По ту сторону памяти

«Глеб… Глеб… Глеб…» Голос брата проходил сквозь подсознание младшего. Вплетался в него, цепляясь за каждую, еле дышащую клеточку. Тянул на поверхность. Глеб знал, что Вадим рядом. «Вадик. Пожалуйста. Помоги. Не хочу умирать. Держи меня за руку. Страшно. Не уходи. Ты нужен. Прости, за всё. Не могу больше. Хочу спать. Сил нет. Вадь. Не отпускай меня. Вадь… Вадик… Вадь…» Врачи говорили с ним, Вадим им что-то отвечал. Позже он уже не мог вспомнить, что именно. Это был какой-то кошмар, прикидывающийся реальностью. Вадик бесцельно метался по коридору больницы из угла в угол, вспоминая каждое необдуманное слово, сказанное Глебу. Тишина была глубокой, как бездонный колодец. Вадим не выдержал ее безмолвия и разрыдался, не скрывая своего страха. Судорожные слезы, казалось, никогда не иссякнут. Но они иссякли, конечно. И им на смену пришла опустошенность. Он распадался на куски от отчаяния и томительного ожидания. Бездействие лишь усиливало опасение. Вадик шептал имя брата, в надежде, что тот услышит его. «Просто живи и будь. Я старше, мне и умирать первым.» - Вадим Рудольфович, - голос врача вернул Вадима в ужасающую реальность. Ладони мигом вспотели, сердце забилось через такт. – Вы можете пройти к брату, он пока без сознания, но в этот раз все обошлось. Ему просто повезло, но никто не поручится, что и в следующий раз повезет. Настоятельно рекомендую обратиться к наркологу-психотерапевту. - Спасибо, вам, - дыхание постепенно выровнялось. Мир начал обретать цвета. Младший лежал под капельницей. Кожа у него была бледная, словно полотно, тонкая, почти прозрачная, сквозь нее просвечивала голубая сетка вен. Вадик тихонько коснулся рукой его пальцев. Живой. Теплый. Родной. Единственный человек во всей вселенной, которого Вадим любил всем сердцем, которому прощались запойные глупости и жгучие обиды. Он - частичка его самого. Глеб чувствовал запах знакомого парфюма. Неужели сон превращался в явь? Он приоткрыл глаза. - Вадь?.. И уже в следующую секунду Глеб почувствовал, как родные руки брата осторожно обняли его. Вадим уткнулся в плечо младшего, не веря, что все обошлось. Поцеловал его в шею и шепнул: - Глеб, ты дурак. - Прости, Вадь, - младший с грустью посмотрел на брата и всхлипнул. - Я бы без тебя и дня бы не смог прожить. Ну, зачем, Глеб? - Не знаю. Прости, что заставил тебя беспокоиться. - Блять, ты меня в могилу сведешь. - Я больше не буду, правда. - Какой же ты бестолковый. Глеб улыбнулся уголком рта. Он выглядел усталым, темные круги вокруг припухших глаз стали заметнее, лицо осунулось. Младший хотел что-то ответить, но закашлялся и жестом попросил воды. - Тебе нужно еще поспать, - сказал Вадим, поддерживая стакан, пока брат пил. - А ты не уйдешь? - Съезжу принять душ и сразу же вернусь, ладно? - Угу. Я так устал, - пожаловался младший и закрыл глаза. Вадим вышел из больницы, уставший и немного растерянный, с воспаленными глазами и раскалывавшейся головой. Рассудок его был изломан, он смотрел на этот мир через призму прошедшей кошмарной ночи. Вадик стоял, упираясь головой в белесое, неприветливое небо. Сигарета помогла растолкать мысли. Несколько затяжек стали наградой после пережитого ужаса. Отчаяние растворялось в свежем воздухе. *** Воспоминания яркой вспышкой вытолкнули Глеба из мрачного сна, тут же бросив его в жар. Лоб покрылся испариной. Все события последних четырех лет вспомнились очень живо. Захотелось забыть обо всем снова. Он четыре года прожил без сердца, четыре чертовых года. Ошибка за ошибкой совершались так быстро, что он не успевал даже осмысливать их. Как он мог уйти от брата? Он пережил с ним совершенно сказочное счастье. А потом оставил Вадима, он разочаровал его, он не был тем братом, на которого можно надеяться. Волна за волной его накрывали мысли о неиспользованных возможностях, об упущенных шансах. Он не должен был допускать их расставания. Никогда. А память больно ударяла, вытаскивая на свет божий все новые подробности. Дальнейшее было похоже на страшный сон. Глеб стал творить черт знает что, губить свою жизнь. Выпивал столько, чтобы вырубаться на ночь и не видеть снов. Все видели, как ему плохо, да он и не притворялся, никого не убеждал в обратном, но было удобно