тебя развезло! – чувствую, как он обхватывает меня за плечи – приятное, спасительное тепло его тела, на которое можно опереться, - Давай-ка сегодня у меня переночуешь, хорошо? Не сгорит твоя общага.

Согласно киваю – меня тянет в сон, я вообще не хочу никуда уходить…

В машине меня совсем уносит. Просыпаюсь от того, что меня осторожно встряхивают за плечи:

- Эй, горец! Подъем! Сам пойдешь или на руках тебя прикажешь тащить?

- Сам, - я выбираюсь из теплого кресла, меня знобит не смотря на теплую дубленку.

Дом явно старый, но отремонтированный шикарно. Поднимаемся по широкой лестнице на второй этаж. Огромная дверь, высоченные потолки – да это дворец, а не дом!

- Ты чего, в Эрмитаже живешь? – я даже проснулся – настолько все окружающее необычно и восхитительно. Анатолий тихо смеется и пропускает меня в темную прихожую вперед себя. Щелкает выключатель, и свет заливает паркетный пол, лакированную вешалку в виде тонких стволов, напряженно изгибающихся и тянущихся вверх, к белому потолку с лепниной по карнизу. Оборачиваюсь – за моей спиной в бронзовой раме стоит темноволосый большеглазый пацан, одетый словно фотомодель для журнала. Ни хрена себе зеркало!

- Давай, остряк, раздевайся, проходи, - он снимает с меня куртку и пристраивает ее на вешалку. Неохотно вылезаю из ботинок – до чего же хороши! Анатолий зовет меня из глубины квартиры:

- Иди сюда, мыться будем.

- Вместе, что ли? – я ухмыляюсь его оговорке. Но, как выясняется, это вовсе не оговорка:

- А почему нет? Вместе удобнее.

Останавливаюсь на пороге огромной ванной комнаты – я таких никогда не видел. Даже не думал, что такие бывают! Анатолий в одной рубашке и брюках (когда успел снять пиджак и галстук?) достает из шкафчика полотенца:

- Раздевайся и давай под душ.

Нерешительно начинаю раздеваться. В конце концов, чего в этом такого? Быстро стаскиваю с себя новую джинсу, водолазку, и остаюсь в одних трусах. Оглядываюсь – Анатолий смотрит на меня как-то пристально и отстраненно одновременно, встретив мой взгляд кивает на душевую кабинку:

- Давай. Разберешься, что к чему? Только плавки снять не забудь, или прямо в них мыться собрался?

Решаюсь, стаскиваю трусы и юркаю за пластиковую занавеску.

Упругие струи бьют по лицу, по плечам – закрыв глаза, я наслаждаюсь водой. Неожиданно на мои плечи мягко и властно ложатся сильные руки, сжимают; моя спина прижимается к другому телу, чужие губы скользят по моей шее… Ноги подкашиваются, меня накрывает темной волной. Вот оно! Какой же я дурааак! Это тебе не друг-ровесник, не остановишь. Невыносимо, его прикосновения сведут меня с ума! – я невольно всхлипываю.

- Тихо, тихо… что ж ты такой напряженный-то… - шепчет он мне прямо в ухо, затем губами вбирает и посасывает мою мочку – кайф невероятный. В копчик мне упирается что-то обжигающее и скользкое. Только не это!!! Рефлекторно прогибаюсь, чтобы избежать шокирующего прикосновения. Его руки скользят с плеч на грудь, на живот, оглаживают и заставляют меня дрожать всем телом. Цепляюсь за его кисти:

- Не надо… не надо… - я сам не верю, что мое заклинание подействует, но Анатолий вдруг останавливается:

- Малыш, успокойся. Я не сделаю тебе ничего плохого. Все будет хорошо, мальчик мой, расслабься… - его рука словно украдкой скользит к моему паху, и мой стояк оказывается в его ладони. Не соображая, что делаю, впиваюсь зубами в собственное запястье, чтобы не заорать во весь голос. Какой же каааайф…

Мне немного и надо было. Отсалютовав белым залпом, я едва не свалился – колени подломились, но Толик меня удержал:

- Тихо, тихо! Стоять, горец! Это ж надо себя так довести воздержанием! – его смешок разряжает обстановку и помогает мне прийти в себя, - Ну чего, очнулся? Порядок? Давай все-таки помоемся!

Оборачиваюсь и смотрю на него. Совершенно голый Толик, звездец! Без одежды он выглядит еще более захватывающе – мускулистый и подтянутый. Внизу живота – нечто, поражающее меня как размерами, так и боеготовностью. Неожиданный контраст: при гладких волосах на голове – вьющиеся на груди и в паху. Он с усмешкой позволяет мне разглядеть себя получше, затем спрашивает:

- Ну как, пойдет?

- Куда? – я еще не совсем хорошо соображаю, к тому же в ушах шум – то ли от воды, то ли от выпитого. Анатолий хохочет:

- Притормози! А то так прямо сразу – куда?! Позже разберемся – куда!

Я краснею так, что на глаза слезы наворачиваются. Толик начинает натирать меня мыльной губкой. Пена пахнет чем-то очень душистым, явно не банным мылом. Трет энергично, и в то же время нежно. Мне хочется закрыть глаза: пусть делает с моим телом все, что хочет – я пьян, я не хочу ничего знать… Я не могу больше сопротивляться – и не в силах нарушить запрет. Давай, изнасилуй меня – только не заставляй сейчас принимать решение…

Насиловать меня Толик не собирается: он быстро, но тщательно обрабатывает меня от шеи до ног, затем велит расставить ноги и ладонью моет промежность.

- Я сам! – в легкой панике впиваюсь в его плечо.

- Сам в одиночестве будешь, - скалит зубы Анатолий, одной рукой массируя мне ягодицы, а другой наглаживая мой не желающий сегодня успокаиваться член. С невольным стоном висну на его шее: мне жгуче стыдно и одновременно так же жгуче приятно. Сжимаю его все крепче, пока меня не скручивает судорогой наслаждения. Анатолий молча обмывает меня, выключает воду, заворачивает меня в полотенце и – неожиданно – берет на руки! Пока еду до спальни, украдкой прижимаюсь губами к его крепкой шее, вдыхая волнующий запах тела.

Прохладные, гладкие простыни и вытянувшееся рядом нечто горячее и мощное. Тянусь, прижимаюсь к нему, нахожу губы. Он целуется незнакомо, возбуждающе сладко; его язык словно гладит, вылизывает мой рот, танцует медленный, чувственный танец. Потихоньку начинаю извиваться, чтобы потереться о его тело своим, - пощадите, я не могу больше! Два оргазма – ерунда, по сравнению с целой вечностью воздержания! Он чувствует, что я начинаю проявлять активность, и откатывается на спину, предоставляя мне возможность действовать.

С закрытыми глазами изучаю его тело на ощупь – руками, губами. Извиваясь, сползаю все ниже. Вот его обжигающий клинок воткнулся в мой живот, вот он у моего замершего сердца, вот он коснулся моей шеи… Толик ерошит мои волосы слегка дрожащими пальцами и шепчет:

- Давай, малыш, давай же…

Мамочка моя, что же я делаю?! Замерев, целую напряженную головку здоровенного, взрослого члена, истекающую соком с резким, возбуждающим запахом, затем беру в рот как можно глубже…

- Ох, сладкий мой… - выдыхает Толик, - Язычком… полижи его…

От его указаний башню совсем сносит. Стараюсь как могу – и кайфую не меньше своего совратителя. Через несколько минут Толик со стоном за плечи подтаскивает меня к себе и снова впивается мне в губы яростным, долгим поцелуем. Затем подкладывает мне под голову подушку и разворачивается так, что его хозяйство оказывается перед моим носом. Точнее – ртом. Тут же ловлю губами эту восхитительную игрушку и едва не прикусываю ее, почувствовав невероятно нежные прикосновения к своему паху. Толик дернулся, повернул ко мне голову и попросил:

- Дорогой мой, вот жевать не надо!

- Да-да, понял, прости, я не буду больше! – блин, делай что делал!

- Если зубы от удовольствия сводит – лучше себе пальцы кусай, о’кей? – смеется он, - Пойму и не обижусь!

Следую его совету – от того, как он обрабатывает мою дубинку своим ртом, я уплываю в дальние дали. Блин, сейчас опять обкончаюсь! Надо отвлечься – решаю я и отвлекаюсь на висящий перед моим носом член. Такое чувство, словно меня заводят с двух сторон; процесс не синхронизирован, но через некоторое время Толик начинает покачиваться, ритмично загоняя свой член мне в горло, и одновременно в том же темпе работая ртом над моим орудием. Первый толчок заставляет поперхнуться, на глаза наворачиваются слезы, но вскоре я приспосабливаюсь, и оба действия постепенно входят в резонанс – от сознания, что у меня сосут и одновременно меня трахают в рот, кончаю с глухим воплем, едва удержавшись, чтобы не стиснуть зубы. Следом и Толик издает тихий стон, дергается, наполняя мой рот чем-то солоновато-острым и пряным. Рефлекторно глотаю, чтобы не подавиться, тут до меня доходит – сперма! Толик спустил мне в рот. И я это съел.

Мой любовник разворачивается лицом ко мне и томно, благодарно целует в губы:

- Ты просто чудо, малыш! Ты это знаешь? – снова несколько поцелуев маленькими глоточками, - Ты такой вкусный… Ох, солнце, ты меня с ума сводишь! Я от тебя, похоже, спермотоксикозом заразился!

Молча трусь о его большое, сильное тело; я совершенно пьян, но уже не от вина, а от захлестывающей нас обоих чувственности.

- Тебе хорошо? Малыш, скажи мне… - тихо шепчет он, и я впервые, кажется, бормочу в постели «да». Мы целуемся снова и снова, я готов делать это с ним до бесконечности, но Толик постепенно начинает сползать ниже. Немного задерживается у сосков, ласкает живот, и вот его голова снова между моих ног, которые мне приходится широко развести. Он слишком нежен, он только распаляет меня, все больше и больше – я извиваюсь с жалобными стонами от его инквизиторских ласк. Его язык везде: лижет мои ноющие от напряжения яички, дразнит головку члена, спускается ниже, массируя гладкое местечко, и – совсем беспредел! – ласково вторгается внутрь. Приподняв мои бедра, Толик подсовывает мне подушку уже под зад, и снова возвращается к сладкой пытке: мнет языком ягодичную складку, ласкает губами внутреннюю поверхность бедер, затем снова возвращается к моему «дружку» - наконец-то! – и тут я вдруг чувствую, что в мою дырочку протискивается что-то твердое. Палец. Невольно вскрикиваю, в животе что-то сладко сжимается – я слишком слаб, чтобы сопротивляться… Анатолий приподнимается и одновременно поднимает вверх мои ноги. Он нависает надо мной, разгоряченный, разогнавшийся как локомотив на длинном перегоне – сейчас сомнет меня и не заметит. Черт, что я здесь делаю, под этим возбужденным мужиком, с непристойно задранными ногами?! Как я вообще здесь оказался?! Его твердый член начинает скользить между моими раздвинутыми ягодицами, то и дело надавливая. Меня начинает колотить, но я почему-то молчу – меня уже почти трахают, а я молчу! Впадаю в какое-то оцепенение. Я уже хочу, чтобы это случилось.

- Сейчас, хороший мой, сейчас, - бормочет Анатолий, выпускает меня, чтобы дотянуться до ночного столика и взять с него какой-то тюбик. Отстраненно наблюдаю, как он выдавливает из него себе на пальцы, затем снова задирает мне ноги и смазывает этим предполагаемый вход:

- Ты не бойся, я буду очень осторожен… Постарайся расслабиться. Первый раз всегда немного больно – не пугайся. Не зажимайся, так только больнее. Просто потужься, и все пройдет, – весь этот инструктаж Толик выкладывает между делом, торопливым шепотом, слегка задыхаясь. Затем снова начинает оглаживать меня, навалившись и прижав свой несоразмерно огромный инструмент к моей плотно сжатой дырочке, - Расслабься, малыш, расслабься…

Добросовестно пытаюсь расслабиться, чтобы облегчить свою участь. Видимо, мне это отчасти удается, так как вскоре в меня начинает вторгаться нечто огромное и обжигающее. Вскрикиваю, пока больше от неожиданности.

- Тише, тише, не напрягайся, все хорошо…

Пытка усиливается: это нечто – слишком огромно! Толчок, чуть глубже, еще чуть-чуть… Он раздирает меня! На глаза наворачиваются слезы, я прикусываю губу до крови – как же БОЛЬНО!

- Потерпи, потерпи, уже почти все… - еще один толчок – из меня вырывается короткий, какой-то звериный вопль. Невозможно, это пытка, он меня убивает, - Все, все уже… Ты умница, хороший мой, давай подождем немного, сейчас ты успокоишься – и все пройдет…

Меня насадили, пришпилили как бабочку, натянули на огромный член – боль, стыд и наслаждение треплют меня в жесточайшей лихорадке. Да, и наслаждение: боль постепенно становится вполне терпимой, словно острая приправа к блюду, лишь разжигающая аппетит. Я еще вскрикивал и постанывал, когда Толик начал свое осторожное движение во мне, но внутри все больше разгоралось и брало верх удовольствие, невероятное, фантастическое… Весь мокрый от пота, я изнемогал, мне казалось – это не кончится никогда, и хорошо, пусть, затрахайте меня до смерти, уважаемый, после такого унижения и кайфа – не жить!

Временами он останавливался, крепко целовал меня в шею, в губы, шептал на ухо какой я сладкий мальчик и прочее в том же роде, а я всхлипывал и чувствовал только одно – его елдак, всаженный в меня по самый корень, стержень моего страдания, наслаждения и безумства.

Трахал он меня долго, постоянно останавливаясь, чтобы дать мне передышку. Под конец я не выдержал, начал подмахивать со стонами и всхлипами, и тогда он стал долбить меня уже нещадно, не особо обращая внимания на мои вопли. Последний был воплем отчаянного наслаждения – я кончил так, как никогда прежде. И после этого меня еще долбили, долбили – Толик догнал меня лишь через полминуты. Эти полминуты я провел на седьмом небе. Пожалуй, последнее, что я помню – это его содрогающееся тело на мне, глухой стон сквозь зубы, чувство чего-то горячего внутри меня и томную усталость: пропади оно все пропадом, до чего же кайфово!

Проснувшись, я с наслаждением потянулся в огромной кровати на шелковых простынях, удивляясь, как я оказался в этом раю – сквозь огромное окно, занавешенное желтыми шторами с бахромой, лился мягкий золотистый свет, радостный и спокойный. И тут ко мне вернулась память: примите поздравления – вас отымели! Славный дядя Толик. Бежать, бежать отсюда!

Я сполз с кровати, чувствуя себя совершенно больным (от слабости мотало, сердце колотилось как бешенное), и оглянулся в поисках хоть какой-то одежды (проснулся абсолютно голым). Как назло – ничего. Стащил с кровати простыню, завернулся в нее. Вспомнил – одежда должна быть в ванной, теперь найти бы эту ванную. Из комнаты ведут две двери, которая из них? Только бы не наткнуться ни на кого, только бы… Первая дверь оказывается заперта, осторожно открываю вторую – и оказываюсь нос к носу с Анатолием. Вздрагиваю так, что аж подпрыгиваю.

