Так все началось +262

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Первый мститель

Основные персонажи:
Джеймс «Баки» Барнс (Зимний Солдат), Стив Роджерс (Капитан Америка)
Пэйринг:
Баки/Стив
Рейтинг:
R
Предупреждения:
OOC, Кинк
Размер:
Макси, 50 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Эта работа была награждена за грамотность

Награды от читателей:
 
«Спасибо за прекрасную работу! » от Tima Yn
Описание:
Еще до того, как появился Капитан Америка и уж тем более задолго до Зимнего солдата, в Бруклине просто жила пара друзей. Настоящих друзей. Так все и началось.

Посвящение:
Посвящается моей бете Melodi_Onis,без которой ничего бы не было, а также всем любителям этой не православной раскладки.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Написано по заявке с феста
" Баки/Стив
Баки очень заводится, из-за разницы в росте/силе. Ему нравится то какой Стив беспомощный и слабый. Ему нравится спасать его от хулиганов, доставать с высоких полок вещи, носить тяжести за Стива (грубо говоря). Но больше всего Баки заводит, когда Стив носит его одежду, которая ему просто огромна! Пожалуйста, без юмора! Все очень серьезно! Рейтинг хотелось бы повыше!"
Совершенно внезапно вылилось в нечто большее, чем кинковй мини.

Часть 1

30 апреля 2014, 17:22
Если бы Баки был таким мелким, он бы не ввязывался в драки, где ему накостыляют. Наверное. На самом деле, ему сложно представить. Ты ведь воспринимаешь себя как данность. Достать старые рисунки с антресолей, навалять наглецам, решившим, что могут обидеть его лучшего друга, сделать перестановку в доме. В этом не было ничего особенного. Для него.
Но каждый раз, смотря на Стива, который покрывался мелкими бисеринками пота, неся тяжелые сумки из магазина, или даже просто глядя на него сверху вниз, Баки всегда ощущал это. Он сильнее. И в этом тоже не было ничего такого, в обычное время. Но не рядом со Стивом. Рядом со Стивом ты ощущаешь себя словно сверхчеловек. Но это странным образом не заставляло уважать Роджерса меньше. Наоборот. Для него каждая из этих обыденных вещей была подвигом, там, где Баки не задумываясь делал что-либо, Стиву приходилось прикладывать массу усилий, но он не сдавался. Ни разу не отступил. Сколько бы раз не прикладывали его в темных переулках. Он упрямо вставал и все равно делал по-своему.
Его хотелось защищать. Просто потому что для него, Баки, это ничего не стоило. И хотя Роджерс каждый раз ронял якобы бесстрастное «Я бы и сам справился», но в его глазах читалась благодарность. Да. Так это и началось.
Привычная картина: Стив, сосредоточенно пыхтя, идет из художественной школы, под мышкой у него торчит ватман, в тяжелой сумке, судя по всему, принадлежности для рисования.
— Давай я тебе помогу.
Легко, словно все это ничего не весит, Баки забирает вещи.
Вот оно.
То, ради чего Баки уже битых сорок минут торчит на углу улицы, ведущей к художественной школе, мешая прохожим.
Стив с наслаждением разминает худые плечи, затекшие под тяжестью слишком большой для него сумки. Голубые глаза смотрят с благодарностью и толикой восхищения.
— Я сам могу донести свои вещи, но спасибо. Ты откуда идешь так поздно?
— Да так…устроился подзаработать в соседнюю бакалейную лавку. Девушки любят, когда им дарят подарки.
Озорное подмигивание. Девчонки просто тают от таких его улыбок.
— А, ясно. Может и мне удастся куда-нибудь устроиться. Мама в последнее время совсем сдала, мне хочется, чтобы она работала поменьше.
Баки понимает беспокойство лучшего друга. Стив терпеливый, старательный и храбрый. Но, несмотря на все его достоинства, на работу его не возьмут — слишком слаб и тощ. Настоящая мужская работа ему не под силу.
Ему бы быть художником: води себе кисточкой по холсту с мечтательным выражением лица, и в ус не дуй. Только кто ж будет платить за такое.
У Стива тоненькие запястья. Тоньше, чем у любой из девушек, с которой Баки когда-либо встречался. У него маленькие, изящные руки и длинные пальцы. Такими руками невозможно таскать мешки с углем или приколачивать доски.
Баки всё это прекрасно понимает, но вслух он говорит совсем другое.
— Конечно, приятель. Главное, чтобы ты мог совмещать со своими занятиями.
Тем вечером Джеймсу Бьюкенену Барнсу не спалось. Навязчивые мысли никак не желали оставлять бедный мозг Баки в покое.
Они оба выросли, стали взрослыми. Вот только, кажется, теперь Стиву нужно даже больше поддержки, чем раньше. Он совершенно не приспособлен к этому миру и, с каждым годом, приближаясь к взрослой жизни, полной несправедливости и ожесточения, он все больше отдаляется от сверстников, все слабее кажется на их фоне.
Он нужен Стиву. Только он, Баки, может его защитить.
Под утро, окончательно измотанный размышлениями, Баки все-таки задремал. Снилось ему что-то смутное: лес, солнечный свет просачивался сквозь ветви деревьев, и он сам, развалившийся на еще сырой траве и обнимающий лежащего у него на груди Стива за плечи. Тот смотрел на него своими красивыми светлыми глазами и шептал на ухо: «ты мне нужен, Баки. Нужен. Только ты». Проснувшись на удивление отдохнувшим и счастливым, он мог вспомнить только ощущение покоя, солнечные лучи, красиво отражающиеся в голубом, и кажется, какой-то лес.

***

Работа оказалась тяжелее, чем Баки себе представлял, но деньги платили хорошие, так что, в конечном счете, его все устраивало. К тому же, теперь у него появился повод для гордости: тайком от Стива, он помогал его матери. Она и сама была не совсем в курсе, что это он помогал, но хотя бы Стиву, кажется, не собиралась ни о чем говорить.
Баки подходил к перекрестку, возле которого они со Стивом договорились встретиться. Сегодня по плану двойное свидание. Он договорился со Стейси — чрезвычайно милой блондинкой с пышными формами — и та согласилась привести подружку, заранее, правда, предупредив, что подруга так себе. Баки тогда отмахнулся. Сказал, что его другу умные девушки нравятся, так что отличница подойдет в любом случае.
На самом деле, он понятия не имел, какие девушки нравятся Стиву. Но какие-то ведь нравятся! Настоящей девушки у него точно никогда не было, но когда им было лет по двенадцать, Стива видели державшимся за руки с невзрачной серой мышью, которая, кажется, была мало того, что дочерью священника, так еще и круглой отличницей.
С тех пор Баки свято верил, что Стив большой любитель бледных зубрил.
Неудивительно, что ему ничего не обламывается — размышлял обычно Баки — эти все «хорошие девочки» такие недотроги. Самому Барнсу нравились кокетливые «пышечки» с шикарной грудью и заразительным смехом.
Роджерс уже стоял в оговоренном месте. По случаю «выхода в свет» на нем был приличный костюм, слегка ему великоватый, и даже, кажется, прадедушкин галстук-бабочка. Правда, сам он выглядел хуже некуда: плечи сгорблены, в электрическом свете фонаря бледная кожа словно бы отливает синевой.
Подойдя поближе, Баки понял, что дело не в неудачном освещении — на скуле у Стива красуется роскошный сине-фиолетовый кровоподтёк, а губа разбита и слегка припухла.
Эти двадцать метров он пролетел буквально в три прыжка.
— Что на этот раз? — Джеймс осторожно, стараясь не причинять лишней боли, прикоснулся к щеке друга. Вблизи все выглядело ещё хуже. Кожа возле губ потрескалась и сочилась сукровицей.
— Какие-то придурки решили отнять у мальчишки деньги. — Стив виновато опустил голову. — Вот я и решил вмешаться. Правда, деньги у него все равно отобрали. Я ему отдал свои, так что ты иди сегодня без меня.
— Я не оставлю тебя в таком состоянии! Ты же еле на ногах держишься! Идти-то можешь?
Стив, похоже, был оскорблён подобным предположением.
— Конечно, не маленький уже!
Вопреки словам, его заметно качало, и Баки ничего не оставалось, как закинуть одну его руку себе на плечи и приобнять за талию.
— Давай я отведу тебя домой, нам нужно обработать раны и посмотреть, нет ли у тебя сотрясения.
Стив помотал головой.
— Домой нельзя. Мама расстроится. Я ей сказал, что пойду на свидание. Она меня не ждет сегодня рано.
Джеймс на секунду замирает, оглушенный предположением.
— Если ты не собирался сейчас идти домой, то где ты планировал провести вечер?!
Роджерс упрямо поджимает губы и отводит глаза.
— Стив!
Вообще-то Баки обычно сохраняет спокойствие даже в сложных ситуациях, но конкретно сейчас, глядя на поджатые губы Стива и его бегающие глаза, его захлестывает волна бешенства.
— Где ты планировал провести ночь, черт побери?! Отвечай мне!
Барнс зло встряхивает друга и грубо хватает за острый подбородок, пытаясь заглянуть в глаза.
Испуганный взгляд остужает гнев лучше, чем стакан ледяной воды за шиворот. Баки мгновенно убирает руки и отшатывается. Стив все еще смотрит на него, но уже не испуганно, а, скорее, виновато.
— Я хотел просто погулять по улицам. Ну, знаешь, весна — тепло. Сейчас уже темно — никто бы не заметил ничего. Завтра сказал бы ей, что просто упал неудачно.
— Неудачно упал?! Да ты в своем уме! Твоя мама же не дура. Ты правда думаешь, что она верит во все эти твои «мам я неудачно упал»?
Лицо Стива становится еще более виноватым, он хмурится и закусывает губу.
Баки разрывается между злостью на бестолкового друга и какой-то странной щемящей нежностью. Побитый, насупившийся Стив выглядит так умилительно-беззащитно, что хочется немедленно что-нибудь сделать. Это непонятное желание так и зудит во всем теле. Но совершенно не понять, чего именно хочется.
И Баки не знает, что с этим всем делать.
— Ладно, пойдем ко мне, мои сегодня уехали к тетке на что-то вроде семейного сборища.
— А ты почему не поехал?
— Не люблю я их. И потом, мы ж договорились идти на танцы.
На самом деле, Баки планировал всю ночь провести наедине со Стейси и ее пышными формами, но вот Стиву он об этом точно говорить не обязательно.
— Так получается, ты из-за меня от всех планов отказался? Черт. Извини…
— Не говори ерунды. Тебе не за что извиняться. Ты мой лучший друг, ты сделал бы для меня то же самое. Давай лучше помогу.
Барнс снова приобнимает Стива, и они вдвоем направляются к нему домой.