делать вид и ему и другим, что все замечательно. Лишь бы никто не задавал ненужных вопросов. И Глеб был благодарен всем за фальшивые улыбки и несказанные вслух слова, потому что самым страшным для него было признать, что все к чему он так отчаянно рвался, лопнуло, как мыльный пузырь, оставив в душе страшную пустоту, которую не могла заполнить ни одна любовница, ни один друг, ни одна песня, ни один стих. Через два часа вернулся Вадим. Первая мысль была ничего не говорить брату о том, что память вернулась. Но Вадик обещал, вернуть «Агату», когда Глеб все вспомнит, а значит, надо было как можно быстрее объясниться с ним. Но, черт, как же тяжело давались эти слова. И Вадим, как назло, смотрел так, что хотелось завернуться в его взгляд и потеряться в уюте его добрых глаз. - Ну, как ты, Глеб? - улыбнулся старший. Душ и пара чашек крепкого кофе помогли Вадиму вновь почувствовать себя человеком. Глебу стало не по себе. Сердце забилось, как сумасшедшее. - Вадик, я все вспомнил. Взгляды братьев встретились, и повисло тяжелое, недоброе молчание. В груди старшего шевельнулось дурное предчувствие. Вадим боялся этого момента, старался не думать о нем. Вопреки своим убеждениям, он снова привязался к младшему, отпускать его во второй раз было бы еще больнее, чем в первый, но он позволил себе на время забыть о прошлом, и теперь готовился снова перебинтовывать душу и зализывать раны. Глеб всегда гордился старшим братом - сильным и бесстрашным. Но сейчас, видя, как за одно мгновение любимые карие глаза потускнели, наполняясь щемящей грустью, Глебу захотелось самому утешить Вадика. Но он не мог, чувство стыда за все принесенные брату горести, обволакивало его и душило, пережимая дыхание. - Прости, - выдохнул младший. - За что? – Голос Вадима был спокойный, но в глазах притаилось смятение. Глеб замешкался с ответом. «За всё, - хотелось заорать, - за то, что был идиотом, что предал тебя, разрушил нашу, нет, в первую очередь, твою, группу, за то что ненавидел и посылал на хуй, за пьяные звонки, за ложь и обиды, за то, что оставил тебя одного, забрав с собой даже музыку, за то, что ты больше не пишешь песен и за тоску в твоих глазах». - За то, что сделал тебе больно, - выдавил Глеб. - Ты всего лишь перечеркнул наши жизни, - беспомощно усмехнулся Вадим. - Меня понесло. Я думал, что поступаю правильно, когда принял это решение, - Глеб уставился в стену, он не мог смотреть в настороженное лицо брата. - Но я скучаю по «Агате». Беда у них была общая, одна на двоих, и если они бы принялись за нее вместе, то впреди замаячила бы надежда на счастье. - Ты похоронил ее, помнишь? Даже песню написал об этом, - Вадим прижал пальцы к вискам - головная боль снова дала о себе знать. - Но я так и не смог отдалиться ни от «Агаты», ни от тебя. Каждый день… Вадь, ты не представляешь… - Глеб осекся, перехватив хмурый взгляд брата. - Представляю, можешь не сомневаться. Но ты очень далеко зашел, я перестал узнавать тебя. Глеб сам отнял у себя все возможности. Его жизнь свелась к тому, что он ждал того, что уже никогда не случится, не делая при этом ничего, чтобы хоть как-то изменить ситуацию. - Я бросил тебя из-за собственных амбиций. - Что дальше, Глеб? – Вадим спрятал свой страх, стараясь, чтобы вопрос прозвучал равнодушно. Глеб молчал. Его душа рвалась к брату, но мучительный стыд не давал словам пробиться наружу. Он, который с легкостью писал стихи, играя покорными словами, не мог найти и пары фраз, чтобы признаться в своих желаниях Вадиму. - Вадь… «Давай, Глеб. Это же Вадим, он все поймет. Он всегда все понимал. Когда, если не сейчас?» И не успел Глеб приоткрыть рот, как в дверь палаты просунулась голова Бекрева. Момент был упущен. - Я не помешал? – Костя вошел в палату и вопросительно посмотрел на Самойловых. - Пойду, покурю, - Вадим, не скрывая разочарования, с шумом захлопнул за собой дверь. *** Через неделю Глеб был дома. За это время они виделись с Вадиком лишь однажды, да и то в присутствии всей «Матрицы». Из больницы Глеба забирал Костя, и не потому, что Вадим не захотел помочь брату, просто Глеб решил, что так будет удобнее всем, о чем он и сообщил Вадиму по телефону. Младший не хотел лишний раз напрягать Вадима, не подозревая, что тот очень