- Проснулся? – Толик улыбается насмешливо и ласково, словно видит меня насквозь, - Пошли завтракать, хватит тут партизанить.

- Мне одеться надо… - выдавливаю я. Анатолий вдруг молча, крепко прижимает меня к себе и целует в губы, подняв мое лицо за подбородок. В голове мутится, прихожу в себя – простыня на полу, я обнимаю этого Анатолия Кошмаровича и трусь губами о его лицо. Отталкиваю его, пытаясь вырваться:

- Пусти меня! – сам слышу, что совершенно истерично.

- Отпущу, когда успокоишься, - хрипло, но твердо сообщает он. Утыкаюсь в него – оборотень, василиск проклятый, мучитель мой, мой, весь мой…

- А если не успокоюсь? – чувствую, как по венам растекается сладкая отрава его близости. Толик тихо смеется и треплет мне волосы:

- Хорошего понемногу. Одевайся, вон твоя одежда, на диване.

Потом мы сидим на кухне, едим удивительно вкусную яичницу с помидорами, ветчиной, сыром и зеленью, бутерброды с красной икрой, пьем свежесваренный кофе. Толик снова расспрашивает меня:

- Так когда тебе исполнится 15?

- Через три недели. А что?

- Да, блин, маленький ты совсем… - Толик впервые на моей памяти выглядит слегка растерянно, проводит ладонью по своему затылку против роста волос, затем достает сигарету из пачки и прикуривает.

- И мне! – прошу я, дожевывая третий бутерброд. Толик протягивает зажженную сигарету:

- Держи. Хотя нахрена козе баян?

- Сам-то куришь.

- Я не курю, я бросаю.

- О! И я тоже! – дурашливо подыгрываю ему, затягиваясь. Успокоительный эффект от сигаретного дыма сродни хорошему удару дубиной по голове, но это именно то, что мне сейчас необходимо.

- На чем хоть играешь-то?

- На саксофоне.

- Во как! – почему-то Толика это забавляет, - И как, получается?

- Если бы не получалось – в училище бы не взяли! – поясняю я.

- Значит, ты у нас маленький гений?

- Ну, не такой уж и маленький…

Толик хохочет от души, и я счастлив, что развеселил его. Мне уже опять не хочется никуда уходить, но я понимаю – нахрена козе баян, в смысле я – Толику, со своими проблемами. Решаю не дожидаться, пока меня вежливо выставят.

- Мне пора. Парни уже на ушах стоят, наверно – не ночевал, на уроках нет… Я пойду? – стараюсь не смотреть на него.

- Что за парни? – любопытствует он, отхлебывая сок прямо из пакета.

- Ну, соседи по комнате, Гоша и Димыч… учимся на одном курсе.

- Ясно. Друзья?

- Ну да.

- Ничего, подождут. Я вот тоже сегодня из-за тебя на работу не пошел, - озорные ямки снова появляются в углах его губ. Внутри меня словно очень медленно поворачивают колок и натягивают струну, а звенит она тоской.

- Мне, правда, пора, - я встаю, - Проводи хоть до дверей, а то заблужусь тут у тебя…

- Тебе было плохо со мной? – он даже не пошевелился, лишь пристально изучает меня.

- Нет, - сглатываю.

- Чего – «нет»? Просто «не плохо» или, может, «хорошо»? – с легкой улыбкой уточняет он. Лицо разжигает, одновременно чувствую какое-то онемение. Едва шевелю губами, признавая:

- Хорошо…

- Тогда, может, задержишься?

- Зачем?

Толик усмехается:

- Ну, скажем… погостить.

Он притягивает меня к себе и усаживает на колени. Падаю в него, как в пропасть.

Через несколько минут Толик снова тащит меня на руках в кровать, а я бормочу:

- Не надо, Тошка…

- Что «не надо»?

- А что ты хочешь делать? – выворачиваюсь я. Он тихо смеется:

- На тебе так много лишнего… - стаскивая с меня одежду. Зажмурившись, помогаю ему завершить эту процедуру. Вчера была ночь, темнота, а сейчас я при свете дня лежу перед ним в чем мать родила. Он неторопливо гладит и рассматривает, заставляя изнемогать под его взглядом.

- У тебя очень красивое тело, - шепчет он, касаясь меня губами, - Повернись, хочу посмотреть на тебя сзади…

Послушно переворачиваюсь. По крайней мере, можно спрятать лицо, пылающее от смущения. Толик быстро избавляется от своего халата, и накрывает меня своим телом. Прощай, моя крыша!

Когда он, подтянув за бедра, поставил меня на колени, я уже не сомневался в том, что дальше последует, но мог лишь невнятно бормотать:

- Не надо, Толик, не надо, пожалуйста, не надо…

Не смотря на обильную смазку, я сжал зубы и кулаки от боли, пока он втискивался в меня. Насадив до упора, он начал медленно двигаться – и тут накатила невероятная истома. Второй раз боль была уже вполне терпимой, а вот наслаждение оказалось еще острее. Через какое-то время начинаю слегка подаваться ему навстречу.

- Хороший мой… Ох, да, вот так… - бормочет Толик, чутко реагируя на каждое движение. Мне хочется, чтобы ему было так же офигительно со мной, как мне с ним – и я стараюсь изо всех сил. Это словно инстинкт, на подсознании. Он доводит меня «вручную», после чего уже более резкими и быстрыми толчками начинает догоняться сам. И я второй раз ловлю кайф, чувствуя, как он финиширует.

Некоторое время лежим оба без движения. Постепенно сознание все же возвращается в мою бедовую голову. Допрыгался. Гомик, блядь малолетняя. Сколько раз он тебя еще трахнет, прежде чем ты ему приешься? Подстилка… Да, сейчас кайф. Пока ты не встал с этого сексодрома и не вышел на улицу. Как он с ходу просек, что с тобой этот номер пройдет! Как теперь матери в глаза смотреть?! Боже мой – если кто-нибудь узнает… И ведь наверняка узнают: он же понял… ну почему, почему это со мной?!

- Малыш, ты чего? – неожиданно Толик разворачивает меня лицом к себе, - Что случилось? Я тебе больно сделал?

- Нет, - выдавливаю из себя. Да отъебись ты, урод!

- Что случилось, скажи мне! – требует он, - Что не так, Эдик?

- Все нормально! – со злостью, - Может, хочешь меня еще раз трахнуть, прежде чем я уйду?

Анатолий замирает, затем с издевкой соглашается:

- Разумеется, и не раз.

У меня перехватывает дыхание. С силой оттолкнувшись от него, вылетаю из кровати и оказываюсь в дальнем углу комнаты. Анатолий удивленно присвистнул:

- Ну, ты даешь, горец! Кончай дурить, Эдик!

- Пошел на хуй! – огрызаюсь я, торопливо натягивая одежду и не выпуская его из поля зрения ни на секунду.

- Погоди, куда ты собрался?

- От тебя подальше!

- Да что случилось, мать твою?! Вот чокнутый парень!

Не отвечая, пячусь к двери. Закрывая ее, вижу, что Анатолий встает из постели. Бегу почти наугад, прихожую нахожу каким-то чудом. Ботинки даже не шнурую – некогда, хватаю куртку и начинаю открывать замок. Когда Анатолий появляется в коридоре – я уже стою на лестнице.

- Эдик… - почти умоляюще. Не могу отвести глаз, поэтому просто с силой толкаю дверь.

Все. Кончено. Давясь рыданиями, скатываюсь вниз по лестнице, на выходе едва не падаю, наступив на развязанные шнурки. Приходится остановиться, привести себя в порядок – хотя какой тут порядок: я вымазан его спермой, губы распухли от поцелуев, лицо мокрое от слез, которые текут безостановочно. Беззвучно скулю, пытаясь выдавить, выдохнуть из себя эту боль, и повторяю – пройдет. Пройдет.

До общаги добираюсь как в тумане. В комнате никого, да и вообще этаж пуст – середина учебного дня. Скидываю с себя джинсовый костюм с водолазкой, засовываю их на самое дно дорожной сумки, дубленку укладываю туда же – выбросить все это великолепие рука не поднимается, но и носить эти вещи я не могу. Вспоминаю, что моя одежда так и осталась в пакете на заднем сидении БМВ. Значит, из обуви теперь только «парадные» кроссовки и зимние прошлогодние ботинки, которые мне уже жмут. И джинсы только одни остались. Эта мысленная ревизия помогает прийти в себя. Беру полотенце, чистое белье и отправляюсь в душ. Вода смывает запахи, следы его прикосновений и мои слезы. Ничего не было. Меня просто сбило машиной.

Именно так я и объяснил свое отсутствие вернувшимся вечером парням. Они разбудили меня, ввалившись в комнату, словно стадо слонов. Димыч тут же начал тормошить меня и вопить, как они с Лавитой все испереживались, затем вдруг притих и всмотрелся в меня более внимательно:

- Ты действительно в порядке?

- Нормально все, Димыч, - я улыбаюсь – славный парень Димка Сергеев, переживает за меня.

- А водку с нами пить пойдешь?

- А пойду! – решаю я.

- Ай, молодца! – одобряет Лавита.

Водку идем пить в комнату этажом ниже – у Вити Федотова, ударника-второкурсника, день рождения. Народу набирается человек десять. Все знакомятся друг с другом, Витек вертится и тараторит, словно радиодиджей:

- Это – Михаэль Громцев, теоретик, если кто не знает. Запомните это лицо – будущий великий композитор! Будете потом своим детям хвастать, как пили водку с самим Громцевым! А это, первый курс, внимание, это – гениальный трубач Сергей Демин!

- Витюха, прикрой фонтан! – советует Демин с ухмылкой, - Лучше с первым курсом знакомь – я тут половины не знаю.

- Так, первый курс. Ну, вот это Игорь Лавита, скрипатор. Димон Сергеев у нас гитараст. А это – самый интересный из первокурсников, Эдик Ледов! На чем играет не помню, но вчера его сбила машина!

Красавец Демин дружески хлопает меня по плечу:

- Не обращай внимания, Витя-Вентилятор в своем репертуаре!

Водка мне не нравится, но я все же пью, из принципа. Клин, как известно, клином: если вам хреново – усугубите, и поймете, что все не так страшно. Хуже есть куда. Хмель от водки совсем не такой как от вина: пьянею я сразу, причем у меня развязывается язык не хуже, чем у Вити-Вентилятора. Так что через некоторое время мы уже сидим и хохмим на пару, причем иногда мне даже удается Витюху «сделать», так что компания закатывается после моих реплик.

Витя постепенно скатывается на приколы по голубой теме, причем довольно непристойные. Димка Сергеев нервно ржет, Демин высокомерно-насмешлив, остальные прикалываются больше над Вентилятором, чем над темой. Именинника явно несет. Мне становится не по себе – парень прямо напрашивается. Потом кто-то предлагает прогуляться за косяком, и ветер меняется – компания настраивается на авантюрный лад для вылазки. Я к тому времени передвигаюсь уже плохо, так что уползаю на свой этаж, с трудом открываю комнату и заваливаюсь спать.

На следующий день голова трещит, меня мутит, и весь трагизм случившегося накануне скрывается в тумане похмелья. Точнее, банального алкогольного отравления. Я не могу ни есть, ни курить, на уроках сижу с трудом – наша заботливая преподавательница по музлитературе списывает моё состояние на полученную травму (новость, что меня сбило, разлетается по училищу с фантастической скоростью). А вот Георгий Владимирович Коняхин, или просто Конь, наш теоретик, на это дело не ведется и ехидно занудствует о вреде пьянства:

- Рано начинаете, молодые люди! Боюсь, рано и закончите! Учебу, по крайней мере.

Словом, жизнь начала входить в прежнее русло. Только на работу я больше не ходил – слишком боялся встречи, хоть и призрачной, но все же вероятной. Случайной встречи и равнодушия в его взгляде.

В ожидании приближающейся сессии и первого академконцерта налегал на учебу, из училища уходил одним из последних. Чаще всего с Димкой. Мы с ним занимались по разным классам, но время от времени либо я к нему заглядывал, либо он ко мне:

- Перекурим?

- Давай!

Запирались в туалете и сидели по полчаса, а то и по часу, болтая обо всем на свете: обсуждали учителей, студентов, болтали «за жизнь», слушали новые записи: Пьяцолла, «А-ha», «The Cure», Шапошникова... Слушали на моем плеере, один наушник в моем ухе, другой – в ухе Димыча, а сигареты чаще всего курили его. И когда мы так сидели, в задымленном толчке, на корточках, тесно прижавшись друг к другу плечами, мне начинало казаться, что все у нас будет хорошо, просто не может быть плохо. И позвонившей в одну из суббот на вахту общежития матери я сообщил, что у меня «все хорошо» уже совершенно искренне.

Прошло недели две, наступил ноябрь, выпал снег. Я предпочитал бегать в кроссовках – зимняя обувь дышала на ладан, ее стоило поберечь до сильных морозов, на крайний случай. К тому же в ботинках на размер меньше не особо побегаешь. А так – рысью до метро, не успевал замерзнуть.

В пятницу вечером как обычно уходили с Димкой одними из последних. На этот раз Лавита тоже засиделся допоздна, а в вестибюле натыкаемся еще и на Витю-Вентилятора. Всей компанией вывалились на улицу, остановились, чтобы прикурить. Припаркованная в пяти метрах иномарка неожиданно сигналит дальним светом. Сигналит явно нам – больше поблизости никого нет. Черный БМВ. Мое сердце глухо бухнуло, дав сбой.

- За кем приехали? Признавайтесь! – Витек с любопытством пялится то на тачку, то на нас.

- За тобой! – предполагает Лавита. Дверь со стороны водителя открывается, появляется Он – узнаю шестым чувством, по собственному бешеному сердцебиению. В длинном пальто нараспашку, шелковый шарф на шее – он небрежно опирается на открытую дверцу и молча смотрит на меня.

- Я догоню, идите, - спускаюсь с лестницы на негнущихся ногах. Витек не упускает случая:

- Оп-па! Наш тихий пай-мальчик! Эдик, ночевать-то придешь?

- Как уж выйдет! – автоматически парирую я. Блин, Вентилятор в своих дурацких приколах близок к истине как никогда!

- Кто это, Эд? – Димка не может сдержать любопытства, ловит меня за рукав куртки.

- Так. Знакомый. Потом расскажу, - сигарета дрожит в пальцах, автоматически выбрасываю ее и тут же жалею – затянуться бы не помешало. Несколько шагов – и вот я с другой стороны двери, напротив него.

- Привет…

Он кивает приглашающе:

- Садись, поговорим.

Сажусь – почему нет? Даже не ожидал, что так обрадуюсь, увидев его. Втягиваю теплый воздух машины, такой неожиданно родной и знакомый, невольно улыбаюсь и оглядываюсь на заднее сидение – нет ли там моего пакета?

- Только давай без этих твоих выкрутасов! – предупреждает меня Анатолий, - Без истерик и напрямую, по-мужски, хорошо?

- Хорошо, - я чувствую, что краснею – да уж, по-дурацки тогда все вышло…

- Тебе было действительно хорошо со мной, или мне прибредилось?

- Нет, не прибредилось, - тихо признаю я, уставившись на консоль.