***

Первым делом по приходу домой, после звонка миссис Роджерс и обещания вернуть ей завтра сына живым и невредимым, Джеймс спешит осмотреть «боевые раны» Стива.
С лицом все, в общем-то в порядке.
Затем — осмотр головы. Все-таки по дороге горе-воителя пошатывало. Возможно, под волосами есть еще необработанные ссадины.
Стрижка у Стива короткая, как и положено нормальному парню его возраста, но на ощупь оказываются даже мягче, чем упругие локоны Стейси. И, почему, прикосновение к ним оказывается гораздо более волнующим.
Вся эта ситуация неожиданно становится какой-то неловкой, поэтому Баки как можно быстрее удостоверяется, что никаких шишек и ран нет, и убирает руки.
— Ладно, ковбой, снимай рубашку, посмотрим, не переломали ли тебе ребра.
Роджерс покорно стягивает пиджак и рубашку, а затем, немного поколебавшись, и майку. Он бледный и тощий, ключицы выпирают просто неприлично. К тому же, теперь их украшает бордовый синяк. Но, в целом, ничего страшного Баки не видит. Решив, что раз переломов нет, можно заняться синяками, он делает знак Стиву пододвинуться и берет в руки лечебную мазь.
Всё это он не забудет, наверное, даже если однажды впадет в маразм, и все остальные воспоминания померкнут. Даже если он проживет сотню, две сотни лет — этот момент он точно не забудет.
Кожа у Стива тонкая и бледная на вид и горячая и гладкая на ощупь. Волос почти нигде нет. В голову Баки даже закрадывается дурацкая мысль — видимо, все резервы волосатости хилого организма Роджерса были потрачены на голову.
Рука Баки смотрится на худой груди Стива огромной и темной лапищей. А Стив почему-то кажется даже более хрупким и беззащитным, чем обычно. Сердце начинает биться с такой скоростью, что бухает в ушах, а кончики пальцев покалывает. Баки не видит, но он готов поклясться, что все его лицо пылает. Потому что, как ни страшно это осознавать, но он возбужден. Стыдно и болезненно. Отчаянно, до темной пелены перед глазами.
Тем вечером он с рекордной скоростью раскладывает диван и предлагает его Стиву, а сам ложится в свою кровать в соседней комнате и в полудреме его преследует видение собственной руки на груди лучшего друга. Огромной и грубой. Только теперь она не просто обрабатывает синяки, а поглаживает и…, пожалуй, да, ласкает тонкую белую кожу, такую нежную, такую… На этом мысль обрывается, а Баки позорно спускает прямо в пижамные штаны, даже не прикоснувшись к себе. Его накрывает волна эйфории, которая затем сменяется чувством подавленности. Всю ночь он в ужасе смотрит в потолок. Ему кажется, что весь его мир перевернулся вверх дном, а потом рассыпался на части.