хотел остаться наедине с братом, чтобы продолжить незаконченный разговор. После этого звонка, впервые за несколько лет Вадим напился в двенадцать часов дня. Он проклинал себя за собственную слабость, за то, что позволил себе надеяться на то, что все вернется на круги своя, на то, что Глеб вернется. Он заливал в себя виски, обжигая душу, не замечая, как день перетек в вечер, а вечер сменила ночь. Обида и бессилие рвали сердце. Мысли черной тенью наваливались и высасывали последние силы. И лишь густая тьма с печалью заглядывала в окно, вырывая боль наружу, смешивая ее со слезами и растворяя в бутылке с янтарной жидкостью. Вадим глянул на свое размытое отражение в стекле. Тяжелый ритм сердца напомнил, что он еще жив. Он слишком устал за последние несколько лет, однако, в отличие от младшего, не сломался. Хотя воспоминания каждую ночь клевали до крови его душу. Рука потянулась к гитаре и, обхватив ее гриф, он бережно прижал инструмент к себе. Уткнувшись лицом в изогнутый корпус, Вадим стал думать, что бы сыграть, но постепенно до него дошло - ничего. Совершенно ничего. Не было никакой музыки, ни в руках, ни в голове, ни в душе, ни в сердце. Он утратил свою группу, потерял брата и вместе с ними лишился своей музыки. Пьяный свет уличных фонарей раскачивал деревья, смешивая мелкие капли дождя с серой грязью. Вадим водил пальцами по струнам, перебирая, касаясь нежно, словно боясь напугать, но гитара отвечала невнятными ворчливыми звуками. Вадик вздохнул и откинулся на стуле, прислонив затылок к холодной стене. Надо было жить дальше. Надо было возвратить музыку вопреки всему, а Глеб и «Агата» пусть навсегда останутся в прошлом. Нужно просто смириться с тем, что они никогда не вернутся. Наутро из-за жуткого похмелья, Вадим хотел отменить все дела, но побоялся вновь оставаться один на один со своими мыслями. Поэтому на ближайшие несколько часов он позволил себе забыться за чужими проблемами. *** Несколько дней Глеб провел дома, не выходя на улицу. Желание принять таблетки было непреодолимым. Желание обратиться за поддержкой к брату искушало еще сильней. Но он, выключив все телефоны, погрузился в мир собственных ощущений, остался один на один со своими демонами, пытаясь доказать самому себе, что справится, и тогда уже можно будет прийти к Вадику не за помощью, а для серьезного, взрослого разговора. И желательно не с пустыми руками, а с новыми песнями, теми, которые он бы никогда не решился принести в «Матрицу». Сколько шагов он сделал мимо, прежде чем понять, что его непреодолимо тянуло назад? Глеб устал из дня в день убивать себя. Тьма наползла внезапно и быстро без плавного перехода от дня к ночи. Глеб лежал на кровати, притянув колени к груди. Лишь от одного осознания того, что придется пережить очередную бессонную, страшную ночь, становилось трудно дышать. Сил не было. Мозг настойчивым голосом требовал прекратить все это. Тревога разрасталась, проникая в каждый уголок тела. Одному невозможно было справиться. Рука сжала телефон. Имя брата отдавалось отрывистыми ударами сердца. Звонок в дверь оглушил неподвижную тишину. Вадик. Вадик пришел сам. Он знает, что делать. Теперь все будет хорошо. Глеб распахнул дверь. - Костя? – разочарование было настолько велико, что даже бутылка коньяка в руках клавишника не обрадовала Самойлова. - Я не мог до тебя дозвониться, вот и решил заехать, узнать, как ты? Войти-то можно? – спросил Костя, протискиваясь мимо Глеба в квартиру. Глеб легко мог бы отказать ему, но пропустил по собственной воле. Чего уж теперь, пусть все идет, как идет. Все эмоции слились воедино, безразличие устало скользнуло по лицу. - Выпьешь? – предложил Бекрев. - Не откажусь. - Хреново выглядишь. - Чувствую себя еще хуже, поверь, - Самойлов вернулся в комнату, не приглашая туда Костю. Бекрев сам принес с кухни стаканы и расположился рядом с Глебом. После пары бокалов он стал рассказывать анекдоты, стараясь разрядить обстановку. Глеб молчал, даже заставить себя улыбнуться было лень. - Глеб, ты когда появишься на репетиции? – вдруг поинтересовался Костя. - А что? – Глеб отвел взгляд от созерцания потолка. - Ну, скоро четвертое августа, у нас концерт на твой день рождения. - Бля, как же задолбало всё, - тоска