- Тогда почему ты не остался? Чего испугался? Ведь все уже было – и тебе, говоришь, понравилось. Чего ты испугался?

«Влюбиться в тебя. Впасть в зависимость. Того, что для тебя это просто развлечение, а для меня станет слишком серьезно». Как такое сказать вслух?

- Слушай, малыш, что бы это ни было, запомни: страх – плохой советчик. Ты либо живешь, либо боишься. Я вот не боюсь с тобой, салагой четырнадцатилетним, а меня за это, между прочим, посадить могут. Я по жизни не боюсь – и поэтому всегда в выигрыше. Понимаешь?

Значит, в этом его секрет – не бояться?

- Понимаю, – киваю я. Толик усмехается и, обняв за плечи, притискивает меня к себе. Строго:

- Почему ты одет черт знает во что? Простудиться решил?

- Мне не холодно…

- Слушай, тебе что – наплевать, как ты выглядишь? Ну что это?! Что за секонд-хенд? Красивый парень, а одет как… бомж вокзальный! – ворчит Толик, - Ты сегодня ел вообще?

- Ел.

- Что? Буханку черного?

- Нет, два хот-дога и…

- О боже! Не продолжай! – он снимает свою руку с моих плеч и заводит машину, - Заедем куда-нибудь поужинать. Не откажешься, надеюсь?

Последний вопрос звучит с легким наездом.

- И не надейся! Не откажусь! – отзываюсь я в тон ему, счастливо ухмыляясь до ушей.

Через пятнадцать минут ужинаем в кафе на Невском. На сцене играет джаз-банд, солидные музыканты, взрослые мужики. Эх, мечта… Найду Демина в понедельник и поговорю с ним, выложу все напрямую! Правда, сколько можно шугаться?!

- Что за ребята с тобой были?

- Два соседа по комнате и Витька-Вентилятор, второкурсник.

- Вентилятор?

- Ну или Пиздобол, кому как нравится.

- Мда, - Толик засмеялся, - Все с человеком ясно. А тебя как в компании зовут?

- Просто Эдик, - пожимаю плечами, - В школе Арматурой звали.

- Останешься у меня на выходные? – без всяких предисловий. В животе сладко замирает, молча киваю, соглашаясь.

- Только парней надо будет предупредить как-то, чтобы шухер не навели…

- Ну, заедем завтра с утра, предупредишь.

- Толик?

- Ау?

- Научишь меня водить?

- Машину, что ли? Хм. Ладно, там видно будет. Может, я тебя лучше компьютером научу пользоваться?

- А может, и то и другое? – хитро предлагаю я. Толик смеется и, подавшись вперед, убирает прядь, свалившуюся мне на глаза. Такой щемяще-ласковый жест.

У себя дома первым делом он опять ведет меня в ванную, только на этот раз забираемся не под душ, а в здоровенную джакузи. Он лежит подо мной, кожу ласкают миллионы пузырьков и его жадные, бесстыдные руки, а затем он пытается насадить меня на свой поршень как на кол, но это оказывается слишком болезненно. Я вскрикиваю и непроизвольно отталкиваюсь от него, прогнувшись, а он целует меня в шею и успокаивающе шепчет на ухо:

- Все, все, не буду больше, не буду…

Потом, уже в спальне, он растирает меня ароматическим маслом, так что я буквально таю под его сильными руками и становлюсь готов на все, готов терпеть эту боль как плату за наслаждение для нас обоих. Само проникновение по-прежнему мучительно, но ощущения, когда он уже во мне, это совершенно сумасшедший кайф!

Кайф чувствовать его силу и нежность, замирать от его прикосновений, от того, что это все так необычно – я, еще подросток, со взрослым мужчиной; кайф даже от боли, словно свидетельствующей, что все происходящее всерьез и по настоящему – это только в мечтах да в играх все мягко да сладко. Меня трясет от возбуждения, от требовательных, настойчивых губ, бесцеремонно-наглых рук, неумолимой твердости его мужского естества: не столько я отдаюсь, сколько он берет. Я уже знаю, что все это будет длиться, пока я не достигну разрядки – только после этого Толик даст себе волю. Он пытается подгадать так, чтобы мы разрядились одновременно, но чаще всего я кончаю немного раньше – и мне так нравится, нравится чувствовать его неумолимость, пока я судорожно дергаюсь в конвульсиях наслаждения, словно со стороны слушая собственный утробный вопль.

Это была совершенно выматывающая ночь: он брал меня раза три, пока я в конце концов не заснул – словно сознание потерял после очередного оргазма. Попутно он посвящал меня в тайны тела, что и как надо делать, чтобы доставить или же получить максимальное удовольствие. Больше всего меня поразило его утверждение, что все люди в принципе устроены одинаково, и, следовательно, то, что я чувствую физически, на моем месте чувствовал бы любой парень. ЛЮБОЙ!

- А чем голубые отличаются от нормальных? – спросил я.

- От натуралов, - поправил меня Толик, - Гомосексуализм это не ненормальность. Так же как онанизм. Есть вещи, которые в одном обществе считаются неприличными, а в другом могут считаться очень даже достойными. Так что от натуралов голубые отличаются только тем, что предпочитают свой пол противоположному. А как к этому относиться – личное дело каждого. Мне кажется, что глупо по этому поводу устраивать трагедии, - он улыбнулся и затащил меня на себя, - А тебе как кажется, горец?

- Мне кажется, что это охуительно приятно, - пробормотал я, чувствуя, как пылает мое лицо, а внутри прокатывается волна удовольствия от столь откровенного соприкосновения наших тел. Тошка смеется и покрывает мне лицо и плечи быстрыми, частыми поцелуями.

Так же он будит меня на следующее утро – ласково прижимаясь губами то к виску, то к скуле, то к шее:

- Малыш, хватит спать! С добрым утром, солнце, уже одиннадцатый час!

Открываю глаза – все тело ноет, особенно задница. Молча начинаю выбираться из постели.

- Ты чего смурной, Эдик? – напрягается Толик.

- Ничего, - осторожно сажусь на кровати и невольно морщусь.

- Так, стоп, - Анатолий притягивает меня к себе, уложив обратно, внимательно смотрит мне прямо в лицо, - Болит что-нибудь?

Закрываю глаза и закусываю губу от стыда. Толик больше ничего не спрашивает: прижав меня к себе покрепче, гладит по волосам, затем рука скользит по спине, мягко гладит ягодицы. Шепот:

- Дай я посмотрю, расслабься… Не бойся, хорошо?

Приходится подчиниться. Осмотр длится совсем недолго, затем Толик снова растягивается рядом со мной и весело тискает меня за плечи:

- Все нормально, никакого криминала. Хотя в следующий раз, пожалуй, буду поосторожнее, раз ты у меня такой неженка.

Услышав про следующий раз, невольно напрягаюсь:

- Отвези меня в общагу.

- Черт… - выдыхает Толик, уткнувшись лбом в мою спину, затем вдруг говорит глухо, - Ну прости, прости меня…

Переворачиваюсь, прячу лицо у него на груди и даю волю неожиданно нахлынувшим слезам. Я сам не могу объяснить толком, по какому поводу рыдаю, но мне так хорошо, что я могу это делать, уткнувшись в Толика…

- Ну, что ты… Что, очень больно? – Толик, похоже, всерьез пугается. Я отрицательно мотаю головой, прижавшись к нему еще крепче. Довольно быстро успокаиваюсь, Толик нежно вытирает мои мокрые щеки и как-то незаметно мы начинаем целоваться. И я забываю про боль…

Через какое-то время Тошка резко отстраняется и выдыхает:

- Не доводи меня до греха! Вставай, пошли завтракать!

Я уже улыбаюсь до ушей. Настроение великолепное, не смотря на некоторый физический дискомфорт.

Пьем уже традиционный кофе с бутербродами, потом Анатолий тащит меня под душ. Мы дурачимся, смеемся, намыливаем друг друга – и я чувствую себя до странного счастливым. Хотя в глубине души, не смотря на ночной разговор, все происходящее воспринимаю как полное сумасшествие. Мы же с Толиком не древние греки или там японцы, и век сейчас двадцатый; а раньше и людей в жертву приносили, считая это благочестием. То, что случилось, для меня никак не может уложиться в понятие «норма», что бы там ни говорил Анатолий. Но в то утро случившееся вызывало лишь восторженный холодок от нарушения табу. Хотелось, как колобку, распевать во все горло: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел!», а про всякое неизбежное лесное зверье как-то не думалось.

После душа Анатолий предложил «покататься»:

- Заодно сменим твои лохмотья на что-нибудь поприличнее.

- Тошка, спасибо, но не надо, правда.

- Почему, солнце? Ты дал обет нищенства? – с ласковой усмешкой лохматя мне волосы.

- Я не смогу ходить в том, что не заработал. Как я объясню другим, откуда это у меня?

- Ах, вот в чем дело? А другим, собственно, это кому?

- Ну, друзьям, матери.

- Угу. Ну, другим можно сказать, что заработал. Нашел высокооплачиваемую работу.

- Это какую? – прищурился я.

- Сиделкой по выходным при старом, больном инвалиде, - невозмутимо. Я прыснул от неожиданности, и мы оба расхохотались. Причем я капитально покраснел, судя по горящему жаром лицу. Ненавижу эту свою особенность – краснеть по любому поводу!

- Придумаем что-нибудь. Родной мой, так ходить по любому нельзя! Ты вознамерился всю зиму в кроссовках пробегать?

Разумеется, он меня уговорил, так что вскоре я уже любовался в магазинное зеркало на собственное отражение в обалденных белых кожаных штанах, сидевших на мне как влитые. Кожаные брюки, еще вчера – несбыточная мечта! Не сдержав эмоций, я, подражая большой кошке, прорычал «Уау!» и, запрыгнув, обхватил Толика руками и ногами. Он пошатнулся, но устоял, и остался вполне доволен такой моей реакцией.

По магазинам мы бродили до самого вечера. Флакон дорогой туалетной воды, запах которой просто кружит мне голову; десяток аудиокассет с записями на мой вкус; куча необходимых мелочей и пара фильмов для совместного просмотра на усмотрение Тошки; в конце концов предлагаю завернуть в подвальчик, торгующий музыкальными инструментами. Не без задней мысли: там на витрине я видел свою мечту – полупрофессиональный сельмеровский саксофон-альт. Стоит он, по моим понятиям, запредельно, так что до сих пор я на него только смотрел и облизывался. Но с Анатолием я набираюсь наглости попросить этот инструмент «попробовать». Мой спутник с любопытством наблюдает, как я беру в руки золотую дудку, перебираю клапана, прислушиваясь к их тихому и мягкому ходу, затем пробегаюсь хроматической гаммой по всему диапазону снизу вверх. Боже мой, соль третьей октавы берется без всякого труда! И даже ля! Си, до четвертой – фантастика, на своем раздолбанном ученическом B&S я не мог толком извлечь эти ноты, как ни старался! Играю кусочек из своей программы, техничную «Карусель» - как же все удобно! Эх, мне бы этот инструмент – я бы занимался по 16 часов в сутки! Перехожу на среднюю часть – сакс поет сам, звук управляем фантастически. Зависаю на одной ноте, делая филировку: до максимального форте, затем – плавно на пьяно, морендо – звук словно тает: тихий, он тем не менее везде. На моем бы давно сорвался…

- Да, играть ты действительно умеешь, - замечает Анатолий. Молча кладу вожделенный Сельмер обратно в футляр. Толик интересуется:

- И что, эта дудка действительно стоит тех денег, что за нее просят?

С сожалением киваю: не поторгуешься. А просить я ни о чем не буду. Не купил – значит, для него это тоже не копейки.

После музыкального магазина отправляемся обедать, снова в ресторан, затем едем домой, смотреть кино.

Первый фильм был «Тутси». Потом Анатолий отправился на кухню за бутылочкой пива, а я всунул в видеомагнитофон какую-то кассету без всяких надписей – и остолбенел: на экране трое молодых парней целовались и ласкали друг друга. У меня захватило дух – трое! Блин, ни фига себе – что вытворяют! Парни раздели друг друга, потом один из них, светленький и хрупкий, стал делать минет темноволосому и крепкому, а третий, шатен, сначала целовался с блондином (и получалось, что их губы встречались на стояке их приятеля), а после зашел со спины коленоприклонного блондинчика, поднял его задницу повыше и вошел в нее своим солидным орудием. И все это крупным планом, во всех подробностях… Я с открытым ртом смотрел, как двое наяривают одного, и не заметил тихо вернувшегося в комнату Толика.

- Впечатляет? – спросил он из-за спины. Я подскочил и, запаниковав, нажал на кнопку быстрой перемотки. Парни на экране утроили старания. Меня обдало жаром. Толик засмеялся и, забрав из моей руки пульт, вернул картинку на экране в реальный режим. Затем уселся прямо на ковер перед телевизором и усадил меня между своих ног, крепко обняв и прижав спиной к своей груди:

- Тоже интересное кино, верно? – насмешливо мне на ухо.

Я заворожено смотрел на экран, и у меня было такое чувство, будто это меня там двое перед камерой, под ярким светом софитов… Стыд жег лицо, истома от крепких объятий обезволила, в тесных брюках я чувствовал почти невыносимое напряжение. Его губы как спасение: извернувшись, прижимаюсь своим ртом к его и закрываю глаза. Откровенные стоны из динамиков продолжают впиваться в меня стрелами, и я все теснее прижимаюсь к Толику словно в поисках защиты…

Он раздел меня прямо там, и мы занялись любовью параллельно этой троице на экране. К чести Толика надо заметить, что, не смотря на то, что завелись мы оба до безумия, в тот вечер он ограничился ласками и оральным сексом. Хотя я был готов выполнить любое его желание, забыв о своем утреннем недомогании.

Уснули мы в тот вечер поздно, а на следующее утро Анатолий разбудил меня в восемь:

- Малыш, мне придется уехать на несколько часов. Дождешься меня?

Он быстро научил меня включать/выключать компьютер в своем кабинете, и установил игрушку «Принц Персии». Это была моя первая компьютерная игра. Я забыл про все! Пока Анатолий ездил по своим делам, я практически безостановочно гонял бедолагу принца. Вернувшийся в три часа дня Толик ужаснулся:

- Ты что, все это время так и не вылезал из-за компьютера?! Так, выключай и марш в душ! А затем на свежий воздух!

Мы обедали в кафе на Невском и разговаривали. Тогда я узнал, что Анатолию Полянскому 36, то есть он старше моей матери на два года. Говорили мы долго, но воспроизвести этот разговор я бы не смог: основное говорилось на уровне взглядов, прикосновений, улыбок.

В тот вечер я впервые чувствовал себя юным богом: отношение Анатолия стало для меня словно бы постаментом, с высоты которого я теперь взирал на этот мир, строил глазки всем подряд и упивался восхищенными взглядами окружающих, впитывая их словно губка – воду. Не хреновый такой постамент, надо сказать. Еще совсем недавно я чувствовал себя рядом с ним нищим, а теперь я был его принцем. Удивительная штука этот секс – вроде баловство, а какое влияние!

Словом, выходные пролетели чудным сном: улетный секс, романтика столь необычных отношений и упоение собственной открывшейся мне привлекательностью. Расстались мы лишь в понедельник утром – Толик сам довез меня до училища, влепив на прощание тягучий, откровенно-чувственный поцелуй, от которого меня в жар бросило.