***
Баки не помнит, когда умудрился заснуть. Вот он лежит и смотрит в темный потолок, а через секунду ему уже светит в глаза яркое утреннее солнце. С утра вечерний инцидент уже не кажется чем-то ужасным. Это было, конечно, несколько неловко, пожалуй, даже очень неловко. Но это было вчера, и если хорошенько об этом забыть, наверняка оно больше не повторится. Придя к этому выводу, Джеймс, с удовольствием потянувшись, отправился умываться.
По дороге в ванную, естественно, встретив Стива.
— Сегодня выглядишь лучше.
Тот действительно выглядел гораздо свежее, синяк на скуле уже начал желтеть, а ранки затянулись. Правда, одежда всё ещё выглядела ужасно. Вечером Баки не обратил на это внимания, но сейчас, при свете дня, стало очевидно, что костюм безнадёжно испорчен: брюки порваны на коленках, пиджак весь в пыли, а на рубашке видны пятнышки крови.
— Да, все в полном порядке. Я приготовил блинчики. Будешь?
— Спрашиваешь! Где-то на кухне был черничный джем, сейчас найду.
Завтрак они провели в уютном молчании, Стив — смотря в окно на маленькую клумбу возле дома, а Баки — отдавая дань потрясающе вкусным блинчикам с джемом.
Уже убирая со стола и глядя на нерешительно направляющегося к порогу Роджерса, Джеймс понимает, что выходить на улицу в таком виде — не лучшая идея.
— Может, прогуляешь сегодня, и мы попытаемся спасти твой костюм?
— Я не думаю, что это хорошая идея. У нас сегодня важное занятие, не хотелось бы его пропускать. Хотя да, выгляжу я не очень.
Стив криво ухмыляется и оглядывает себя в небольшом зеркале в прихожей.
— Да брось! Вы же там всего-то картинки рисуете, нарисуй какую-нибудь здесь. У меня полно яблок и кувшинов, и я могу сходить нарвать цветов, если надо.
Роджерс выглядит странно, он немного мнется, хмурится, а потом выдает:
— Мы сегодня рисуем обнаженную натуру.
О. Рисовать голую девчонку, значит. Настолько нерационального отношения к симпатичной девичьей фигурке Баки, наверное, никогда не понять.
— Если хочешь, могу попросить Стейси позировать для тебя. Уверен, она мне не откажет.
Как будто кто-то вообще может ему отказать.
Баки многозначительно двигает бровями, и, уже не сдерживаясь, откровенно ржет, когда Стив весь идет красными пятнами.
— Мы будем рисовать мужскую фигуру.
— О.
Это все, что Баки способен из себя выдавить. Мысль, что кто-то может хотеть рисовать голого мужика кажется ему настолько нелепой, что почти не укладывается в сознании. С другой стороны, художники — чего с них взять.
Тут ему в голову приходит интересная мысль.
— Ну так рисуй меня!
Стив, кажется, несколько ошарашен его предложением. Теперь он полностью красный, пылают даже кончики ушей. Баки же многозначительно подмигивает и, расставляя руки, поигрывает мускулами, как бы предлагает оценить себя. Из одежды на нем только нижнее белье. Барнс не стесняется своего тела, он им гордится той самоуверенной гордостью привлекательного молодого человека, который знает, что он в прекрасной физической форме и нравится девушкам.
Роджерс неуверенно кивает, но затем, словно опомнившись, поспешно выдает:
— Но у меня с собой ничего нет. Даже альбома с карандашом!
— Что бы ты без меня делал, Стиви.
Баки усмехается и идет в свою комнату. Там под кроватью спрятан его подарок Стиву на окончание первого года. До него, вообще-то, еще месяц, но раз так сложилось…
Барнс сдувает с коробки пыль. Ему, наверное, стоит попросить мать временами заглядывать к нему под кровать во время генеральных уборок.
Бережно неся коробку, завернутую в хрусткую подарочную бумагу, Баки представляет себе лицо Стива, получившего такой роскошный подарок. Он ставит свою ношу на столик в гостиной и многозначительно глядит на друга. Роджерс благоговейно снимает бумагу и, наконец, заглядывает внутрь.
— Ох, Баки! Это же… Кучу денег, наверное, стоит! Но у меня ведь День Рождения еще через два месяца. Не рановато ли ты купил подарок?
— Так это не на День Рождения. Я хотел тебе подарить на окончание первого учебного года в твой малярне. Нравится?
Внутри коробки лежит набор дорогущих профессиональных фирменных карандашей и альбом для рисования с бумагой высшего качества. Стоило это, по мнению Баки, слишком дорого для подобной ерунды, но Стив, когда они за какой-то мелочью заходили в канцелярский магазин, смотрел на все это с таким вожделением, с каким и на симпатичных девушек никогда не смотрел. Поэтому Баки решил, что если это сделает друга счастливым, то он немного потратится. И сейчас, глядя на восторженное лицо Стива, он чувствует, что не прогадал.
Стив все-таки отмирает, шагает к нему и крепко-крепко его обнимает. Насколько может, конечно, крепко. Джеймс сжимает его в ответных объятьях, а затем треплет волосы. Все это, в общем-то, по-дружески невинно, но как раз в этот момент Баки накрывает вчерашний вечер. Внезапно, осознание того, какая у Стива гладкая кожа и то, как он трогательно беззащитен, заставляет его мышцы напрячься, а кончик языка занеметь. Роджерс уже отстраняется и смотрит на друга с улыбкой снизу-вверх. Он так близко, что можно разглядеть каждую длинную светлую ресничку. Они кажутся золотыми из-за запутавшихся в них солнечных лучиков.
Синяк картину, конечно, несколько портит, но, кажется, Баки уже всё равно. Стив такой хрупкий в его объятьях. И черт, может, в этом факте нет ничего нового, но прямо сейчас он ощущается, словно откровение. Баки отступает назад и, кажется, совершенно неискренне улыбается.
— Эй, ну и когда начнем меня рисовать?
Стив в ответ совершенно искренне счастлив.
— Да хоть сейчас! Только костюм нужно замочить, а то пятна не ототрутся потом.
Барнсу приходится прилагать усилия, чтобы выглядеть как обычно. У него стойкое ощущение, что он прячет от лучшего друга какую-то отвратительную тайну.
Этому нет разумного объяснения, но она буквально ощущается натянутой улыбкой на губах и мерзким кислым привкусом во рту. Он почти чувствует себя предателем.
— Ну, брюки тебе уже не спасти, но вот все остальное — можно попробовать. Стирает обычно мама, но тут, я думаю, мы и сами справимся. Я тебе пока дам свою старую одежду.
И Баки быстро, даже чересчур быстро, скрывается в своей комнате. Ему сейчас нужна небольшая передышка. Не для того, чтобы хорошенько подумать обо всей этой ужасной ситуации. Нет. Он об этом не станет думать никогда, больше никогда. Просто нужно перевести дух и успокоить сердцебиение, поэтому он преувеличенно медленно копается в своих старых, еще школьных вещах, пока, наконец, не понимает, что выглядит странно и хватает первые попавшиеся рубашку и брюки.
Когда он заходит в комнату в поисках Стива, тот уже в нижнем белье, а его одежда аккуратно сложена стопкой. Баки ухмыляется и кидает ему клубок одежды, который тот, конечно же, прохлопывает и идет собирать упавшие вещи с пола.
Какой он все-таки тощий, внезапно приходит Баки на ум, прямо смотреть больно. У него даже косточки какие-то хрупкие и тоненькие, будто всех людей из дерева делали, а его — из стекла. Ассоциация получается удивительно подходящей и Баки настолько увлекается размышлением о том, чем же жизнь стеклянного человека должна отличаться от жизни всех остальных, что перестает следить за одевающимся Стивом.
Роджерс уже успел напялить на себя его брюки и теперь бросает беспомощные взгляды на Джеймса. Нет никаких шансов, что штаны будут на нем держаться, не говоря уж о том, насколько они длинные для мелкого Стива, но самому ему обратить на это внимание друга и попросить ремень не позволяет гордость и штаны остается только держать двумя руками.
Баки не выдерживает и хохочет в голос, и теперь друг смотрит на него точь-в-точь, как воробьи в парке возле училища. Возмущённо и очень «грозно».
— Ладно тебе, не кипятись. Надень одну рубашку. Я вот вообще буду голый.
— Но мне и рубашка, наверное, велика. Придется рукава закатывать, мешаться еще начнут…
— Не начнут. Давай уже скорее напяливай чего-нибудь. Я готов позировать.
Барнс безо всякого стеснения скидывает исподнее и выходит в центр комнаты в чем мать родила. Перед ним, за столом сидит Стив, в его же рубашке, слишком большой, и с закатанными рукавами. Она ему настолько велика, что прикрывает даже белье, а если расстегнуть еще одну пуговицу — пожалуй, и вовсе свалится с плеч. Но, тем не менее, Баки вынужден признать, что смотрится в ней Стив не нелепо, а как-то… уютно, что ли. На секунду Баки представляет, что это не его старая рубашка касается плеч и груди Стива, а будто это он обвивает его своими руками и прижимает к себе.
И это абсолютно не то, что Баки, по его собственному мнению, должен представлять себе, стоя обнаженным напротив другого парня, одетого в его одежду.
— Куда мне встать? — Интересуется Баки совершенно будничным тоном. А вот Роджерс, похоже, нервничает. Он как-то неловко хватает альбом и, не глядя, бросает:
— Просто стой как стоишь.
И Баки встал.
Оказалось, что позировать — вообще не весело.
Он стоит уже час, у него затекло всё, что могло и ему жутко скучно. Временами он старается незаметно сменить позу, но Стив злобно на него шикает и продолжает яростно что-то черкать в своем новом альбоме.
Еще полчаса спустя Барнс уже тихо ненавидит всё окружающее и живопись в частности. Он чувствует себя полным придурком, стоя нагишом в гостиной и не двигаясь вот уже… чертову кучу времени!
Правда, недавно Стив попросил его встать по-другому и теперь он стоит боком, но легче от этого отнюдь не стало.
— Еще долго?
— Ты уже устал?
— Нет. Я просто подумал, что тебе нужно сделать перерыв.
— Нет, спасибо, мне не нужно. И не двигайся, пожалуйста.
Роджерс даже не смотрит на него. Ну, то есть смотрит, конечно, но не в глаза. Это, оказывается, не очень-то уютно, когда в разговоре с тобой собеседник все время пялится черт знает куда. Пожалуй, теперь он может понять жалобы Стейси на неудобство глубоких вырезов. Правда, он все еще подозревает, что это было обычное девичье кокетство.
Обычно, Стив гораздо более чуткий, но, видно, в этот раз он действительно увлечен. Ну что ж, ладно. Следующие полчаса также проходят в молчании и, в конце концов, Баки не выдерживает.
— Может уже хватит, я устал немного.
— Ладно, давай прервемся. Я пока постираю, а ты передохни.
— Прервемся, ты же не серьезно!
— Ты сам предложил, Бак. Мне нужно сделать пять разных набросков, а я сделал только два. И те с трудом. Ты постоянно вертишься!
— Ну, знаешь, Стиви, стараюсь как могу!
— Если тебе сложно…
Мелкий поганец даже не заканчивает фразу. Но смотрит, как будто сомневается в нем. Как же это бесит! Да он может хоть сутки с места не сдвинуться! Тоже мне, проблема — знай себе, стой на месте, вагоны разгружать — и то потяжелей будет. Баки машет рукой, мол, иди уже, и приземляется на диван.
К тому моменту как в комнату возвращается Стив, Баки уже даже немного задремал. Роджерс легонько трогает его за плечо и зовет по имени. Он опять стоит слишком близко, в этой просто нелепой рубашке. И Баки неожиданно даже для себя самого резко хватает его за руку, и валит к себе на диван. Стив полузадушено взвизгивает, а потом принимается пытаться отпихнуть его от себя и снова вскочить на ноги. Барнс легко перехватывает тонкие руки и сжимает оба запястья одной ладонью, затем делает зверское лицо и загробным голосом, каким говорили вампиры из европейских фильмов, глядя прищуренными глазами прямо в глаза смеющегося Роджерса, сипит:
— Боишшшься щекотки, Стииивен?
Стивен, вообще-то, действительно её боится.
Спустя пять минут веселого хохота и добрую сотню воплей «Ты дурак, Баки, отпусти», Баки все-таки отпускает запыхавшегося друга и, указывая взглядом на альбом, многозначительно спрашивает:
— Продолжим?
До самого вечера Баки только и делал, что пялился в стену из разных, иногда весьма неудобных, поз. Зато набросков получился добрый десяток.
Уже вечером, выпроваживая Стива за дверь, Барнс вспомнил, что совершенно не представляет, что он теперь скажет Стейси. Ей наверняка захочется узнать, почему он не явился на свидание. Может, сказать, что увидел ее подругу и решил, что она слишком страшная, чтобы находиться в одном с ней помещении? Грубовато, конечно, но не признаваться же, что вечером промывал царапины одному недотепе, а весь следующий день позировал для него обнаженным. Решит еще, что он странный. Хотя теперь Баки и себе уже казался слегка ненормальным. Тяжело вздохнув, он отправился к телефону. Все-таки хоть какое-нибудь оправдание он точно сочинить сумеет.