усилила прессинг на мозг, Глеб уставился в стакан, словно пытаясь найти на его дне кусочки потерянной жизни. - Если тебя Снейк просил узнать, то передай ему, что приду скоро. Я вообще не понимаю, чего там репетировать, - Глеб замолчал, глубоко задумавшись, а спустя несколько секунд, добавил: - Лучше не будет, а хуже некуда. - Я беспокоюсь о тебе, - твердо и как-то по-хозяйски вдруг произнес Костя, пристально глядя на Самойлова, взяв его за руку. - Никто не просит тебя об этом, - прошипел Самойлов ему в лицо, вырывая руку. - Глеб, да забудь ты Вадима, у него своя жизнь, ничего уже не вернуть, вы оба слишком далеко ушли, - Бекрев пытался убедить Глеба не ломать группу. - Между вами нет ничего общего, вас уже давно ничто не связывает. - Кто ты такой, чтобы указывать мне? - Я твой друг. - Иди к черту, друг! - повысил голос Самойлов, глядя прямо во въедливые глаза клавишника. - Да не нужен ты ему. Он все равно никогда тебя не простит, - Бекрев произнес все это настолько уверенно, спокойно и буднично, что Глеб поверил ему. - Предательство не прощают. - Можешь называть это, как хочешь. - Я называю это правдой. - Иди на хуй, блять, со своей правдой! – Глеб резко открыл входную дверь. – Да если бы не ты с Хакимовым, ничего этого не было! Косте понадобилось меньше минуты, чтобы надеть кроссовки и покинуть квартиру Самойлова. Глеб по стенке сполз на пол, руки дрожали, безумно хотелось принять таблетки и запить их алкоголем. Безумно хотелось не думать о том, что дальше. Но закрывая глаза, он видел перед собой черные глаза брата, сверкающие гневом. И сердце сжималось под этим взглядом. Глеб готов был сражаться за свое право на счастье до последнего. Он заставил себя подняться и со всей дури грохнул кулаком об стену. Очень кстати. Боль сконцентрировалась в руке. Тощий, разгневанный, злой, он сжал ладони и стал наносить удары по ни в чем не повинной стене, вкладывая в них всю свою горечь, вину и сожаление. Помогло. Разбитые в кровь кулаки принесли долгожданное облегчение. Проваливаясь в такое желанное забытье, Глеб где-то на кромке сознания допустил мысль: а не послать бы к черту день рождения, к черту концерт, и будь что будет… *** - Так, всё, ладно, - произнес Дима, давая тем самым понять, что репетиция окончена. - Завтра все без опозданий, особенно тебя, Самойлов, это касается, – Снейк одарил фронтмена выразительным взглядом. - Ладно, - устало ответил Глеб и устремился к двери. - И синяки твои на руках надо замазать, а то потом фанатки какую-нибудь байку придумают и меня во всем обвинят, а там и братцу твоему доложат. Глеб ухмыльнулся, и молча вышел за дверь. Костя нагнал Глеба на улице. - Слушай, Глебсон, ты извини меня за тот вечер, я выпил лишнего… - Да-да, хорошо, - прервал его Самойлов. – Мне сейчас некогда, я спешу. - Может, подвезти? - Не, не надо. На метро быстрее. Глеб свернул в какой-то двор, уселся на лавочку и, достав из сумки потрепанную тетрадь начал что-то записывать в нее. Через несколько минут, удовлетворенно хмыкнув, младший направился в сторону метро. Было что-то головокружительное в том, что он снова чувствовал себя живым. *** - Алло, Вадим, это Дима. Старший как раз садился в машину, собираясь ехать домой из студии, когда звонок Снейка снова прервал с трудом устаканившееся течение жизни. - Да, я узнал, - Вадик застыл в ожидании плохих новостей. - Ты, случайно не знаешь где Глеб? – в голосе Хакимова послышалась паника. - Что значит, «где Глеб»? У вас же концерт через час? - Самойлов старший был прекрасно осведомлен о концертной деятельности брата. Хоть какой-то кусочек его жизни можно было отслеживать. - Вот именно. А его до сих пор нет, телефон отключен. Вадим молчал, чувствуя зарождающуюся смутную тревогу. - Вы к нему домой ездили? - Костя только что звонил от его дома, там никто не открывает. «Блять! Только бы жив был! Только бы не наглотался опять колес!» Сердце сжала цепкая рука холодного ужаса. - Вадим, я убью его, как только он появится. Я не могу больше терпеть все его выходки, - Снейка волновал только концерт, оно и понятно, но Вадиму было абсолютно на это по фигу, ему просто надо было знать, что младший жив. - Ты сам этого хотел, - зло заметил старший и, отключив мобильник, завел машину.