Я выбрался из машины, про себя порадовавшись, что стекла у БМВухи с зеркальной тонировкой, и пошагал ко входу в свою альма-матер. С каждым шагом все неувереннее. Еще вчера радовавшие взгляды сегодня вдруг напрягли до предела, я прямо слышал мысли окружающих: «Чего это случилось с нашим первокурсником-хачем, что он так внезапно преобразился?». Новая, невероятно дорогая по моим меркам одежда обличала меня, как мне казалось, с красноречием неопровержимой улики. Я судорожно стал соображать, что надо сказать, когда спросят – а спросят уже вот-вот… Голова, как назло, не работала. До кучи, едва я вошел в вестибюль, как налетел на Вентилятора. Витя театрально открыл рот, уставившись на меня. Это был уже перебор: разозлившись, я аккуратно прихлопнул его подбородок ладонью. Явственно щелкнули зубы, кто-то неподалеку ржанул.

- Ледов, ты вступил в мафию?! – трагичным, громким шепотом поинтересовался Вентилятор.

Мафия, семья… Витек, сам того не подозревая, подал мне идею. Вите я ничего не ответил, лишь хмыкнул с загадочным видом, но когда через некоторое время столкнулся с Димычем и Гошей, у меня в голове уже сложилась история, на долгое время ставшая альтернативой правды для многих. Парням я сказал, что мужик, с которым я уехал в пятницу вечером, мой родственник со стороны отца, муж его сестры – это объясняло его славянскую внешность. Эта версия вообще оказалась весьма удобной и способной объяснить все: «дядя» узнал обо мне недавно (отец скрывал); детей у него своих нет, поэтому проникся ко мне, но моя мать слишком обижена отцом, чтобы контактировать хоть с кем-то из членов его семьи. Поэтому ей про новоявленного родственника я ничего говорить не собираюсь и вообще - шифруюсь.

Вечером мы сидели в нашей комнате с пивом, солеными орешками и прочей чепухой, которая еще вчера дразнила глаз в коммерческих ларьках своей новизной и недоступностью, и которую теперь я мог свободно себе позволить: Тоха сунул мне в карман «на мелкие расходы» половину той суммы, что мать могла выделить мне на месяц. Димыч не сводил с меня глаз, блестящих то ли от алкоголя, то ли от жгучего любопытства; Лавита держался более солидно, но тоже явно был заинтригован до крайности. Еще бы, все это смахивало на сказку: еще вчера я был одним из самых неймущих пацанов в общаге, а сегодня шикую так, что все остальные курят!

- Дааа, повезло тебе с родней… Слушай, он у тебя крутой, да? «Новый русский»?

- Типа того, - я затянулся дорогущими «Кемел» и отхлебнул «Хольстена» прямо из бутылки – эх, блин, жизнь удалась! - Он… ну вроде как банкир. Вы особо не треплитесь, пацаны, я ведь только вам рассказал.

- Могила, - успокоил Лавита, и Димон горячо кивнул с знак согласия, а затем спросил:

- Ты теперь у него жить будешь?

- Ну… Пока он мне ничего такого не предлагал.

- А если предложит – согласишься?

Я задумался. С одной стороны – у Толика, конечно, прямо как «в гостях у сказки»… А с другой стороны – в общаге я сам себе хозяин, и не хотелось бы это утратить. К тому же моя компания – вот эти училищные ребята, по-своему они были мне весьма близки и дороги; мое место – среди них. Да и вообще, в этих обшарпанных стенах я чувствовал себя комфортно, не смотря на минимум удобств: здесь я был на своем законном месте, добытом собственными усилиями, а не выпавшем в лотерею счастливого случая.

- Не, пацаны, куда я от вас? – я улыбнулся, и парни улыбнулись мне в ответ. Лавита поставил опустошенную бутылку на подоконник и вдруг неожиданно плюхнулся ко мне на кровать и начал меня тормошить:

- Эдька-счастливчик! Я тебе прозвище придумал, ты у нас теперь Счастливчиком будешь!

Я отбивался и хохотал во все горло – да, я счастливчик!

Наверно, это знакомо почти каждому: когда вдруг обнаруживаешь свою привлекательность в зеркале. Смотришь на себя, как на незнакомца, и душу охватывает восторг: а хорош, чертяка! «Видел бы меня сейчас Диня» - я усмехнулся, вспомнив, каким скромным «домашним» мальчиком выглядел всего полгода назад. Да я и был таким – скромным и домашним. А теперь… «Тварь я дрожащая или право имею?!» Толик вот имеет право, а я чем хуже?! Да пошли все со своей моралью, живу как хочу! Встретить бы сейчас Краснова и рассказать ему, что у меня любовник – взрослый мужик, реально крутой между прочим. И посмотреть на его реакцию. Впрочем, чего смотреть – и так можно догадаться, презрительная ухмылочка обеспечена: «Я же говорил, что ты гомик, Ледов!». Как бы зашибательски я не выглядел, для него я все равно – гомик, придурок, чокнутый – им и останусь… А ведь я теперь реально – гомик. Блииин, что ж я наделал-то…

- Эй, Эдька, ты чего, заснул? – в умывальню заскочил Лавита, - На сольфеджио-то идешь или забить решил?

- Иду-иду! – торопливо плещу себе холодной водой в физиономию, прогоняя остатки вчерашнего хмеля. Некогда рефлексировать, на занятия пора.

Пока добираемся до училища, настроение заметно улучшается. Мы – одна команда, эти парни уж точно не считают меня придурком. Все хорошо, все просто замечательно: у меня есть друзья, я учусь там, где хотел, у меня в любовниках офигительный мужик по имени Толик и вообще меня зовут Эдди-Счастливчик! Вы замечаете, что стоит мне войти, становится светлее? Я счастлив, счастлив, счастлив…

За окном с серого низкого неба сыплются мелкие снежинки. В этот четверг мне исполняется 15. Надо будет устроить что-нибудь грандиозное, так посидеть, чтобы запомнилось. Деньги теперь, благодаря Тохе, не проблема. Демина надо будет пригласить. Так как-нибудь, между делом. На пару с Вентилятором. А в воскресение мама, наверно, приедет. Придется опять в старье залезать, перед ней не пощеголяешь… Да блин, что за жизнь такая, если шифроваться все время приходится?! И врать, врать, врать! Даже Лавите с Димычем. А попробуй скажи правду…

Странное, подвешенное состояние. Сотни мыслей вьются словно облако мошкары теплым весенним вечером: противоречат друг другу, перетекают друг в друга, взаимоисключают – в голове просто гул стоит, словно от хорошего удара. Что теперь, как теперь? Рядом с Толиком все просто, но не возможно же быть все время рядом с Толиком… И все-таки, прижаться бы сейчас к нему покрепче, втянуть в себя его запах – завораживающий, острый, крепкий аромат взрослого мужика, запах силы и уверенности. До выходных еще целая вечность. А вдруг он больше не появится? Возьмет и исчезнет из моей жизни раз и навсегда… Тьфу ты, лезет в голову всякое! Скорее бы пятница. То-лик…

Во вторник я вернулся в общагу сразу после занятий и завалился спать – точнее, приходить в себя. Чудное средство от всех недугов и терзаний, в среду я проснулся уже «в норме», словно ничего и не случалось. Земля продолжала лететь по своей орбите, и я все так же двигался привычными путями: на метро до училища, по лестницам с этажа на этаж, из аудитории в класс, из зала в буфет – по длинным, наполненным зимним холодным светом и музыкальным шумом коридорам, и так до самого вечера.

Был уже восьмой час, за окном практически стемнело, я сидел в классе после духового оркестра и лениво листал сборник этюдов – надо было выбрать пару к предстоящему техзачету и начинать учить. Заниматься отчаянно не хотелось, я прикидывал, не забить ли на сегодня, и тут влетел Димыч:

- Ледов, там этот твой дядя-олигарх, кажись, приехал!

- Где?!

- Да у входа, БМВуха черная стоит!

Я собрался за минуту – Тошка приехал! Толик, вау!!! Блин, а вдруг не он? Мало ли по Питеру БМВух черных катается?

Это был он: стоило мне выйти на крыльцо (сомнения прыти поубавили), как «бомба» уже привычно посигналила дальним светом, две коротких вспышки.

- Привет, - с невольной улыбкой тяну я, открыв переднюю пассажирскую дверь.

- Привет, малыш. Залезай давай, на улице не май месяц, - он тоже улыбается и смотрит на меня не отрываясь.

- Я думал – ты только в пятницу приедешь, - усаживаюсь наконец-то и захлопываю дверь.

- Мало ли что ты думал! А я вот взял и приехал сегодня. Ты что, не рад?

- Рад, - признаюсь я. Тошка с коротким смешком прижимает меня к себе за плечи, затем лохматит волосы:

- Без шапки бегаешь?

- Не холодно, до метро близко.

- Гляди, дофрантишь – простынешь.

- Не простыну, - смотрим друг на друга – его лицо так близко. Резкие, волевые складки от носа до губ, тонкие, твердые, ласковые и требовательные губы улыбаются – так близко, я невольно тянусь к ним и получаю крепкий, глубокий поцелуй, от которого во мне все переворачивается. Ох, я уже и забыл – каково это, когда его язык вторгается в мой рот: откровенно, настойчиво, по-хозяйски и в то же время чутко и нежно… Анатолий отрывается от меня и смотрит уже без улыбки, затуманенными глазами, но вот он встряхивает головой и на его губы возвращается усмешка:

- Поехали домой, малыш, - и с таинственной торжественностью понизив голос сообщает, - Я по тебе жутко соскучился!

Это другой мир, мир Толика: в нем нет места тяжким раздумьям, он полон нежности, чувственности и торжества.

Ужин, заказанный в ресторане и накрытый в гостиной; джакузи, в которой мы кувыркаемся вдвоем и у меня впервые получается «оседлать» Тошку (и я едва ли не ору от неожиданно острого наслаждения, и болтаюсь в его руках, совершенно обезволенный, податливый словно тряпичная кукла), затем постель и растирания ароматными маслами друг друга по очереди, а после он подминает меня и берет с той же целеустремленностью, с которой до этого разминал мои мышцы. Что он делает?! Так нельзя! Нет, это кошмар какой-то, и самая жуть в том, что я хочу повторения этого кошмара снова и снова… Отдаться на его милость, которой не будет, быть им распятым, пронзенным, поверженным. Я умираю в его объятьях, медленно, но верно и мучительно от невероятного, невозможного наслаждения. Пощады не будет, он неумолимо разжигает во мне пламя, которое пожирает меня как солому. За что, Толик, за что ты со мной так?! Я всхлипываю и извиваюсь в его руках, впиваясь в его кожу поцелуями, словно в надежде получить противоядие от его ласк. А он снова нарочито медленно поднимает мои ноги вверх и, навалившись сверху, прижимается к моему отверстию своим раскаленным жалом:

- Тихо, тихо, тихо… давай, малыш, расслабься… потерпи немножко, не напрягайся, тише, тише… Ох, сладкий мой, как там у тебя узко и горячо… Все-все-все, я внутри, неправда, уже не больно… Ну-ну-ну, тихо-тихо-тихо, тссс… - он всю дорогу твердит это сводящее меня с ума «тихо-тихо-тихо», «терпи», «расслабься» и прочие фразочки, от которых меня прошибает еще больше: я уже не могу сдерживаться и перехожу на какое-то рычание, извиваясь под ним в пароксизме чувственности. Мне уже даже хочется боли, простой боли – она менее мучительна, чем это выматывающее, невыносимое желание непонятно чего: отдаться, надеться, вывернуться на изнанку! Под конец Толик дает мне желаемое: его движения становятся сильными, резкими как удар тарана, и каждый такой удар отзывается болезненно-очищающим спазмом в глубине моего тела. Я вскрикиваю и мотаю головой из стороны в сторону – к тому времени я уже так обессилел, что больше ничего не могу, лишь каждый толчок словно выколачивает из меня это «Ах!». Он держит мои руки и сам не прикасается к моему члену, просто долбит и долбит, и в конце концов я дохожу до высшей точки от одной этой долбежки – и ору во всю глотку от невероятно острого кайфа: во мне словно сотня хлопушек взрывается с треском, только заряжены эти хлопушки не конфетти, а сладкой судорогой…

Просыпаюсь от сладкого аромата и необычного ощущения, словно тысячи легких поцелуев ласкают всю мою кожу одновременно. Открыв глаза, обнаруживаю, что вся постель усыпана ворохом нежно-розовых лепестков, от которых и исходит сладкое благоухание. По моим губам скользит полураспустившийся бутон, пунцовый и сочный:

- С добрым утром, малыш. С днем рождения тебя…

Закидываю голову назад – в изголовье сидит Анатолий, в одном своем шелковом, разрисованном в китайском стиле халате, улыбаясь как всегда сдержано, словно бы с ласковой насмешкой:

- Как тебе мой сюрприз? Каково чувствовать себя эльфом?

Я тоже смеюсь, ловлю его за руки и тяну к себе:

- За-ши-бись!!!

Как оказалось, это был не единственный сюрприз. За завтраком (чашка горячего шоколада и фруктовое ассорти со взбитыми сливками – я впервые попробовал подобную вкуснятину), Анатолий вдруг сообщил:

- Знаешь, я решил исполнить твое заветное желание.

- Какое? – у меня замерло сердце в предчувствии очередного чуда. Толик смотрел на меня внимательно, слегка улыбаясь:

- У тебя их много? Тогда попробуй отгадать.

- Ну, не знаю, - я смутился, - Может, ты меня машину водить сегодня научишь?
Тошка засмеялся:


- Ну, солнце, за день вряд ли научу, хоть ты у меня и гений. Не угадал, давай дальше.

- Тогда… Что-то, связанное с компьютером?

- Я говорил про заветное желание, Эдик! – с укоризненной насмешкой. Блин, он чего, Дису мне подарить решил?!

- Сдаюсь. Не знаю. Что это, Толик?

- Дааа, а я-то думал… Похоже, не так уж сильно ты этого хочешь. Может, не дарить тогда?

- Ну Тошкааа!!! – я уселся к нему на колени верхом, - Хватит вредничать!

- Тогда угадывай! – со смехом.

- Блин! Ладно, это вещь?

- Ну да, это нечто неодушевленное… пока не попало в твои руки.

И тут вдруг меня осенило, я выпалил:

- Сакс?! Ты мне подаришь сакс?

- Бинго! Ох, горец, ты меня задушишь! Знаешь, никогда не предполагал, что стану меценатом…

Это был тот самый Сельмер, вокруг которого я столько времени ходил кругами, который мы смотрели вместе несколько дней назад; дорогущая дудка, сияющее сокровище. Я держу ее в руках, перебираю практически бесшумные клапана, любуюсь и все не могу поверить – мое, это теперь мое!!!

- Ну что, ты счастлив? – Толик стоит в дверях, прислонившись к косяку. А я вдруг вспоминаю, как три года назад получил свой первый инструмент, раздолбанный старенький B&S – мама и на него-то с трудом наскребла, хорошо еще бабушка тогда добавила почти половину. И как, вручая его, чуть ли не клятву с меня взяла, что я за это буду слушаться, как следует учиться и хорошо себя вести. И как потом это стало самой серьезной угрозой – отобрать сакс. Мать ни разу не привела эту угрозу в действие, но я помню, как меня коробило – это же подарок, помимо того, что это самое ценное, что у меня есть. Разве можно отбирать подарки?!