Часть 2
Все прошло, в общем, неплохо. Стейси согласилась встретиться для выслушивания объяснений почти сразу, а это уже предвещало легкую победу. В конце концов, никому в здравом уме и твердой памяти, из тех, кто носит юбку (шотландцы и папуасы не в счет) не удалось бы сопротивляться безудержному обаянию Джеймса Бьюкенена Барнса.
На очереди было очередное дело: сегодня Баки встречался с мамой Стива. Сам про себя он называл это «Операция: Крестовый поход за салфетками». У него под кроватью собрался уже, наверное, целый склад — пора перенести их в другое место.
А лучше бы и вовсе прикопать в саду без свидетелей.
Заодно не забыть бы, что потом нужно попросить маму помыть пол в его комнате, а то пыль просто ужасная.
Вся эта салфеточная история немного беспокоила Баки, но серьезно: каковы шансы, что правда всплывет? Верно — практически никаких. Разве что мироздание ненавидит Джеймса, чего за ним раньше не замечалось.
Начиналось всё, как водится, с благих намерений: Баки пошел работать, твердо решив частью зарплаты помогать семье друга, но было совершенно ясно, что Стиву про эти деньги говорить бесполезно — слишком горд. Ему можно было подсовывать подарки, угощать иногда за свой счет, незаметно подкидывать новые запонки и ручки, а иногда и отчаянно нуждающиеся в замене предметы гардероба (благо, Роджерс был до смешного рассеян), уверенно утверждая на вялые возражения, что эти подтяжки всегда были синими, а Стиву казались черными исключительно из-за того, что он смотрел на них в полутьме.
Но вот денег бы Стив у Баки не взял ни за что.
В последнее время, желание помочь другу любым путём стало чем-то вроде навязчивой идеи Барнса. Ему невыносима была сама мысль, что такой по-настоящему хороший человек, как Стив, живет в таких жалких условиях. А жили Роджерсы после смерти отца Стива действительно почти на грани нищеты.
Сам Баки не видел ничего особенного в желании помочь. Поэтому, отметя после долгих раздумий идею предложить помощь напрямую, Джеймс решил действовать через маму Стива.
Естественно, тут были свои проблемы: миссис Роджерс, упорно настаивавшая, чтобы Баки звал ее просто Сара, денег тоже бы не взяла. По ее мнению, Джимми (идею подобного унизительного обращения миссис Роджерс подкинула его мать) был еще наивным и несмышленым ребенком. Сам Баки, естественно, придерживался совсем иного мнения. И, к тому же, ненавидел, когда его называли Джимми (поэтому всем представлялся, как Баки, — во избежание). В общем и целом, именно тогда в его голове созрел план Операции.
Спустя полчаса, Баки уже стоял под дверью небольшой квартирки Роджерсов. Он знал, что друг в это время никогда не бывает дома, но, на всякий случай, вчера еще раз уточнил время проведения занятий в художественной школе. Так что дверь ему, как и ожидалось, открыла мать Стива. Миссис Роджерс была невысока и голубоглаза. Когда-то рыжие, а сейчас уже почти наполовину поседевшие, волосы были собраны в строгий низкий пучок. Несмотря на тяготы и лишения, в мягких чертах ее лица легко угадывалась былая красота.
— Джимми, это ты? Заходи. Стив на занятиях. Хочешь его подождать и выпить чая?
— Здравствуйте, Сара. Я ненадолго зашел, так что чая не надо. Мама попросила, если у вас есть, еще салфеток. Сказала, что ее знакомые просто в восторге.
— Ох, уж этого у меня полно. У нас со Стивеном в доме из обстановки скоро останутся одни картины да салфетки. Ты заходи, я поищу что-нибудь посимпатичней.
Джеймс шагнул вслед за хозяйкой в маленькую, но светлую комнатку, которая и правда была вся сплошь увешана рисунками Стива, а все более-менее ровные поверхности были застелены салфетками. В целом, по мнению Баки, здесь было уютно, хоть и маловато места. Но много ли надо таким худеньким людям, как Стив и миссис Роджерс?
— У вас все салфетки красиво получаются.
— Но не все из них можно хорошо продать, правда? Неужто у твоей мамы уже все раскупили?
Иногда в такие моменты Баки казалось, что он, по-хорошему, должен был бы чувствовать себя неловко, плетя паутину вранья сложности не меньшей, чем узор пресловутых салфеток, но он ведь делал это не для себя, а для друга. Для друга — не считается.
— Да, их все расхваливают! Вот возьмите, кстати. Мама передала вам денег.
Баки, фальшиво улыбаясь, выложил заранее заготовленные деньги на столик.
— Джимми, спасибо тебе и твоей маме за помощь. Нам сейчас любые деньги кстати. Вот, возьми эти, на них клевер. Конечно, в День Святого Патрика разошлись бы лучше, но зато у них сукно хорошее.
Барнс для вида пощупал салфетки, хотя, откровенно говоря, ничего в подобных вещах не понимал. И, на всякий случай, покивал с видом знатока, засовывая салфетки себе за пазуху.
— До свидания, миссис Роджерс.
— До свидания, милый, передавай маме привет. Может, передать Стиву, что ты заходил?
— Нет, спасибо! Мы с ним сегодня увидимся еще. Я просто мимо тут проходил, решил вот зайти…
Собственная улыбка кажется Баки несколько натянутой, но он оглядывается на маму Стива, которая машет ему рукой с порога, со слегка преувеличенным энтузиазмом, машет в ответ.
Пока он идет к дому, салфетки в его кармане, словно раскаленные угли, выжигают у него на груди слово «лжец».
Не так, по мнению Баки, должен чувствовать себя человек, совершающий доброе дело, но, если такова цена за благополучие Стива, то он согласен платить.
Барнс подходит к бакалейной лавке, на пороге уже стоит его работодатель — мистер Маттео Ломброзо — коренной итальянец, переехавший когда-то в Америку в юности в поисках счастья, и оставшийся в надежде обрести стабильность. Он многозначительно смотрит на часы. Джеймс опоздал всего на минуту, но Маттео говорит, что в их деле даже секунда может стоить жизни.
Баки кажется, что мистер Ломброзо, как и любой итальянец, слишком драматизирует.
***
Домой Баки попал только вечером. Сразу с порога на него пахнуло мамиными пирогами с клубникой. Воровато оглядываясь, он попробовал незаметно украсть один кусок, пока мама хлопотала у плиты.
— Даже не думай, Джимми. Марш переодеваться и мыть руки!
— Мам, я уже не маленький.
— Очень сомневаюсь, учитывая, что ты пытался украсть пирог за моей спиной. Так что двигайся быстрей, если не хочешь, чтобы все остыло.
Баки уныло поплелся в свою комнату. Быстро скинув одежду, он швырнул ее на кресло, а салфетки, как обычно, полез прятать под кровать, подивившись впечатляющей чистоте своего импровизированного «склада». Не глядя, он запихнул их подальше и, накинув майку, побрел в ванную — мыть руки. Он был чудовищно голоден, а запахи по дому плыли просто божественные.
— Готово! Где моя еда?
Мама уже поставила ему тарелку с дымящимся супом.
— Ешь. Голодный, небось. Кстати, сегодня заходил твой друг, Стивен. У бедняги опять было разбито лицо, но я ему промыла ссадины, так что все в порядке.
— Мам, ты чудо.
— Я знаю, а ты не разговаривай с набитым ртом.
Баки старался одновременно доесть суп и налить себе чая, но получалось слабо. Женщина отобрала у него чайник, недовольно глядя на пятно, расплывшееся по скатерти.
— Я сама тебе налью. Сегодня, кстати, я убиралась в твоей комнате. Ты не мог бы не разбрасывать свои вещи где попало? У тебя под кроватью черт знает что творится.
Там валялись какие-то не то тряпки, не то салфетки. Я так поняла, тебе они не нужны, так что я их забрала — мне в хозяйстве пригодятся. Откуда они у тебя, кстати?
— Стейси подарила.
Баки как раз доедал второй кусок пирога и испытывал блаженную расслабленность. Возможно, будь он не таким объевшимся — соображал бы побыстрее.
— Некоторым совсем нечем заняться! Ишь чего удумала — салфетки вышивать. Небось, уже думает, как бы тебя на себе женить. Джимми, надеюсь мне не нужно тебе говорить, чтобы ты не позволял себе ничего лишнего?
— Мам, ну ты опять начинаешь. Я все знаю и не собираюсь жениться в ближайшие…эээ… много лет. Все в порядке.
— Это правильно. Ты совсем еще мальчишка! Кстати, сегодня звонил твой отец. Он застрял в Кентукки: какие-то неотложные дела. Сказал, что сегодня приехать не сможет.
Баки уже встал из-за стола и, после этих слов, подошел обнять мать за плечи. Он знал, что она скучала по отцу, но тому приходилось много работать, чтобы они могли хорошо жить. По сравнению с друзьями Баки, их семья просто шиковала: большая, просторная квартира, хорошая еда. Его мать даже могла позволить себе не работать и покупать модные платья, когда только вздумается. Джеймс всегда думал, что и ему придется много работать. Зато какое это должно быть наслаждение: возвращаться в уютный дом к красавице жене, с нетерпением тебя дожидающейся у накрытого стола.
Иногда, Баки слышал обрывки тихих разговоров отца и матери. Тех разговоров, которые проходили яростным шепотом в темной спальне. Откровенно говоря, он давно подозревал, что заработок отца не то чтобы полностью законен.
В такие моменты Джеймс отказывался понимать, почему мать так трясется.
Баки знал, что его отец не был ни глупым, ни жадным, а при наличии капельки обаяния и удачливости, которая, судя по всему, передавалась в их семье по наследству, немного поиграть в кошки-мышки с законом — сам бог велел.
***
В это время в другой части города домой возвращался потрепанный Стив Роджерс, прижимая к еще кровоточащей губе салфетку, которую так любезно дала ему миссис Барнс. Несмотря на многолетнее знакомство с семьей Барнсов, мама Баки всё ещё немного пугала его. Она была довольно величественной дамой. Даже дома она всегда была одета в нарядное платье и что-то из украшений, спину держала идеально прямо, а волосы носила уложенными в высокую прическу с огромным количеством лака.
Мистер Барнс редко бывал дома, но тоже был весьма представительным мужчиной: ни разу Стив не видел его одетым во что-то кроме идеально выглаженного дорогого костюма. Стив всегда недоумевал: как же у них получился такой сын, как Баки. Хотя, может, с возрастом и он остепенится. В глубине души, Стиву совсем не хотелось, чтобы Баки менялся. Он искренне любил друга таким, какой он есть и не представлял его солидным работающим мужчиной, содержащим большую крепкую семью. Ведь тогда зачем ему будет нужен он, Стив?
У Стива еще остались наброски обнаженного Баки, совсем недавно он разглядывал их, чтобы понять, правильно ли падает тень и, возможно, добавить немного штриховки.
Он смотрел на плавные линии рисунка, очертания фигуры, сулящие их обладателю вырасти в статного, крепкого парня… и завидовал.
Это было так чертовски неправильно — завидовать Баки, пусть даже в таких мелочах. Ведь Баки — его единственный и самый лучший друг. Конечно, это была не та зависть, которая заставляет вас ненавидеть или желать зла — необидчивый по натуре, Стив даже завидовал как-то по-доброму. Просто, когда ты тощий, нескладный и низкий, ты сам не замечаешь, как начинаешь стыдиться себя, своего тела. Стив знал, что несмотря на невзрачную внешность, у него есть свои убеждения и четкие моральные ориентиры.
Только вот чего они стоят в глазах окружающих, пока он такой. Все, что мог сделать Роджерс, — это верить.
Верить — и в очередной раз пытаться доказать окружающим, что несмотря на его не внушающий уважения вид, его слова стоят того, чтобы к ним прислушаться.
Верить — и снова получать привычную порцию тумаков и затрещин.
Иногда ему малодушно хотелось сдаться. Перестать высовываться. Сидеть в своем углу и не пытаться изменить мир, но что-то внутри него продолжало надеяться, что, может, однажды, его вера всё же кому-нибудь пригодится.
Именно такие, довольно невеселые, размышления занимали мозг Стива, когда мама открыла ему дверь их квартирки. Увидев его лицо, она всплеснула руками и сразу побежала в комнату за дежурной аптечкой.
Стиву было стыдно. Он не хотел огорчать мать. Он знал, что она много работала ради него, что он должен быть ей опорой и защитой. И он старался изо всех сил, но получалось из рук вон плохо.
— Ох, Стиви. Когда же ты запомнишь, что иногда лучше просто промолчать.
— Я не могу, мам. Прости.
— Ты весь в своего отца. Джо, правда, мог пятерых один раскидать, но характером ты в него — это точно.
Это была чистая правда. Отец Стива — Джозеф Роджерс — был высоким и крупным мужчиной. В черные дни этот факт казался Стиву злой насмешкой судьбы. Пойди он внешностью в отца, а не в мать. Или хотя бы характером в мать, а не в отца — и его жизнь была бы значительно проще.
Осторожно убрав от его лица салфетку, мама внимательно осмотрела ранку и довольно хмыкнула.
— Все в порядке, милый. Но постарайся в следующий раз быть осторожней, хорошо?
Стив кивнул, хотя знал, что не в его силах прекратить попытки.
Может быть, однажды он сдастся и покорится судьбе, но пока он еще не готов.
Он перевел взгляд на маму, которая выглядела удивительно сосредоточенной, разглядывая салфетку, которую ему дала миссис Барнс. Роджерс удивился: крови там было буквально пару пятнышек, что за странное внимание?
— Стивен, откуда это у тебя? — Голос матери почему-то звучал напряженно.
— Мне дала мама Баки. — Стив недоумённо пожал плечами. — Что-то не так?
— Я надеюсь, что нет, но ситуация получается неприятная. Это салфетка, которую я вышила и отдала Джеймсу, чтобы он продал ее через свою мать. Он уже принес мне за нее деньги. И вот я вижу ее у тебя.
— Ты продаешь свои салфетки? Через Баки?! Почему ты мне ничего не сказала?!
— Стивен Роджерс, не повышай голос на мать! Я не обязана перед тобой отчитываться. К тому же, возможно она просто оставила одну себе. Не бери в голову.
Стив хотел продолжить этот разговор, но по лицу матери понял, что сейчас это не лучшая идея.
Его изнутри жгла обида на Баки. Он же был его лучшим другом. Они рассказывали друг другу почти все! Быть не может, чтобы Баки забыл рассказать о таком.
Всю ночь внутри Стива боролись обида и мрачная решимость узнать все самому, поэтому на следующий день он решил сначала зайти к миссис Барнс и расспросить ее обо всем поподробней. Логичнее, конечно, было бы спросить самого Баки, но Стив все еще был зол на него за всю эту скрытность, которая так не вязалась в его представлении с образом друга.
Итак, полный решимости выяснить, что там за историю скрывали от него так тщательно, в полдень следующего дня он стучал в дверь дома Баки. Открыла ему миссис Барнс, которая выглядела несколько удивленной, увидев Стива на пороге в такое странное время, но все же, после секундного замешательства, жестом пригласила его войти.
Пока Стив шел по коридору, он уже несколько растерял свою лихую уверенность и в комнату зашел, чувствуя, что это будет очень неловкий разговор. И даже неизвестно, для кого в большей степени.
— Миссис Барнс. Я просто проходил мимо и принес вам салфетку назад.
— О, спасибо, Стивен, но ты можешь оставить ее себе. У меня этого добра навалом.
Желудок Стива, казалось, ухнул в пустоту.
— Не знал, что вы вышиваете. — Роджерс попытался улыбнуться, но вышла какая-то невнятная гримаса. Судя по лицу миссис Барнс, она все меньше понимала его поведение
— Я не вышиваю — бесполезное занятие. Это Баки подарила какая-то очередная из его девочек.
Стив чувствовал себя участником нелепого спектакля. Этого просто не могло происходить на самом деле. Он вежливо кивает миссис Барнс и, кажется, даже прощается, а после заходит за угол дома и прислоняется к стене — ему надо успокоиться, прийти в себя и обдумать ситуацию.
Ему нужно поговорить с Баки. Он хочет верить, то все это — глупое недоразумение.
Он хочет. Но не верит.
Он стоял так, на углу, прислонившись к стене и бездумно глядя в небо, кажется, долгое время. Потому что из задумчивости его вывело осторожное прикосновение к плечу и произнесенное на ухо до боли знакомым голосом: «Стив, все в порядке?».
Барнс выглядел как всегда: ладный, чертовски самоуверенный молодой щеголь. Удушающая обида захлестнула Роджерса.
— Ты солгал мне, Баки. Я думал, мы друзья.