- Толик, он теперь насовсем мой?

- Конечно, насовсем, - Анатолий удивленно вздернул брови, подошел и уселся рядом, - Это же подарок. Значит – насовсем.

- Даже если мы с тобой поссоримся?

- А ты что, со мной ссориться собрался? – хмыкнул Толик.

- Нет. Но вдруг?

- Он твой, - успокоил он меня, - В любом случае. Мне-то он зачем? Это ж ты у нас музыкант. И вообще, подарки возвращают, чтобы дать понять, что дарителя хотят забыть раз и навсегда. Это все равно, что в ненависти признаться, понимаешь? Надеюсь, ты никогда не захочешь вернуть мне то, что я тебе дарю …

Я отцепился наконец-то от саксофона и обхватил Анатолия руками и ногами. Уже не за то, ЧТО он мне подарил, а за то, КАК он это сделал.


В тот день в училище я попал только в двенадцатом часу. По пути на отделение столкнулся с Лавитой.

- О, пропажа наша! Чего, на философию сегодня забил?

- Горшка, мне сакс подарили! Пошли покажу! – я потащил его к подоконнику, открыл легкий пластиковый футляр по форме инструмента (заплечный, не то что мой прежний тяжеленный и громоздкий чемодан) и продемонстрировал свое сокровище: - Сельмер, полупрофессиональный, прикинь?!

- Дядя?

- Ну а кто еще? Дядя, конечно!

- Расщедрился он у тебя – прямо удержу нет! – хмыкнул Лавита не без легкой зависти, - Мне бы кто из родичей хоть фабричного «Амати» купил.

- Это он мне на день рождения, - закрывая футляр, пояснил я.

- А у тебя когда?

- Так сегодня! Гудим?

- Проставляешься?

- Угощаю! – поправил я, - Надо это дело обмыть, согласись? Ты сегодня до скольких? После физ-ры есть что-нибудь?

- Нет, свободен. Кого еще позовешь?

Позвал я, как и собирался, еще Димыча, Вентилятора и Сергеева. А потом ко мне подошла Вика-кларнетистка и с ней еще несколько девчонок с нашего курса, и спросила, правда ли, что у меня день рождения сегодня. Пришлось пригласить и их. Сидели прямо в саксофоновом классе. Кто-то притащил радиоприемник, устроили дискотеку. Девчонкам купили вина, парни настояли на водке. Вентилятор приволок коробок с марихуаной: когда остались только «свои», всей компашкой поползли в укромный уголок «кумарить». Не смотря на уже достаточно косое состояние, я предварительно запер свою драгоценность в шкаф. А состояние было действительно уже косое: Витек вообще где-то потерялся по пути. Так что курили мы вшестером: я, Лавита, Димыч, Демин, Вика и Ольга-флейтистка. Причем Димыч откровенно заигрывал с Викой, а Лавита с Ольгой. Ну, а я был весьма увлечен установлением дружеских отношений с Серегой Деминым.

Из всей этой компании первый раз пробовали «травку» девчонки и я. Лавита заявил, что первый раз лучше, когда тебя кто-то раскумаривает. Затянувшись, он приобнял Ольгу и, прижавшись к ее губам своими, выдохнул в нее дым. Компании этот аттракцион понравился, Димыч с удовольствием повторил данный номер с Викой, после чего передал заряженную беломорину Сереге и хихикнул:

- А тебе придется Ледова раскумаривать!

- Придурок ты, Димыч! – беззлобно отозвался я с ухмылкой.

Демин молча затянулся и вдруг повернулся ко мне. Я уставился на него, а он приглашающе кивнул, положил мне ладонь на шею, притянул к себе и прижался своими губами к моим. Я замер: Демин! При всех! Стрелы ресниц сосредоточенно направлены вниз, его язык раздвигает мои губы – дьявольщина, да он целует меня, по-настоящему ЦЕЛУЕТ!!! Рефлекторно отвечаю на этот неожиданный поцелуй, и тут Демин вдувает мне в рот сладковатый, тяжелый дым, после чего отстраняется:

- Сразу не выдыхай.

Поздно – ошарашенный, я выдыхаю тут же. Димыч тихо хихикает, глядя на мою обалдевшую физиономию. Да и все улыбаются как-то довольно странно. Черт, меня разыграли! Мерзкие натуралы!

- Дайте, я сам затянусь! – с досадой.

Моя реплика вызывает всплеск веселья – умеренно сдержанный в целях конспирации. Демин с ухмылкой до ушей вертит головой:

- По очереди! – и передает косяк Лавите.

На этот раз Гоша не торопится оторваться от Ольги, бычок Димке протягивает наугад, занятый поцелуем. Димыч тоже решает, что такой способ задерживать дыхание наиболее рационален. Серый забирает у него истлевшую на добрую половину беломорину и затягивается, кинув на меня хитрый взгляд, затем снова приглашающе машет. Ну Демин, ну дает… Ладно! Посмотрим, кто кого переиграет в эту игру! Тянусь к нему – на этот раз он выдыхает не торопясь, после чего, как я и думал, еще крепче прижимается своим ртом к моему. Ну, зачем же так жестко? Вожу языком по его губам, снаружи, затем внутри, по его зубам – у него красивые, ровные зубы, почти идеальные, если бы не щербинка на верхнем правом резце. Чертовски симпатичная щербинка. А еще глубже пустишь? Ух ты, привет, язычок! Потанцуем?

- Блииин! Чуваки, вы охренели?! – обалдело хихикает Лавита.

- Шухер, пидарасы! – дурашливым фальцетом – это, видимо, Димыч прикалывается. Демин отстраняется от меня:

- Цыц, салаги! Это была тренировка, ясно?

- Это было соревнование духовиков – кто дольше дыхание задержит, - выдаю я свой вариант. Кампании он нравится – ржут все:

- Ни фиговые у духовиков соревнования!

- И кто выиграл? – уточняет Вика.

- Я! – уверенным тоном отвечаю ей – типа, по-другому и быть не могло. Демин возмущается:

- С чего это ты?!

- С того, что ты первый сдался, - ухмыляюсь до ушей.

- Ладно, будем считать: один-один! – предлагает ничью Лавита.

- Ни фигааа! – хором протестуем мы с Деминым.

- Ну, блин, все, пипец, Ледова поперло! – констатирует Димыч с ухмылкой. Лавита в это время отвлекается на тлеющий бычок – споры спорами, а трава горит. Окурок пускается уже явно по последнему кругу. Замечаю, что Димка, протягивая после затяжки окурок Демину, уже далеко не так увлечен Викой как в прошлый раз – целуя ее, он умудряется поглядывать в нашу сторону. Я на месте Вики врезал бы слегка, чтобы не отвлекался. Демин от души затягивается, снова прижимается к моему рту и выдыхает. Я воспринимаю этот процесс уже как должное, и мне жутко нравится такое положение вещей. На этот раз я снова уступаю инициативу Сереге, и помедлив несколько мгновений, он все же решается и гладит мои губы своими. Ты опять проиграл, парень! Теперь уже ты купился на мою провокацию. Блин, разве не бред: я целуюсь с Деминым! А трава дрянь, никакого эффекта, лишь вполне закономерный кайф от близости с самым привлекательным, на мой вкус, из училищных пацанов. Как он кайфово меня сжимает… Уф, блин, не могу больше – голова кружится! Я выдыхаю и вдруг натыкаюсь спиной на стену – оказывается, меня здорово шатнуло.

- Ну все, сейчас они прямо здесь улягутся! – этот комментарий Димыча вызывает просто взрыв хохота, причем мы с Деминым тоже хихикаем.

- Ага, и скажут, что это соревнование по отжиманию! – добавляет Вика. Ольга от хохота сползает на корточки, Лавита перегибается пополам. Я чувствую, что тоже не могу остановить свое хихиканье, и от этого меня разбирает все больше.

- Блин, нас, кажется, вставило! – стонет сквозь смех Лавита. Меня прошибает новой порцией «Хи-хи» от слова «вставило».

- Ой, блин, ой не могу! – причитает Ольга, ей вторит неожиданно отчетливое эхо лестничной клетки: «Гу-гу-гу!» - невыносимо смешно! Я закатываюсь, чувствуя, что уже рискую захлебнуться в собственном хохоте. Сейчас я реально задохнусь и умру от смеха! Пытаюсь сообщить это остальным, с трудом выговариваю:

- Щас сдохну! – но это вызывает только очередной прилив бурного веселья.

Минут через пять, а то и все десять, мы более-менее успокаиваемся – по крайней мере уже не задыхаемся и на ногах стоять способны. Лавита говорит, что с лестницы лучше уйти обратно в класс – на все училище ведь хахали, вдруг кто припрется, а тут травой тащит. Бредем обратно в мой класс, заворачиваем за угол и натыкаемся на Вентилятора. При взгляде на него меня опять прошибает. Витя пьян, это очевидно, и еще трудно сказать, кто из нас неадекватнее. Я уползаю в класс, оставив остальных объясняться с законным хозяином сообща приконченного нами косяка. В классе падаю в кресло, закрываю глаза и постепенно успокаиваюсь, хотя временами меня еще подергивает хихиканье словно надоевшая икота. Начинаю погружаться в себя, одновременно сохраняя на редкость ясное сознание: где там обещанный «приход»?

Шум открываемой двери заставляет вернуться в реальность: в класс вваливается Демин. С таинственным видом прижимает палец к губам, запирает дверь и выключает свет. Затем на цыпочках проходит по классу и усаживается в кресло напротив.

- Ты чего? – шепотом спрашиваю я. Серега ухмыляется:

- Там моего препода принесло. Тише.

- Бляааа!

- Он там Вентилятора заловил, орет на него, что тот пьяный в училище.

Беззвучно хихикаю: ну не Витюхин сегодня день, однозначно!

- А чего твой препод так поздно приперся?

- Да хрен его знает. Я не выяснял.

Я опять хихикнул. В окна проникал уличный свет, отражался от снега на подоконнике, ложился пестрыми мазками на противоположную стену, в угол, на потолок, разбавляя темноту. Какой-то джазовый свет.

- Эдька, ты косой?

- Ага! – подтверждаю с ухмылкой до ушей, - А ты?

- И я. Мы тут одни или нет?

- Одни, - я удивляюсь.

- А мне все кажется – у меня за спиной кто-то есть. Я оборачиваюсь, а он спрятаться успевает.

- Тебя глючит, Серый! – с некоторой долей уважения и даже зависти – у меня-то только идиотский приступ смешливости, а у человека настоящая галлюцинация!

- Глючит? Эдька, а ты настоящий или тоже глюк?

Коротко хохотнув, я спохватываюсь и зажимаю рот: где-то там за дверью по коридорам бродит злой Проворов, препод Демина.

- Я – настоящий! – шепчу, пытаясь придать этому шепоту убедительность.

- Ага, все вы, глюки, так говорите, - бормочет Демин. Меня охватывает приступ озорства: пересаживаюсь в кресло к Сереге. Кресло широкое, но все равно частично я вынужден сидеть на его колене:

- Теперь веришь, что я настоящий?

Демин тихо присвистнул и начал быстро, вроде как по-деловому ощупывать меня:

- Ну-ка, ну-ка… Да тихо ты! Распрыгался как на батуте! – изображая возмущение.

- Ну все, убедился? – хихикаю я, - Кончай это, мне щекотно!

Демин крепко сжимает меня:

- Чего-то меня сомнения все никак не оставляют… - продолжая удерживать одной рукой, другой он притягивает мою голову к себе за шею, и мы снова начинаем целоваться, уже совершенно откровенно. Драгс, секс, рок-н-ролл! Только здесь и сейчас – шарящие руки, горячие, жадные губы, судорожное дыхание и все запреты к чертям собачим! И здравый смысл туда же! Серый, Серенький, какой же ты классный…

В дверь класса стучат. Оба замираем.

- Открывайте, парни! – приглушенный голос похож на Лавитин.

Замираем, пытаюсь даже не дышать, но два наших сердца колотятся, словно пара бонгов – кажется, что на весь класс.

- Нас нет, - шелестит мне в ухо Серый. Прижимаюсь к его губам своими, чтобы молчал, и мы снова улетаем. Нет, не улетаем – падаем в темную реку патоки, она течет по нашим венам, кружит голову веселым безумием, а с берега доносится:

- Да они ушли уже, наверно, - это, видимо, Димка, - Пошли, до вахты дойдем – если ключ сдали – значит, точно уже умотали..

За дверью все стихает, но это я отмечаю лишь краем сознания - Демин, увлекшись, гладит меня по ноге, по бедру, всыпав в патоку жгучего перца. Ох, блин, надо это прекращать! Но его ладонь дразнит своим нагло-откровенным прикосновением к моему паху, и я замираю, словно загипнотизированный: что дальше? Дальше он быстро чиркает пальцами мне по ширинке, отчего глаза у меня закатываются куда-то под лоб, и пока я их оттуда выкатываю, Серега заползает своей ладонью мне под водолазку. Выдавливаю:

- Серый, сейчас парни вернутся - ключ-то у меня!

- А мы не откроем… - с ухмылкой по-змеиному вкрадчиво шипит он мне в ухо.

- Бляааа… Серега, ты совсем косой… - бормочу я, откровенно балдея от того, как он шарит своими шкодливыми лапками мне по спине, прямо по ставшей невероятно чувствительной коже. Демин не отвечает: глаза у него прикрыты, рот, наоборот, приоткрыт, вид сосредоточенный и весьма вдохновенный, вид исследователя-первооткрывателя. До чего ж этот парень прекрасен в джазовом полумраке запертого класса, непередаваемо прекрасен!

В дверь снова долбятся, адреналин мешается с эфедрином: Лавита настойчиво требует открыть, отмахиваясь от остальных: «Да там они, там! Где ж еще?!». Мы замираем, вцепившись друг в друга, сжимая друг друга все крепче и вздрагивая в начале каждой серии ударов настойчиво-решительной молотьбы.

- Не откроем, нас нет, нас нет! – бормочет Демин под эту дробь, а я беззвучно смеюсь, уткнувшись ему в плечо.

Наконец пацаны уходят. Прислушиваемся, осторожно открываем дверь, крадемся длинными коридорами, самыми дальними и безлюдными путями. Это все похоже на игру в партизан, любимую игру моего детства. Добираемся до вахты, сдаю ключ ворчащей бабуле (она грозится написать на нас докладную директору, за то, что пили прямо в училище, причем мы оба на «голубом глазу» утверждаем, что мы-то как раз не пили).

На крыльце останавливаемся. От свежего воздуха вроде как немного трезвеем и смотрим друг на друга с некоторой растерянностью и недоумением: шо це было? Серега вспоминает о своем статусе старшего – и по курсу, и по возрасту (на целых два года, ему 17):

- До общаги-то доедешь, пьянчуга малолетний? Пошли быстрей, может, пацанов догонишь еще.

Сам Демин живет на Петропавловке, он питерец. Добираемся до метро и, пожав друг другу руки на прощание, расходимся в разные стороны.