***

Домой Баки возвращался в приподнятом настроении: сегодня из очередной затяжной командировки должен был вернуться отец. Из-за его работы они так редко виделись, что, когда тот приезжал, в доме начинало витать неуловимое ощущение праздника. Уже почти дойдя до двери, Барнс заметил на углу своего дома знакомую белобрысую фигурку, странно застывшую с запрокинутой к небу головой.
Джеймс ускорился. Чем ближе он подходил, тем сильнее росло беспокойство: Стив казалось, даже не дышал. Пришлось даже слегка встряхнуть его, чтобы привести в чувство.
— Стив, все в порядке?
Когда Роджерс поднял на него глаза, в них было столько гнева, что Баки даже опешил немного.
— Ты солгал мне, Баки. Я думал мы друзья.
Это был один из тех редких случаев, когда тщательно взращиваемое красноречие Барнса безнадежно ему отказывало. Он стоял напротив разъяренного Стива и не мог вымолвить ни слова. Мысли в голове метались, словно стая перепуганных воробьев, но язык будто прилип к небу.
— Не молчи, черт тебя подери! Скажи уже что-нибудь! — Роджерс сорвался на крик, его лицо пошло некрасивыми красными пятнами.
В голове Баки мгновенно наступила полная тишина. Если до этого там царил хаос, то сейчас всё, что он ощущал — это пустота, которую медленно, но верно наполнял ужас.
— Я просто хотел тебе помочь. У тебя же были проблемы. Я должен был тебе помочь. — Его голос звучал до странного тихо и бесцветно, словно он повторял заученный текст, не вникая в смысл сказанного.
— Господи, я чувствую себя таким идиотом! — Стив больше не кричал, но его губы были плотно сжаты, так, что Баки даже отвлеченно удивился — как это он еще умудряется говорить, —, а руки он крепко сжимал в кулаки.
— Я знаю, что ты бы не взял у меня денег. Прости. Пожалуйста, прости. Я не должен был так поступать, но, клянусь, я действительно только хотел тебе помочь!
Джеймс знал, что сейчас самое время чувствовать себя виноватым, но не мог. В глубине души он все еще считал, что поступил правильно. Он не хотел расстраивать Стива, но даже если бы ему дали еще один шанс, он поступил бы точно так же, разве что продумал бы план получше. Убедился бы, что Стив никогда ни о чем не узнает.
— Да, я бы не взял денег. Баки, ты, возможно, лучший друг, чем я заслуживаю. И я понимаю, что ты хотел мне помочь, но не надо. Не надо этого делать. Это моя жизнь и я сам способен о себе позаботиться.
Роджерс смотрел ему прямо в глаза, он, казалось, был весь наполнен раздражением и уверенностью.
У Баки перехватило дыхание. Ему хотелось кричать, ему хотелось разбить кому-нибудь лицо, потому что его Стив нуждается в нем. Потому что он должен был заботиться о Стиве.
«Ты не можешь такого говорить. Ты не можешь. Я нужен тебе. Нужен!»
— Стив, я…- голос Барнса сорвался. Он хотел сказать так многое, но ничего из того, что он мог бы сказать, не должно быть произнесено вслух. Никогда.
— Я понимаю, Баки. Просто…я думаю, нам не стоит в ближайшие несколько дней видеться. Мне нужно время, чтобы остыть.
И он уходит. Баки до боли в глазах зачем-то всматривается в его узкую спину. Он совсем не моргает, из глаз текут слезы, но он осознает это только когда чувствует влагу на щеках. Его не то сжимает в точку, как сверхновую, не то разрывает на части от эмоций. Еще ни одна драка, ни одно событие в его жизни не делало его таким наполненным энергией и слабым одновременно.
Не выдержав, Баки срывается и с бешеным рыком начинает со всей силы молотить кулаками по стене, на него испуганно косятся прохожие, его костяшки сбиты и кровоточат, фаланги пальцев опухли, но остановиться он сейчас не может.
Он не останавливается, пока сил совсем не остается, а его руки не начинают выглядеть как кровавое месиво. Как ни странно, знакомая боль заставляет его чувствовать себя лучше. На его лице застыла упрямая решимость.
«Я нужен тебе. Ты не сможешь мне помешать. В следующий раз ты не узнаешь».
Весь вечер отец с матерью кидают неодобрительные взгляды на его разбитые руки и задают ненужные вопросы.
Баки пытается отшучиваться, но получается действительно скверно. Мама весь вечер хлопочет над ним: сначала делает компресс, затем смазывает антисептиком, потом заживляющая мазь и бинты. Она выглядит по-настоящему обеспокоенной. Отец вздыхает, понимающе улыбается и подмигивает:
— Из-за девчонки?
Сын только криво ухмыляется в ответ.
Лежа в своей кровати и мучаясь от бессонницы, Баки раз за разом прокручивает сегодняшние события. Он зол. Он чувствует себя так, словно его отвергли. Вся эта гремучая смесь из запретных, непонятных, но таких сокровенных эмоций и желаний бурлит в его крови. И сегодня он абсолютно точно собирается позволить им взорваться. Барнс запускает руку под одеяло и крепко зажмуривает глаза.
Он представляет Стива. Обнаженного Стива. Такого трогательного с этими своими тонкими выступающими косточками, бледной кожей и почти полным отсутствием волос на теле.
«Гладкий» мелькает в его голове. «Какой он, должно быть, гладкий. И мягкий».
Баки полностью возбужден, но ласкает себя неторопливо, он уже целиком и полностью отдался темной стороне своей натуры, и он уверен, что будет жалеть об этом до конца своих дней.
Поэтому, сейчас он собирается наслаждаться моментом. Теперь, в свою фантазию, к зрению он добавляет осязание. Его руки касаются кожи Стива. Гладят тонкую шею, нежно касаются ушка.
Баки больше не может сдерживаться. Он начинает двигать рукой грубее, он тяжело дышит, разметавшись на кровати.
Теперь он представляет, как встает за спиной у Стива, как нависает над ним, тонким и беззащитным, словно хищный зверь. Кладет свои руки ему на грудь, совсем плоскую, под его пальцами можно пересчитать все ребра, а тоненькую талию, если постараться, можно обхватить двумя руками. Он наклоняется и целует затылок, там, где начинаются волосы, кожа мягкая и пахнет Стивом. Он уже на грани, он почти может уловить тот самый запах…
Но кончает в этот самый момент.
Баки даже не успевает толком осознать, что натворил, как его затягивает в царство Морфея.
Этой ночью он спит как никогда глубоко и спокойно.
Часть 3
В последнее время Стива немного беспокоило здоровье матери: она кашляла и, кажется, даже похудела. Правда, на все его вопросы о самочувствии она небрежно махала рукой и заявляла, что это обычная простуда. В конце концов, на один из его очередных вопросов она взорвалась и довольно жестко выговорила ему, что это она здесь проработала всю свою жизнь в медицине и если она говорит, что это простуда, значит это простуда. Стив даже немного обиделся. Последние пару недель мать довольно нервно реагировала на любые вопросы и возражения. Потом, правда, приходила извиняться, иногда даже со слезами на глазах.
Стив думает, что он никогда не поймет женщин.
Еще он злится на Баки. И на себя. Потому что все равно скучает по нему. Роджерс понимает мотивы друга, но это делает ситуацию еще хуже в его глазах. Он чувствует себя оскорбленным, как будто Барнс не принимает его всерьез, словно он малый ребенок. Они ведь одногодки и Стив тоже мужчина. Парень, по крайней мере. Может, он и не такой высокий и мускулистый, как его сверстники, но, по его мнению, не это главное в мужчине.
Он несет ответственность за себя и свою семью. Он, а не Баки.
В этот раз, его самолюбие действительно сильно пострадало. С другой стороны, Баки все еще его лучший друг, так что Стив знает, что все равно простит его. Уже простил. Просто его гордости нужно еще немного времени, чтобы подлатать дыры, поэтому он старается пореже пересекаться с другом, постоянно оправдывая себя то учебой, то домашними делами.
На самом же деле, парню его возраста в одиночестве особо-то нечем заняться. Наверное, по этой причине он и начинает чаще ходить в кино. Его увлекает мир, полный, хоть и ненастоящих, но — героев. Где каждый имеет возможность совершить подвиг, где в людях ценятся, в первую очередь, внутренние качества, а не внешность.
Все его любимые фильмы — про войну. Как раз в это время в кино идет «Сержант Йорк». Стив ходил на этот фильм не меньше десятка раз. И, если бы у него было достаточно денег, он поселился бы в кинотеатре. Потому что для него это не просто фильм, а Элвин Йорк не какой-нибудь очередной картонный герой. Он — его кумир. Мужественный и стойкий, но ценящий жизнь и не желающий ее отнимать. Отнюдь не современный охотник за богатством или славой.
Он — настоящий герой.
В очередной раз, бредя домой из кино, Стив думает, что, может быть, он закончит художественную школу, и тоже пойдет на войну, будет защищать жизни и спасать людей.