Ну и дела. Отметил днюху… Интересно, что будет завтра, когда Демин окончательно протрезвеет. Надо сказать пацанам, чтобы не болтали – не дай бог Вентилятор узнает, по всему училищу ведь пойдет. Блин, девчонки проболтаться могут. Опять же, надо попробовать через пацанов воздействовать. Впрочем, плевать… Ну, поцеловались спьяну – подумаешь. А как объяснить, куда мы потом пропали? Думай, голова, думай, шапку куплю… В училище они нас наверняка везде искали. Уйти мы не могли – ключ был не сдан. Впрочем, это я не мог, Демин-то тут ни при чем. Значит, он ушел раньше. А я… в туалете сидел, мне плохо было, в каком именно – не помню, может и в женском – на буковки не смотрел, не до того было. В женском туалете они меня стопудово не искали, я думаю! Ну и все, надо только Демина предупредить завтра, что он смылся раньше всех.

На меня вдруг наваливается жуткая усталость, едва доползаю до общаги, на вахте уже другая старушка ворчит, что я откровенно косой, у меня нет сил даже огрызаться. В комнате Димыч:

- Ледов, ты где был?!

Молча валюсь на свою кровать. Димка подскакивает и тормошит:

- Эдька? Че, хреново?

- Нормально, - язык едва шевелится. Начинаю стягивать с себя одежду, Димыч помогает. Откуда-то возникает Лавита:

- Ледов, какого хрена вы с Деминым в классе заперлись и нам не открывали?!

Блин, это прямое нарушение Женевской конвенции: разве можно человеку в таком состоянии вопросы задавать?! Я мычу «Потом» и заползаю под одеяло. Отстаньте все от меня, выключите мир, пожалуйста…

Просыпаюсь на следующий день с огромным трудом – глаза открываться отказываются.

- Нас утро встречает похмельем… Ледов, ты там живой?

Лавита. Никакая отрава его не берет. Гоша плюхается на мою кровать, мы с кроватью верещим дуэтом:

- Да бляааа! Ну ты и слон!

- О, живой! На историю искусств пойдешь?

- В газенваген историю вместе с искусством…

- Ледов, ты чего-то совсем обнаглел! Прогульщик. Давай-давай, вставай, все равно в училище идти надо.

Неугомонный скрипатор Лавита прав: сегодня после обеда у меня сегодня специальность и эстрадный: к эстрадному надо партии учить, да и перед специальностью позаниматься не помешало бы. Надо вставать, надо… Со стоном выползаю из-под одеяла:

- Кроватка, подушечка… как же я вас люблю! Я вернусь, родные! – с надрывом причитаю я. Лавита ржет, как сволочь.

- Ты сакс свой не посеял вчера?

- С ума сошел?! – меня прошибает адреналином от одного предположения, - Я его в классе вчера в шкаф запер.

Блин, быстрее, быстрее – умываться, одеваться и бегом в училище, убедиться, что все в порядке, инструмент на месте.

- Во забегал, - ухмыляется Димка, потягиваясь в своей постели, - Эдя, а чего вы вчера с Деминым в классе заперлись? – словно бы невзначай, но с ухмылочкой.

- Когда хоть такое было?! – нагло интересуюсь в ответ. Димыч с Гошей переглядываются.

- Ты чего, не помнишь? – Игорек задирает брови, - Как косяк вшестером курили – помнишь?

- Ну, - невольная ухмылка растягивает губы.

- Как с Деминым целовался – помнишь? – хохотнул Димка.

- Да ну вас… Это он со мной целовался, а не я с ним.

- Это, конечно, меняет дело! – Сергеев продолжает веселиться.

- Потом, помнишь, мы пошли в класс, по дороге наткнулись на Вентилятора… - Лавита дотошен, как следователь.

- Ну, помню! Я дошел до класса, а вы нет. Подождал, потом в толчок пошел. Меня мутить начало.

- Ну, блин, я говорил – там нет никого, а ты – шорохи, шорохи! – хмыкает Димка. Отбываю умываться. Вроде пронесло…

На историю искусств успеваем. Лидия Николаевна, по виду зрелая женщина, по восторженности – юная девица, соловьем заливается о древней Греции: колыбель современной европейской цивилизации, расцвет искусств и философской мысли… Интересно, с чего это греки такие продвинутые были? Может потому, что мальчиков трахали? Эффективный метод выгонки ума из заднего места в голову? Невольно фыркаю своим крамольным мыслям. Лидия Николаевна останавливается и смотрит на меня укоризненно:

- Ну да, вам это, наверно, все не интересно, я понимаю. Раньше люди восхищались статуями Аполлона, а теперь – плакатами со Шварценеггером…

- Велика ли разница? – хмыкаю с места, - Не все ли равно – Аполлон, Шварценеггер: ведь в обоих случаях восхищаются красотой тела, верно?

Преподавательница заметно смешалась, Лавита обернулся ко мне с соседней парты:

- Ледов, ну ты даешь! С похмелья – и такой умный!

- Страданья возвышают ум! - парирую я. Димыч в полном восторге – ему явно по вкусу мой выпендреж.

После пары бреду заниматься в класс. Там уже дудит Том, Артем-третьекурсник. Миль пардон, у меня спецка у первого: отворачиваюсь в противоположный угол и начинаю разыгрываться. Поначалу меня смущала эта практика: двое, а то и трое духовиков со всей дури дудят в довольно небольшом помещении, причем каждый свое, но тут быстро привыкаешь – классов не хватает, что делать. Том оборачивается:

- Эдик, у тебя чего, дудка новая?

- Ага.

- Покажи?

Да, уж Том оценит по достоинству! Он играет кусочек из своей программы – блин, я тоже хочу так играть! Заниматься, заниматься и еще раз заниматься!

- Классный инструмент. Сколько?

Называю цену, Том кивает – лаконичный парень до безобразия.

Поиграв с часик, отправляюсь перекусить в буфет и сталкиваюсь там с Деминым.

- О, Серый! Как оно, после вчерашнего?

- Нормально, - хмыкает Демин, - Ты-то как вчера добрался?

- Помню смутно, но проснулся в общаге, и даже в своей комнате. А ты ведь вчера раньше всех слинял, - выразительно гляжу на него. Серега недоуменно тянет:

- Дааа?!

- Да-да! – гипнотизирую его, - До класса, кроме меня, так никто и не дошел, между прочим. Да и я вскоре поближе к унитазу переместился, не в буфете будь сказано.

- Ага, так, значит? – ухмыляется Демин, уловив.

- Именно так, - закрепляю вариант и меняю тему, - На эстрадный сегодня идешь?

- Куда я денусь с подводной лодки?

- Слушай, Серый, а когда ты со своей командой репетируешь?

- По субботам, с утра. А что?

- Можно, я приду, хоть послушаю?

- Да приходи, конечно! В малом зале, в одиннадцать сбор.

Обедаем за одним столом, болтаем как давние приятели. И чего я шугался Демина столько времени? Все так просто…

Занятия, специальность, затем нахожу свободный закуток и учу партии к эстрадному. За полчаса до оркестра решаю сделать перерыв, заглядываю к трубачам:

- Привет, где Серега Демин не знаете?

- Зачем он тебе? – Алексей, четвертый курс, побаиваюсь его – он мне кажется каким-то надменным.

- Покурить хотел позвать. Нету, в общем?

- Маленький еще курить… У него занятия, музло, кажется. Сейчас уже кончиться должно.

- Ясно. Спасибо, - несусь к теоретическому кабинету. Успеваю как раз вовремя, так что курить идем вместе. Я все расспрашиваю Демина про его команду, и в конце концов признаюсь, что мечтаю играть с ними.

- А ты импровизировать умеешь?

- Нет, - грустнею я, - То есть немножко совсем…

- Ну, это дело такое – практика нужна. Хочешь – давай время найдем, по вечерам хоть или в выходные, будем вместе практиковаться?

- Давай! – у меня загораются глаза. Серега смотрит на меня и смеется. Как-то очень тепло смотрит. Мы теперь не просто знакомые – у меня появился друг. Здорово как… Улыбаюсь ему в ответ так же открыто.

Эстрадный это для меня не урок, а сплошное удовольствие. Хотя поначалу мне было довольно сложно – до училища я почти не играл джаз, да и навыка игры в группе у меня не было. Но какой же это кайф – слаженное звучание, драйв, проникающий прямо в кровь – все же играть куда круче, чем просто слушать! Так что я пыхчу, стараюсь изо всех сил, и замечаний мне почти уже не делают. Временами даже Том косится на меня одобрительно – высшая похвала! Вообще нас, саксофонистов, восемь человек: Андрей и Валера – четвертый курс, Том – третий, Саня, Ира и Юрка – второй, и на первом я да Машка. С Машкой я как-то не особо общаюсь, она вся какая-то очень домашняя: питерская, живет дома, ходит на занятия старательно, в училище не зависает, по кампаниям не тусуется. Вечером сразу после уроков домой, там и занимается, видимо. Мне она куколку фарфоровую напоминает: такая же хорошенькая и неживая. Но играет здорово – мне бы ее технику! Зато у меня звук лучше.

После эстрадного ползем на пару с Деминым перекурить на улицу, заодно свежим воздухом подышать.

- Ты сегодня долго еще заниматься будешь? – спрашивает Серега.

- До упора, - «упор» наступает у нас в 22.00 – в это время училище закрывают.

- Домой не ездишь на выходные?

- Неа. Нафиг деньги тратить.

- Ну ты вообще терминатор… Я бы сдох столько заниматься.

- А мне в кайф, - хмыкаю я. Сейчас начнутся приколы – типа занимается тот, кто играть нифига не умеет. Но Серега молчит, только улыбается, словно про себя. Затем вдруг спрашивает:

- Слушай, а это правда, что у тебя родственник какой-то богатый объявился? Банкир вроде?

- Ну типа того, а что? Кто говорит-то?

- Да Витюха Федотов.

- Этот-то откуда все знает?! – поражаюсь я. Впрочем, наверняка Лавита или Сергеев проболтались, я же на это и рассчитывал.

- А этот все знает, у него же мать здесь преподает, пианистка.

Оп-па, моя «утка» долетела до преподавательского состава?

- Серега, а пошли сейчас вместе поиграем, ты меня импровизировать поучишь, а?

Демин соглашается. Идем в мой класс. Для начала он объясняет мне, что такое «квадрат» - законченный гармонический оборот, обычно восьмитактовый. Он показывает мне, как играть на фортепьяно аккорды к «Мекки-нож» - для начала мне надо научиться ему аккомпанировать. Это не очень сложно, я довольно быстро улавливаю суть, тем более, что Серега помогает мне весьма терпеливо и доброжелательно. Я несколько раз повторяю «квадрат», а он контролирует, навалившись мне на спину. Затем берет свою трубу, играет тему, после чего начинает импровизировать. До чего же здорово у него получается! Оба входим в азарт, это как игра, классная игра, в которой не предусмотрены проигравшие, а все должны быть победителями. Уникальная игра.

Потом меняемся местами, Серега садится за фортепьяно, я играю тему – она очень простая, к тому же на слуху, так что играю слету. Но дальше дело стопорится.

- Играй! – вопит мне Демин.

- Я не знаю как! – я в панике.

- Ну, блин… - он останавливается, некоторое время соображает, затем предлагает: - Знаешь что? Играй для начала трезвучия… Блин, да песня на них построена! Обыгрывай их – вот и будет импровизация. Давай еще раз, пробуй! – он снова начинает играть. Я пробую. Сначала неуверенно и корявенько, затем начинает вырисовываться что-то интересное. Кажется, я уловил… Получается, надо же! Я смотрю на Серегу, он долбает по клавишам и улыбается, довольный. Урааа, я импровизирую!

- Ишь ты! А притворялся-то – «я не умею!» - хохочет Серега после моего особо удачного пассажа, - Давай в конце опять тему!

Доигрываем последний аккорд, кладу сакс, после чего висну у Демина на шее:

- Серенький, спасибо!!!

Он удивляется, но не противится. Обхватывает в ответ:

- Сейчас войдет кто-нибудь – вот будет картина маслом, - с ухмылкой.

Осознав справедливость замечания, пытаюсь отстраниться, но он не пускает. Неожиданно чувствую, как щеки заливает жаром.

- Демин, пусти… - бормочу, опустив глаза.

- А поцеловать? – прикалывается он. На трезвую голову такие шуточки меня дико смущают, я теряюсь. Серега прижимает меня к двери (в голове мелькает, что это весьма разумный маневр – если и принесет кого, врасплох нас не застанут, хотя бы секунда форы будет) и тянется к моим губам. Меня прошибает, выдыхаю, словно под-дых получил:

- Се… - больше ничего сказать не успеваю, он прижимается к моему рту. Дыхание сбоит, голова «едет». Что ж ты делаешь, Серега… А он все целует, с напором, с увлечением, заводит меня, чтоб ему!

Звонок. Длинный звонок из коридора – все, стрелки сошлись, без 15 десять. Пора на выход. Демин наконец-то отрывается от меня, смотрит с усмешкой:

- Понравилось?

- Серый, ты чокнулся, - сообщаю ему, переводя дыхание. Демин только смеется.

Из училища выходим вместе. Недалеко от входа БМВуха Толика Полянского – как и договаривались, к десяти подъехал.

- Ну, до завтра! – останавливаюсь, протягиваю Сереге руку для прощания. Он удивляется:

- А ты чего, не на метро разве?

- Нет, за мной вон заехали.

- А, этот, родственник твой, что ли?

- Угу.

- Ну давай, пока, - Серега стягивает перчатку и жмет мне ладонь, после чего направляется в сторону метро своей энергичной, слегка подпрыгивающей походкой. Блин, какой все-таки парень! И музыкант классный, и собой красавец… а девчонки, похоже, нет. Надо будет разъяснить этот моментик. Наверняка нет, иначе со мной бы так не прикалывался. Нафиг, надо это баловство прекращать. Ни к чему. Чего я ему, тренажер для поцелуев?! Да и вообще, друзья значит друзья, с меня Дисы хватило…

Уже привычно забираюсь в машину:

- Привет!

- Здорово, горец! Как жизнь молодая?

- Нормально. Толик, мне завтра надо будет к одиннадцати здесь быть.

- Завтра? Завтра же суббота?

- Понимаешь, я хочу в джазбенде играть, а у них репетиции по субботам.

- То есть это теперь напостоянку так будет?

- Ну, в общем да.

- И до скольких вы там репетируете?

- До часу. Ну, потом еще часика два-три позаниматься бы. В четыре свободен.

- М-да… угораздило связаться с музыкантом… В воскресение, надеюсь, у тебя ничего нет? Отдыхаешь?

- Ага. Блииин, Толич! Ко мне же мать в это воскресение приедет!

Толик шумно вздыхает, но на дорогу смотреть не забывает:

- Надолго?

- На день.

- Во сколько приедет-то?

- Да кто ее знает? С утра самого, наверно, часам к десяти.

- Ладно, в девять будешь в общаге. Занятой ты у меня – прям сил нет! А я-то думал – мы с тобой за город на все выходные закатимся. В баньке попаримся, по лесу сосновому побродим, камин затопим…

- Ух ты, хочу за город! А давай на следующих выходных?

- Да за мной-то не заржавеет.

- За мной тоже! – уверяю я. Толик поглядывает на меня с усмешкой:

- А как же твоя репетиция в субботу?