Эта мысль ужасно нравится ему. Она кажется правильной. А Стив становится невероятно упертым, когда дело касается того, что он считает правильным. Мама всегда шутит по этому поводу: мол, это его ирландская кровь играет.
Домой он практически прокрадывается, чтобы не потревожить маму, которая должна уже спать. Но, снимая пиджак и ботинки в коридоре, он слышит глухой надсадный кашель из родительской спальни. Сказать, что Стиву не нравится этот звук, значит не сказать ничего. Он решает, что ему, конечно, может и влететь за то, что он снова лезет не в свое дело, но маме определенно нужно в больницу. И это одна из тех вещей, которые не подлежат обсуждению. Если она снова заупрямится, он потащит ее туда силой. Ну, или хотя бы попытается. Стив тихонечко приоткрывает дверь.
— Мам.- Зовет он несколько несмело, боясь, что она может уже спать.
Однако миссис Роджерс не спит. Она лежит на кровати, волосы растрепаны, а лицо кажется заплаканным. Стив мгновенно оказывается возле нее. Теперь он настроен по-настоящему решительно.
— Мам, что случилось? Тебе плохо? Нужно в больницу?
Женщина поднимает на него покрасневшие глаза, и Стив мысленно ужасается: его мать выглядит просто кошмарно: щеки ввалились, волосы тусклыми ржаво-пепельными прядями обрамляют посеревшее лицо. Он задает себе только один вопрос: «Почему я не заметил раньше?».
— Стиви. Я не думаю, что мне помогут в больнице. Я все надеялась, что это простуда, а оказалось, что нет. Ты меня прости. — Голос миссис Роджерс теперь похож на ее волосы — тусклый и посеревший. Стиву не нравится все это. Ему это очень-очень-очень не нравится. А еще ему чертовски страшно. От волнения сразу начинают потеть ладони, а голос слегка дрожит, когда он начинает говорить:
— Что ты имеешь в виду?
Вместо ответа она достает из-под подушки платок, тот весь заляпан пятнами крови. Стив смотрит на него, но видит только какое-то светлое пятно с темными разводами, в голове все плывет, ему не хочется больше думать и понимать. Но он должен сейчас собраться. Он должен вести себя как взрослый. Если не он, то кто поддержит маму? Наверняка, все можно решить. Они придумают что-нибудь, он обязательно что-нибудь придумает. Вдохнув, он решительным рывком берет платок в руки, ему дурно. Кровь стучит в ушах.
— Это чахотка, да?
— Да. — Мать осторожно кивает и, почему-то, выглядит очень виноватой.
— И давно?
— Наверное, с месяц. Я думала простуда, но позавчера пошла кровь. К нам привозили ребят из Европы, там были и больные. Видимо, заразилась.
Господи, это так несправедливо. Почему из всех людей это должна быть именно его мама. Внезапно, он чувствует прилив злости. Война сеяла разрушения в Европе, а потом еще и принесла смерть сюда.
Но куда больше войны Стив винит себя. За то, что не заметил сразу, за то, что был слишком занят собой и упустил момент. Как! Как он мог?! Так эгоистично не замечать, ведь сейчас он вспоминает — и вот оно, все на виду! Нервозность, ухудшение самочувствия, постоянная усталость — все как на ладони!
— Ты ведь ляжешь в больницу?
Мама берет его за руку, сажает рядом с собой на кровать и осторожно поглаживает по спине.
— Конечно. Стиви, так иногда случается. Никто не вечен.
Роджерс упрямо мотает головой.
— Не говори так, ты же не умрешь. Ты же… Тебя смогут вылечить. Ты же рассказывала о случаях выздоровления!
Миссис Роджерс печально улыбается и крепко прижимает Стива к себе.
Он не дурак, он все понимает. Она и не думает бороться. Она собирается умереть и не дать ему ей помочь.
Зажмурившись от ужаса, он клянется себе, что ни за что не допустит этого.
На следующий день ее кладут в больницу. Стив ходит к ней каждый день и сидит по несколько часов, пока его не выпроваживает за дверь старшая медсестра. Сначала ему было почти физически больно просто сидеть у ее постели. Ему казалось, что время проходит зря, что он должен немедленно начать что-то делать. Но как он может вылечить мать от почти неизлечимой болезни, когда даже самые уважаемые врачи только разводят руками и советуют не тревожить больную и надеяться на лучшее? Он искал лучшие лекарства, но всегда натыкался на напоминание о своей финансовой несостоятельности. Порывался ехать в столицу, но до дрожи боялся оставить маму одну хоть на минуту.Пожалуй, никогда еще Стив не чувствовал себя таким ничтожным и бесполезным. По ночам, он в отчаянии грезил, как ограбит банк или выиграет в лотерею. Как случайно столкнется на улице с великим врачом, способным победить болезнь.
В одну минуту он готов был сделать и отдать что угодно ради ее выздоровления, в следующую — в отчаянии понимал, что, даже пожертвуй он собственной жизнью — этого не хватит.
Время от времени в больницу приходил Баки. Он приносил цветы и потерянно стоял у дверей, неловко переминаясь с ноги на ногу и не зная, что сказать.
В такие дни он оставался ночевать у Стива: они спали на одной кровати, точнее, молча лежали рядом и до рези в глазах пялились в темноту, пока кто-нибудь из них не засыпал первым. По утрам Баки, обычно, вставал раньше, готовил завтрак, который в его исполнении выглядел, как два подгоревших тоста и слегка недожаренная яичница, оставлял его на столе и в тишине уходил.
Так прошло ровно семнадцать дней. Две с половиной недели постоянного напряженного ожидания, бессилия и безумной злости на себя. Стив сжат, как пружина. Он с внутренней дрожью, где-то глубоко в душе, предчувствует, что скоро всё закончится. Он ждет, сам не зная, чего.
Ждет и боится.
Мучительное бездействие сводит его с ума. Болезнь сжирает его мать прямо на его глазах и все, что он может сделать, это смотреть.
На восемнадцатый день Стива не впускают в палату.
Врач объясняет, что ситуация ухудшилась и отныне все посещения запрещены.
Стив не спорит, но чувствует, что физически не сможет уйти домой. Он проводит в больничном коридоре все время, которое привык тратить на посещение. Все семь с половиной часов.
На следующий день ситуация не меняется.
На третий он уже привычно садится на узкую белую скамью в коридоре и не отрываясь, как завороженный, смотрит на закрытую белую дверь палаты.
Врачи косятся на него, как на умалишенного. Ему давно уже все равно. Он знает, что чуда ждать бессмысленно, но не может запретить себе надеяться.
Сейчас, надежда — это все, что у него осталось.
Вечером двадцать второго дня в больницу за ним приходит Баки. И, почти насильно, выводит на улицу.
— Пойдем ко мне, тебе нужно отдохнуть. — Его голос звучит напряженно и обеспокоенно. Только плевать сейчас Стив хотел на его беспокойство. Его буквально прорывает.
— Какое, к черту, отдохнуть?! Мне сейчас нужно быть с ней, Бак! Я все пропустил! Ты понимаешь? Понимаешь ты, черт побери, или нет?! Ты хоть знаешь, почему это случилось? Да потому что я дерьмовый сын! Вот почему!! — Стив даже самому себе кажется жалким, и потому еще более отвратительным. Голос срывается уже на второй фразе, и к концу тирады собственный крик кажется ему слабым хрипом.
Баки кажется, что это больше похоже на рыдание.
— Эй. Прекрати это. Откуда ты мог знать. Это не твоя вина. Так просто случилось…
Стив смеется или плачет. Сейчас он и сам не мог бы сказать, что с ним происходит. Отчаяния и боли так много, что он чувствует себя как сверхновая — как будто вся Галактика, обрушиваясь, сжимает его в точку, и одновременно взрывает изнутри.
Должно быть, он выглядит по-настоящему безумным.
— А чья это вина, а? — Он со свистом втягивает воздух и переходит на горячечный шепот. — Месяц, Баки. У меня был хренов месяц, чтобы заметить. А что сделал я? Ничего.
Баки хватает Стива за плечи и встряхивает.
— Прекрати эту истерику! Господи, да ты просто невменяем сейчас. Это не твоя вина, слышишь? Не твоя!
Роджерс хватается за лацканы на пиджаке Барнса. Он ниже, но сейчас в его глазах столько ярости, что физические характеристики словно бы отходят на второй план.
— Ты — хренов лощеный маменькин сынок — не будешь мне рассказывать, что я должен делать, а что нет!
Они стоят лицом к лицу. Опешивший от такого напора Джеймс часто моргает и, почему-то, кажется, не может двинуться с места — так сильно поразило его поведение друга. Стив считает про себя до трех, немного успокаивается, и отпускает лацканы его пиджака, отворачиваясь.
— Я возвращаюсь. — Это простая констатация факта.
Однако, Стив, стоя спиной к другу, не может видеть, как тот опасно сузил глаза, в которых отчетливо читается сосредоточенная, решительная злость.