- А мы после репетиции рванем? – предлагаю я.

- Хм. Ну ладно, тоже вариант. Сознательный ты у меня, другой бы забил на все репетиции…

- Это какой это «другой»? – подозрительно интересуюсь я, чем смешу Толика. Он ласково лохматит мне волосы:

- А ты у меня ревнивый?

- А ты у меня – нет? – шутки шутками, а этот моментик разъяснить не помешает. Толик осторожно берет меня за шею правой рукой, продолжая рулить левой:

- Хочешь узнать? – пальцы сжимаются, по спине пробегают волной мурашки. Дурашливо ухмыляюсь:

- Я это, чисто теоретически…

- Смотри у меня! Больно шустрый… Придушу как Дездемону!

Хмыкаю и кошусь на него: тонкие, какие-то хищные черты лица, жесткие заломы у губ, твердый, холодный взгляд. Мать моя, с кем же я связался?! Где были мои глаза и дурная голова?!

Неожиданно Толик сворачивает на обочину и останавливается. Уставившись мне в лицо:

- У тебя что, кто-то есть? Ты в кого-то влюбился?

- Н-нет… - я теряюсь; происходящее мне чертовски не нравится: что за допрос? Толик коротко выдыхает, отводит в сторону свои буравчики и столь же неожиданно смягчается:

- Слушай, малыш… Я тебя не запугиваю, не подумай… Но если ты начнешь мне врать – ты здорово меня разочаруешь. Понимаешь? – опять его алмазные глаза прямой наводкой. Я не отвожу взгляда и чувствую, как подбородок автоматом выезжает вперед: не запугиваешь? Ну-ну…

- Можешь не беспокоиться, врать не собираюсь, - интонация высокомерно-насмешливая, перенятая мной у матери – когда она ссорилась с сестрами или с кем-нибудь еще, то говорила именно таким тоном – тоном Снежной Королевы. Пользуясь им, я частенько выводил из равновесия самых, казалось бы, непрошибаемых людей, когда нужда возникала. Сработало и сейчас: выражение глаз Анатолия заметно изменилось, брови полезли вверх, но он решил обратить все в шутку и рассмеялся:

- Ну ты, горец, даешь стране угля…

- Да ну тебя! Я такой же горец как и ты, знаешь ведь! – тыкаю кулаком его в бок – задолбал дразниться!

- Ух ты, он еще и дерется! – изумляется Анатоль и вдруг присасывается мне к шее. Пытаюсь отбиваться, хохочу и млею от его прикосновений, от его ласковой силы, пока только ласковой…

У Толика дома первым делом залезаю в джакузи – уж больно мне эта штука понравилась. Но долго нежиться он мне не дает, перемещаемся в спальню.

- Иди сюда, иди ко мне, мальчик мой… - шепчет этот невероятный дядя, и во мне все сладко замирает. Делай со мной, что хочешь, сейчас я твой, я так решил…

И он делает, вытворяет, что хочет – полный беспредел! Полулежа, опираясь спиной на подушки и спинку своей необъятной кровати, Анатолий насаживает меня на свой стояк:

- Давай, давай, не бойся, садись на него…

Охаю, дергаюсь, но его ладони крепко держат меня за бедра и натягивают, натягивают… Меня прошибает потом, лицо горит, глаза закатываются куда-то под лоб. А он оглаживает меня, щупает, мнет, играется как кошка с мышью:

- Вот так, сиди, сиди…

Раскаленный стержень во мне – я не могу больше выносить эту сладкую пытку, пытаюсь слезть, мне это уже почти удается – и тут Толик натягивает меня обратно! Меня окатывает очередной волной истомы. Теперь он сам уже подталкивает меня вверх, затем снова тянет вниз, вверх-вниз – я кусаю губы, но не в силах противиться неумолимому ритму этой скачки. Выгибаюсь, закинув голову назад, потом почти падаю на него – ох, не могу больше, это невыносимо! Невыносимо… приятно… мошонка ноет, мой напряженный до предела член покачивается как на выставке – пожалуйста, накрой его, сожми в ладони! Не хочешь? Тогда я сам…

- Ну-ка, лапки убери! – мягко, но неумолимо приказывает Анатолий, - Убери, не то свяжу!

- Пожалуйста, Толик!

- Убери-убери!

- Я не могу так больше!

- Терпи, - этому садисту явно доставляет удовольствие меня мучить! Он заводит мне руки за спину и сжимает мои запястья своей железной клешней, а другой начинает играться с моими сосками. Я дергаюсь на его члене уже совершенно бесконтрольно, словно попал под высокое напряжение. Все тело напряжено, чувствительность обострена до предела: извиваюсь, пытаясь потереться хоть мошонкой о его живот. Извиваюсь на его члене, огромном, раскаленном столбе, всаженном в меня до упора… совершенно голый и беззащитный.

Он снова начинает раскачивать меня вверх-вниз, теперь я уже сам завожусь и прыгаю на его дубине, насаживаясь и распаляясь все больше. В конце концов Толик все же сжимает мой джойстик, пара движений – и я выстреливаю в него хорошим зарядом: раз, и другой, и опять, и еще! Никогда еще не кончал так ошеломительно долго. Толик, как всегда, догоняет, так что мне приходится еще некоторое время продолжать скачку, не смотря на слабость эйфории. Ох, дааа…

- Горец, подъем! – отвратительно бодрый голос Толика над ухом, - Если не передумал идти на свою репетицию – самое время вставать!

Ну правильно, полночи меня сношали, а теперь – иди, детка, занимайся! И пойду! Гады все и сволочи. Выползаю из-под одеяла, с трудом протирая глаза и зевая.

- Бедный невыспавшийся ребенок! – насмешливо тянет нараспев Толик, стоя в дверях в своем японском халате. Обожаю этот его халат, классная вещь.

- Благодаря кому не выспавшийся-то?! – хмуро ворчу я, следуя правилам игры. На самом деле настроение у меня замечательное, не смотря на некоторую слабость: просто низкое давление, чашка крепкого кофе – и все пройдет. И я получаю эту чашку – тонкостенный фарфоровый наперсток с благоухающей арабикой, и крепкий поцелуй в довесок, и сквозь поперечные жалюзи на кухонном окне на противоположную стену падает нарезанный соломкой янтарный свет восходящего солнца, и изящные журавли на шелке Тошкиного халата замерли на взлете как в танце, и начинающийся день звенит радостными колокольцами уже недалекого нового года, и нет в мире горя, боли и страха – есть только радость; лишь где-то на заднем плане, словно тень за спиной, скользит невысказанное сожаление, что я не могу разделить эту радость с моим лучшим другом…

Потерянным другом.

Но сегодня я верю, что однажды мы все-таки встретимся, и я тебе все-все расскажу…

Тебе ведь будет интересно?

Представляю, как ты уставишься на меня своими серо-голубыми глазами слегка навыкате, и протянешь со свойственными тебе тягучими, мяукающими интонациями: «Ты чооокнулся! Ну, ты даешь…» А глаза твои будут смеяться: ну, Эдька, ну, отмочил! Вот это накуролесил.

Полянский доставляет меня на своей «бомбе» и высаживает около училища, после чего уезжает по своим загадочным банкирским делам, пообещав вернуться в 16.00. Мой божественный любовник, небесный дядя Толик.

Джазбэнд, в котором играет Демин, это чисто студенческая команда. Основные в ней два брата: пианист-четверокурсник Антон и кларнетист-второкурсник Егор. Помимо них в состав входят Миша-контробасист с третьего курса, Роман-ударник, тоже третий курс, и тромбонист Карим со второго. Парни все выглядят взрослыми и держатся как заправские джазмены. Я робею и теряюсь, куда мне – первогодку с такими махрами, но тут Серега глядит в мою сторону и весело, заговорщицки подмигивает. Подхожу поближе:

- Привет!

- Здорово! Залезай сюда, - он стучит каблуком по сцене, - Антон! К нам саксофонист пришел! Который играть с нами просится.

- Саксофонист? – длинноволосый, остроносый Антон оборачивается и глядит на меня, - Ты, что ли? Первокурсник?

- Да, - отзываюсь с интонацией типа «а чё?!». Антон строит морду типа «ни фига себе!», затем с ухмылкой уточняет: - Зовут-то тебя как?

- Эдик.

- Играть-то умеешь, Эдик?

Парни хохочут, я вспыхиваю.

- Да ладно вам, нормально он играет! – вступается Демин.

- Дудка с собой? Сыграй что-нибудь, - предлагает Антон уже довольно добродушно, - Какие-нибудь джазовые темы знаешь?

Я растерянно смотрю на Демина – чего ж он не предупредил, что мне здесь прослушивание устроят? Серый успокоительно подмигивает и негромко говорит:

- Давай «Мекки-нож», как вчера – я подыграю.

- Какая тональность? – Антон явно не собирается уступать свое место за роялем.

- Фа мажор, - ага, как вчера, у меня, значит, ре мажор – прикидываю про себя, собирая инструмент.

- Готов? Поехали тему!

Славный Серега, без него я бы, наверно, просто позорно сбежал от этих насмешливых амбалов. По крайней мере точно не решился бы играть. Но после первых же звуков ко мне приходит странное спокойствие: как бы ни выпендривался этот ехидна Антон – сейчас он играет со мной, и, значит, мы на равных. Уверенно играю тему вместе с Деминым, затем Серега снова играет тему, а я начинаю импровизировать – поначалу аккуратно, маленькими вставочками. Следующий квадрат импровизирует Демин. Здорово, но у меня тоже есть идеи. Ну-ка, позвольте! Я вхожу в азарт – получается, честное слово – получается! Роман за ударной установкой подключается к нам, сначала аккуратно, но когда мы снова переходим на тему, дает жару. Класс! Вот это драйв. Тема сыграна, но парни останавливаться не собираются – неожиданно слово берет кларнетист Егор. Вау, поперло! После Егора Антон вопит:

- Соло! – и начинает наворачивать на клавишах. Я уже смеюсь – заводные пацаны!

- Тема! – распоряжается Антоха. Играют уже все, кто во что горазд. Я тоже выпендриваюсь как могу, и после темы пианист поощрительно кивает мне:

- Давай, Эдя, жарь!

И я «жарю». Не все получается, как хотелось бы, но неплохо, ей богу неплохо.

После меня дают оторваться тромбонисту. Соло на тромбоне – это вообще чума! И завершающая тема, последний ход играем в унисон, и Антон вопит:

- Всё! – как точку ставит. Затем поворачивается ко мне: - Давно играешь-то?

- Четвертый год.

- Антон, прикинь, я его только вчера импровизировать научил! – Демин прямо сияет.

- Ну, практиковаться, конечно, надо. Но толк выйдет, - делает вывод пианист, - Ладно, Эдя, ты пока посиди, послушай, а после репетиции я тебе нотки дам, которые мы сейчас играем. Тебе сколько лет, кстати?

- Пятнадцать.

- Ясно, мелкий. Мы по вечерам играем, допоздна, учти!

- Да уж лучше играть, чем машины мыть, - хмыкаю вполголоса, направляясь к первому ряду, где оставил свой футляр.

У парней весьма обширный репертуар, около десяти пьес – это то, что они играют по нотам, как объяснил мне после репетиции Антон, а есть еще множество тем для джем-сейшена – это когда основной акцент делается именно на импровизации. Пьесы аранжированы, разумеется, без учета саксофона, так что пианист просто вручил мне партии трубы и предложил перетранспонировать в нужную мне тональность. Десять пьес! Задолбаться можно… Физиономия у меня слегка вытягивается, но я молча беру ноты и киваю – сделаю. Как однажды сказал мой препод по специальности в ответ на мое «не умею» да «не получается»:

- Ты сюда за каким хреном пришел? Учиться? Ну вот и учись!

Да, никто ничего на блюдечке не принесет, это в музыкалке со мной носились как с писаной торбой… Эдик хочет сыграть эту пьеску? Сейчас мы ему нотки организуем, текст разжуем и еще и по головке погладим за инициативу! Эх, золотое время…

На выходе из зала меня поджидает улыбающийся Демин:

- Ну, чего, пойдем курнем?

- Сейчас, вещички только в класс закину…

- Заниматься еще будешь?

- Ага, до четырех. А ты?

- Да тоже, пожалуй, останусь…

За сигаретиной причитаю:

- Десять пьес, Серый! Усраться можно!

Серега ржет:

- Да брось ты, это просто. С трубы транспонировать? Первое время будем, значит, с тобой дуплетом… У тебя строй ми бемоль? Так, у меня си бемоль. Значит, у тебя на диез больше и все на кварту ниже. Понял?

- С трудом. Почему на кварту?

- По кварто-квинтовому кругу, балда! Си – ми, какой интервал? А разница между си бемоль и ми бемоль мажором сколько знаков?

Постепенно начинаю наконец-то соображать, что к чему. И это при том, что по теории у меня была твердая четверка, даже с плюсом! Все знаю, только пользоваться ни хрена не умею, как оказалось. Ничего, чувствую, тут быстро научат.

После перекура Серега предлагает:

- Ну, чего, может, пойдем вместе поиграем, поимпровизируем?

Я соглашаюсь. На этот раз выбираем в качестве темы «Колыбельную Клары» Гершвина. Серый быстро рисует на листочке буквенные обозначения аккордов, чтобы я не путался (я стесняюсь сказать, что мне легче запомнить «распальцовку», чем соображать, какая буква какой аккорд обозначает, но довольно быстро обнаруживаю, что ориентироваться в этой шпаргалке не так уж сложно).

Если в быстрых темах Серега бесспорно меня превосходит, то в этой, неторопливо-тягучей и в то же время словно бы заигрывающей, я чувствую себя просто королем: здесь можно «поиграть» звуком, помяукать, поурчать – как кошка на солнцепеке, на каком-нибудь сосновом деревенском крылечке, и горячий воздух июля пахнет медом пополам с полынью, и поле, начинающееся в двух шагах от крыльца, стелется до самого горизонта и все покрыто пестрыми цветами… И все так сладко, томно и безмятежно.

- Ну, блин, Ледов! Ты смотри у меня! Лучше меня играть нельзя! – грозит мне Серый с ухмылкой.

- Чего это нельзя-то? – настырно ухмыляюсь в ответ, жутко довольный.

- Я тебе сейчас объясню – чего, - Серега заходит со спины и делает захват, пережимая мне горло левой рукой, словно палкой.

- Серый, блин, пусти, я же с саксофоном! – переполошился я. Шутки шутками, а инструмент – святое, Демин ослабляет хватку, но все же не отпускает:

- Оп-па! – он оттягивает воротник моего нового джемпера (очередной подарок Толика): - Ледов, а кто это тебе засосы ставит?

- Где?! – шугаюсь я, выворачиваюсь и кидаюсь к зеркалу. Действительно, сбоку на шее, ближе к плечу, багровое пятно… Толик Подлянский, блин! Хоть бы предупредил.

- Давай, колись! – ухмыляется Демин: - Кто это тебе так?

- Кто-кто… Любовник! - Сереге врать нет ни смысла, ни желания. Даже интересно, как он на правду отреагирует. В морду дать не должен, по крайней мере. Неторопливо разбираю сакс, тщательно протираю, не глядя на Демина. Серега коротко хохотнул:

- Ктооо?! Ты чего, голубой?!

- Сиреневый, - стреляю в его сторону глазами – так и есть, море любопытства и ни капли агрессии.

- Не, ты это серьезно? Не дурачишь? Ни фига себе… Ну, ты даешь, мелкий... А кто он? – Серый разглядывает меня, прислонившись плечом к стене. Сказать или нет? А почему бы и нет? Пусть знает:

- Банкир. Тот самый, который вчера за мной на тачке заезжал.

- Оба! Ты ж говорил – это твой дядя или кто там? Родственник, короче.

- А что мне, на каждом углу трезвонить, что это мой любовник? – сажусь в кресло с независимой ухмылочкой, обхватив плечи руками – чего-то прохладно стало, познабливает. Встречаемся глазами, Серега смотрит неожиданно серьезно и внимательно. Мне становится не по себе – какого хрена, спрашивается, я ему все выболтал?! Нет, он, конечно, славный парень, но не так уж я хорошо его знаю…

- Серый, не проболтаешься? Я только тебе сказал…

Демин хмыкает, отталкивается плечом от стены и садится во второе кресло:

- Да не скажу я никому, не дрейфь… А нафига ты с ним? Из-за денег?

Это предположение меня ошарашивает:

- Ты чё?! – смотрю на Демина исподлобья, набычившись, - Я чего, по-твоему, на проститутку похож?!

Демин загадочно ухмыляется, я уже готов разобидеться всерьез, но тут он снова меня озадачивает:

- Значит, по любви? Ты чего, втрескался в этого банкира?

Хмыкаю. Втрескался? Вот еще не хватало. А правда, почему тогда? Да потому что хотелось. Тянуло попробовать. Потому что я голубой. Блин, я – педик. И это есть факт.

- Чего молчишь-то? – тормошит меня Демин. Мне уже не хочется «производить впечатление», хочется, чтобы Серый просто выслушал меня и сказал, что все ништяк, ничего страшного, это не смертельно. Наконец решаюсь и вываливаю:

- Я, кажется, правда голубой, Серега. Мне это нравится – вот и все. Тянет, понимаешь? – чувствую прилив горячей крови к щекам. Серый молчит, но это не тяжелое молчание.

- А у тебя с ним что, уже это… всё по полной программе было? – осторожно.

- Угу…

- Ни фига себе… Больно?

- Угу, - прикусив губу и не поднимая глаз, затем добавляю, - Сначала…

- А потом?

- Потом – кайфово…

- Чего, правда? – с удивленной ухмылкой.

- Угу, - от воспоминаний накатила истома. Неожиданно Серега толчком выбрасывает тело из своего кресла и оказывается на ручке моего. Наклоняется:

- Эдька, а мне дашь? – горячо выдыхает мне в ухо.

Я обалдеваю – ни фига себе предложеньице! Ну и приколы у Демина.

- Чего, прям сейчас? Прямо здесь? – «деловито» уточняю я, намеренно доводя ситуацию до полного абсурда.

- А чего? Дверь запрем – и поехали, - ухмыляется Серый, и я не могу понять, шутит он или всерьез. Странная игра, но мне нравится - заводит.

- Абаайдешься, - вылетает у меня. Сам удивляюсь своей интонации – насмешливо-игривая, небрежно растянутая. Эффектно, эффектно – Демин хохочет от неожиданности, я тоже.

- А чё так? – отсмеявшись, - Тебе же в кайф?

- Допустим, - хмыкнул я, - А тебе-то все это нахрена?

- Ну, интересно же попробовать, - с ухмылкой засовывая свою ладонь мне под воротник.

- С девками вон пробуй… - вредничаю я.

- А я, может, с тобой хочу, - бормочет Серый, поглаживая пальцами мне спину. И добавляет мечтательно, - Целуешься ты улетно…

В коридоре слышны шаги. Приближаются к нашей двери. Демин резко выдергивает свою лапу у меня из-за шиворота, я вылетаю из кресла и начинаю деловито рыться в своем ящике. Серый берет трубу и старательно играет гамму. Кошусь на него, смешливо фыркаю – конспиратор хренов… С чего это при пустых кабинетах трубач приперся заниматься к саксофонистам? Да ладно – к нам так никто и не заглядывает.

Реакция Демина на мое признание меня вполне устроила. Судя по всему, он вообще не видел проблемы в моей нестандартности. И я ему, такой вот нестандартный, вполне даже симпатичен и интересен. Это ободрило лучше любого сочувствия, вникания и прочего в том же духе. Думаю, он бы даже удивился, если бы я сказал ему, что моя сексориентация для меня представляет какие-то сложности. Нравится – делай. Не нравится – не делай. Остальное – от лукавого.

- Ладно, Серый, уже почти четыре, мне пора.

- Чего, любовник заждался? – ухмыляется Демин. На прощание обмениваемся парой дружеских тумаков.

Анатолий подъезжает по-военному точно, минута в минуту. И заявляет, что меня пора привести в порядок – все-таки я, как-никак, артист, человек публичный, и выглядеть должен на все сто. Я изумляюсь, потому что, по моим понятиям, и так выгляжу зашибись. Но мне, конечно, стало интересно, что еще можно сделать в этом направлении.

Как оказалось, в первую очередь меня можно стильно постричь. Затем отполировать ногти – причем не только на руках, но и на ногах! До кучи Анатолий устроил мне консультацию с косметологом по поводу ухода за кожей – время от времени я обнаруживал у себя на физиономии проклятие практически всех подростков. Теперь против ненавистных угрей меня вооружили специальным гелем для умывания, лосьоном и даже кремом. Анатолий внушал:

- Себя надо любить, о себе надо заботиться! Это первая заповедь любого уважающего себя человека.

Это было нечто, противоположное тому, на чем меня воспитывали до сих пор. Но эта философия Толика пришлась мне по вкусу: он словно бы дал мне разрешение на полную, настоящую жизнь. Это была не просто забота о внешнем виде – он учил меня относиться к самому себе уважительно, ценить себя. Помню, тем вечером я в какой-то момент вдруг почувствовал себя совершенно другим человеком. Тихий, зажатый провинциал куда-то испарился. Я становился кем-то другим, приобретая совершенно новые для себя качества. В первую очередь, я привыкал к тому, что теперь я – красавец. Что на меня смотрят, смотрят все время. И мне это нравилось.

Даже оставшись вдвоем с Толиком в его спальне, меня не покидал этот привкус публичности, новый и возбуждающий.

Спали мы в ту ночь совсем немного, часа три от силы, но утром проснулся я сразу – сегодня приезжает мама. В семь я был уже в общаге. Лавита и Димыч еще дрыхли, а я лихорадочно искал свою старую одежду и обувь и прятал подарки Полянского. За полчаса улики были скрыты, насколько возможно. Но маникюр и стрижку не спрячешь, да и от иного самоощущения не избавишься. Заметит наверняка. Лишь бы не догадалась… В конце концов, ну стал я следить за своим внешним видом – так ведь правда, мое рабочее место – сцена, а не цех или там стройка. Здесь на это обращают внимание. Ох, мамочка, неужели придется врать? Тебе врать???

Придется. Потому что правду сказать совершенно немыслимо.

Я стоял на лестнице и курил, прислушиваясь к скупым звукам раннего воскресного утра. Сигарету выкинуть всегда успею, а запах можно свалить на соседей – да тут почти все курят, мам. Я же только жвачку жую, сама видишь.

Знакомые шаги, характерное покашливание – мне даже видеть ее не обязательно. Мамочка…

Спускаюсь навстречу. Вот она, тащит пару тяжеленных сумок.

- Мама! – хорошо как, что на лестнице никого нет в этот ранний час – я от души обнимаю ее, чмокаю в щеку и перехватываю баулы, - Кошмар, как ты их несла?!

- Да я на такси, так бы не уволокла, конечно… Там картошка тебе, пара банок огурцов соленых, вещи теплые, сгущенка… Одеяло еще ватное – намерзся, наверное? Не простывал?

- Не, я в порядке! Сюда, вот моя комната… Соседи спят еще, - перехожу на шепот. Мама оглядывает комнату:

- Вы тут убираете хоть иногда?

- Каждую неделю в обязательном порядке. Только тут убирай – не убирай: все время народ болтается туда-сюда, тут же все затаптывают. Пойдем на кухню, чаю попьем?

- Да погоди, ты хоть глянь, что я тебе привезла, - мама улыбается, расстегивает баул и извлекает из него на свет новенький пуховик. Трехцветный, черно-бело-красный. Маде ин Чина.

- Нравится? – она внимательно заглядывает мне в глаза. Опомнившись, широко улыбаюсь, изображая восторг:

- Супер! То, что надо.

- Померяй, какой теплый! Подкладка синтипоновая, не сваляется, не собьется… Ой, как тебе хорошо! Какой же ты у меня красавец, Эдька! Два месяца не виделись, а повзрослел как… Куртка-то хоть в пору, не мала?

- Не, в самый раз, очень удобно. И правда очень теплая.

- Ладно, снимай, а то упаришься. Давай чайку попьем, а потом у нас с тобой дело есть.

- Какое дело?

- Пойдем обувь зимнюю тебе покупать, а потом кутить в кафе в честь твоего дня рождения, - важно сообщает она, - Как тебе такой план? Сводишь меня в кафе? Ты ведь у меня теперь настоящий питерец…

Я улыбаюсь – план замечательный!

- Идет! Только, чур, я угощаю! Я тебе не говорил еще, я на работу устроился.

- Да ты что?! И что за работа?

- Ну, по специальности – играю с ребятами в одном ресторанчике, - я горд до невозможности – это ведь почти правда! Пока еще не играю, но через пару недель обязательно буду! На маму новость производит впечатление не столь однозначное, как я ожидал. Она выглядит несколько обеспокоенной:

- А что за ребята?

Рассказываю о парнях все, что знаю, убеждаю, что все они – просто гордость училища, и мне жутко повезло, что меня согласились взять в такую компанию.

- И сколько ты там зарабатываешь?

- Ну, когда как. Иногда очень даже прилично, - я фантазирую на тему заработка в том ключе, что я ни в коем случае не бедствую и не нуждаюсь, беспокоиться обо мне больше не надо. Мама верит, и надо видеть, какой радостью и гордостью светится ее взгляд.

- Добытчик мой! – она обнимает меня, и хотя мне это нравится, я кошусь в сторону соседних кроватей – надеюсь, парни спят, а то ведь застебают!

- Пойдем на кухню, а то перебудим тут всех! – тяну ее на выход.

Пока греется чайник, рассказываю о своем житие-бытие. О том, как все замечательно: с соседями повезло, парни что надо, да и вообще курс у нас дружный. И на отделении я со всеми замечательно лажу, и преподаватель у меня – золото, а не мужик. Мне действительно везет на людей по жизни, грех жаловаться.

Через некоторое время на кухню заглядывает Димка Сергеев, и я знакомлю его с мамой. Димыч слегка смущается, но любопытство берет верх, и он садится пить с нами чай со сгущенкой и «трюфелями», моими любимыми шоколадными конфетами. Через некоторое время болтает уже весьма оживленно. Моя мама – это вам не просто тетка, моя мама – особенная. В детстве я был убежден, что она самая настоящая фея или принцесса – тоненькая, светловолосая, с королевской осанкой, непередаваемо теплой улыбкой и ясными глазами. Самая красивая женщина на свете, самая умная, самая добрая, самая чуткая, самая замечательная… Все друзья-приятели всегда мне завидовали слегка, что у меня такая необыкновенная мама. Так что я совершенно не удивился, когда Димка приперся к нам на кухню пить чай – это было в порядке вещей.

А потом мы отправились по магазинам, покупать обувь. Бродили по разным лавочкам часа три, а то и все четыре, наконец, выбрали высокие ботинки на шнуровке в стиле милитари. Мама хотела что-нибудь поэлегантнее, но я настоял, сказав, что на «поэлегантнее» потом сам заработаю. Поэлегантнее – это к Толику…

Устав от беготни, мы зашли в кафе. Теперь уже я больше расспрашивал – как там дома, чего новенького? Мама сообщила, что ей удалось наконец-то сдать бабушкину квартиру, так что теперь с деньгами будет легче. Так вот с чего мы так шикуем…

- А тетя Ада и тетя Полина знают? – поинтересовался я. Мама вздохнула и пожала плечами:

- Я им не докладывалась. В конце концов, я эти деньги не на пропой трачу! – слегка раздраженно она махнула рукой, как бы закрывая тему. Помолчала и добавила: - Бабушка давно решила, что ее квартира останется тебе. В конце концов, у Ады муж – не последний человек в городе, а у Поли детей нет. Они и так никогда не нуждались…

Я почувствовал, как старые внутрисемейные дрязги наваливаются на меня каменной тоской. К чертям обеих теток с их мужьями и прочими родственниками и знакомыми! К чертям эту вечную грызню по любому поводу, эти придирчивые взгляды – достаточно ли я с ними любезен, достаточно ли благодарен им за доброту их и щедрость? Достаточно ли хорош для того, чтобы иметь право состоять с ними в родстве и вообще существовать? Иногда жалею, что я не круглый сирота. К чертям эту квартиру, все равно я никогда не вернусь домой! Никогда! Ни за что!!!

Уже темнеет, когда мы вместе отправляемся на вокзал: я провожаю маму на электричку. Сначала она пытается отправить меня обратно прямо в метро:

- Чего тебе по вокзалу мотаться, мерзнуть только?

- У меня пуховик теперь теплый, не замерзну. Мам, давай я все-таки провожу, мне спокойней будет, ладно?

- А мне будет спокойней, если ты сейчас в общежитие вернешься.

- Мама! Ну чего я, маленький?!

В конце концов я побеждаю: расстаемся мы на перроне.

В общагу бреду с явным облегчением: ну вот, все и состоялось, ничего страшного, никаких подозрений не возникло. Глупо, конечно, было бояться, что она взглянет на меня и тут же все узнает и поймет. Хм, так странно… Именно в метро, по пути в общагу, я вдруг ощутил, что детство мое окончательно улетучилось. Отныне и навсегда я уже сам по себе: свободен жить так, как считаю нужным. Никому нет дела до 15-летнего подростка в забитом людьми метро. Я просто один из толпы, и меня несет течением большого города, и душа моя стала беспризорна в тот момент, когда я скрыл правду от матери, когда решил окончательно: мои проблемы – только мои.

Я шагал и не знал – грустить или радоваться.

Через пару лет, когда я в питерской тусовке был уже «своим», то не раз сталкивался с пацанами, начавшими так же рано, как и я. Большинство из них и заканчивало так же стремительно: попав в водоворот «красивой» и «сладкой» жизни, пацаны теряли головы и пускались во все тяжкие. Кто садился на иглу, кто внезапно исчезал из клубной круговерти и потом доходили леденящие кровь слухи: о СПИДе, о криминальных разборках… Другие просто спивались, скуривались и теряли «товарный» вид; были и случаи суицида – толи от несчастной любви, толи от захлестнувшей однажды наутро после вечеринки опустошенности.

Я прошел по самому краю этой бездны и не рухнул в нее благодаря музыке, точнее – своей одержимости желанием стать музыкантом. Мне было недостаточно случайно выпавшего благополучия. Отношения с Анатолием я для себя обозначил как временную сделку, не больше. Проблема была в том, что условия этой сделки мы понимали по-разному.