Он, не церемонясь, бьет Стива под коленку, и когда тот ожидаемо приседает, ловит его в захват. Баки держит крепко, слегка надавливая сгибом локтя на горло — ощутимо, но без фанатизма. Он говорит тихо, но Стив и так его прекрасно слышит — расстояния между ними нет никакого.
— Слушай меня внимательно и запоминай. Ты сейчас же прекратишь эту бабскую истерику, а я сделаю вид, что ничего не слышал и не видел. А потом мы пойдем ко мне. Ты поешь, поспишь, а завтра, когда придешь в себя, ты сможешь пойти в больницу. И если я еще хоть раз услышу всю эту чушь про вину, я не посмотрю, что ты мой друг и отделаю тебя так, чтобы ты раз и навсегда запомнил, что я тебе говорю. Ты все понял?
Стив уступает, соглашаясь с Баки. Он расслабляется в его руках и Джеймс, осторожно, словно нехотя выпускает его из захвата, обеспокоенно заглядывая в глаза. Роджерс прокашливается и кивает в знак того, что все в порядке.
До дома Барнсов они идут в тишине, но напряжение заметно спало.
Следующим утром Стив и правда чувствует себя лучше. День, кажется, предвещает быть хорошим. Он прощается с Барнсами, неуверенно улыбаясь, и даже робко надеется, что, может, сегодня его пустят увидеться с мамой.
Когда дежурная сестра видит его у стойки, она меняется в лице.
Почему-то ему это очень не нравится. В груди становится пусто и холодно. Он садится на предложенный стул в коридоре и, почти автоматически, смотрит в одну точку на противоположной стене, не отводя взгляда и почти не моргая от ужаса.
Через пять минут выходит лечащий врач. Он присаживается рядом со Стивом и начинает похлопывать его по плечу. У него усталый, слегка дребезжащий голос и Роджерсу хочется сбросить его руку с себя, но он этого не делает, помня о хорошем воспитании.
— Я очень сочувствую, молодой человек, но ваша мать скончалась семь часов назад, после тяжелого приступа. — Стив поднимает на врача пустой, тяжелый взгляд, он до боли пристально вглядывается в лицо доктора, мечтая найти признаки лжи. И встречает уверенно-сочувствующий взгляд бледно-голубых глаз. Не лжет.
Стив каменеет. Внезапно, пространство вокруг действительно начинает превращаться в безвоздушное.
— Отведите меня к ней. — Сипит Стив на последнем вдохе и врач убирает руку с его плеча.
— У нас вообще-то так не положено.
— Отведите меня. — Стив вцепляется в доктора мертвой хваткой, не отводя безумного взгляда от чертовой точки на стене. Помолчав минуту, врач соглашается.
В больничном морге пахнет лекарствами, немытыми телами и смертью. Роджерс думает, что умирать ужасно само по себе, но умирать здесь — ужасно вдвойне.
Его мать лежит на каталке, как измученная, восковая копия самой себя. Желтушное лицо с заострившимся носом и следы крови на руках. Видимо, поэтому его не пускали, — отстраненно думает какая-то чужая часть сознания Стива, — не хотели, чтобы он заразился?
Стив узнает, но не узнает ее. В ней не осталось ни мягкости волос, ни тонкого запаха лаванды, ни тихого дыхания. Он, почти физически, понимает, как она страдала все это время, пока его не было рядом. Что-то внутри него с треском ломается. Стив почти надеется, что это только ребра.
— Мама! — Звук получается почти животный — что-то среднее между хрипом и воем. Стив падает на колени. Его сердце пропускает больше ударов, чем делает, почему-то, он задыхается.
Астма.
Он ненавидит свое тело. Все, что от него требовалось сейчас — это функционировать. Дать ему время на скорбь. Но этот бесполезный кусок мяса снова предал его
На шум прибегает медсестра. Она с трудом поднимает его с пола и оттаскивает от тела матери.
Стива бьет неконтролируемая дрожь, по побелевшим до синевы щекам текут слезы, и он не может дышать: грудь невыносимо жжет изнутри, — не то жаром, не то холодом.
Он не знает и не хочет знать, что это: астма или горе.
Через пару минут приходит доктор. Смотрит понимающе — сочувственно, и, как кажется Стиву, слегка снисходительно. Если бы Стив не сидел, скрючившись на стуле, в попытке заставить свою хилую грудь пропустить хоть немного воздуха в легкие, он бы посоветовал доктору засунуть свою жалость себе в задницу.
Врач хмурится и достает шприц и ампулу с лекарством, потом жестом просит Стива вытянуть руку. Роджерсу все это не нравится, но руку он послушно подставляет. Ему что-то вкалывают. Доктор отзывает сестру в сторону. Они тихо переговариваются, она кивает, время от времени поглядывая на Стива.
Из него словно выпустили весь воздух: еще минуту назад он готов был крушить стены, а сейчас не сможет и мизинцем пошевелить.
Поэтому, когда его выводят в коридор, он почти не сопротивляется, только раз позволив себе оглянуться. Один последний раз.
Следующие двадцать минут он сидит и смотрит на больничные стены, покрытые местами бледно-зеленой, давно облезшей краской. В его груди — гигантская дыра, куда провалились все его эмоции. Он остался совершенно обессиленным, ненужным старым хламом.
Чей-то безэмоциональный голос в его голове на разные лады произносит: «Умерла. Умерла. Умерла. У-мер-ла. Умерла». Стив знает, что этот дурацкий голос — в его голове, так как слышит его, несмотря на звон в ушах. Вскоре, значение слова стирается и остается лишь хаотический набор звуков. Он не смог бы выразить того, что случилось, даже если бы звуков было не шесть, а миллион.
Какое-то время спустя, к нему кто-то подходит и спрашивает, не нужно ли позвонить родственникам. Стив отрицательно качает головой, встает и медленно уходит, с трудом передвигая налитыми свинцом конечностями.
***
Он не может сказать точно, стучал ли он в дверь. И он не может сказать точно, не наплевать ли ему. Он даже не может сказать точно, что именно он здесь делает.
Через пару минут дверь распахивается, и он почти смотрит на Баки в его новом синем костюме. Почти — потому что даже если он и смотрит, то определенно не видит.
— Что такое, Стив? — Ему кажется, что голос Баки звучит немного глухо. Это, должно быть, простуда. Или беспокойство. Или ему действительно кажется.
На самом деле, Стиву все равно.
— Мама умерла.
Баки теряется. Он совершенно сбит с толку и не уверен, чего ждет от него Стив. За секунду в голове проносятся все приличествующие такой ситуации фразы. Они настолько чудовищны в своей сухости, что Баки в отчаянии просто бросается вперед и крепко прижимает друга к себе. Того словно прорывает: он вцепляется руками в пиджак Баки и прячет лицо у него на груди, не то рыдая, не то горько подвывая.
Они стоят так еще долго: пока солнце не начинает садиться; пока к ним не выходит миссис Барнс, взглядом приглашая зайти внутрь; пока они не делают неуклюжий первый шаг внутрь дома.
Баки не отпускает Стива ни на секунду. Он сажает его на диван и впихивает в руки чашку с чаем, а потом молча сидит рядом и мрачно смотрит, как Стив, всхлипывая, пытается сделать глоток. После, отняв у него недопитый чай, опять прижимает к себе. Стив больше не может плакать, но и отстраниться не пытается. Миссис Барнс тихо выходит из комнаты.
Часть 4
Баки постоянно на взводе все время, пока миссис Роджерс в больнице. Он приходит навестить ее несколько раз, но он совершенно не знает, чем ей помочь. Ей или Стиву, который походит на призрака. Баки старается проводить с ним всё своё свободное время. Правда, складывается ощущение, что Стив этого не замечает.
Он вообще едва ли сейчас что-то замечает. Даже когда они разговаривают, его взгляд направлен куда-то поверх плеча Баки.
Когда они не вместе, у Барнса перед глазами стоит бледное осунувшееся лицо Стива с крепко сжатыми губами, его широко распахнутые невидящие глаза и тревожная морщинка между насупленных бровей.
Иногда он ночует у Стива. Эти тоскливые вечера в опустошенной горем квартире Роджерсов проходят в почти кладбищенской тишине. Баки хочется заорать и разбить что-нибудь просто чтобы вытащить Стива из… Джеймс не знает, где тот находится, но что не рядом с ним — это точно.
А еще он стыдится себя, когда тайком прижимается к, даже во сне убитому горем, Стиву, и чувствует себя отчаянно счастливым благодаря этим украденным прикосновениям. Позволяет себе вдыхать его запах, чувствовать под руками голую кожу. Угрызения совести, беспокойство и вожделение в такие ночи сплетаются в тугой ком где-то в животе, и заснуть совершенно невозможно. Да и не хочется. Потому что, несмотря ни на что, он наслаждается каждой секундой этой горькой близости.
Стив никогда до этого не был таким открытым, таким уязвимым и таким нуждающимся в нем. И никогда до этого он не был таким далеким и отстраненным. Словно моллюск, оставшийся без раковины — почти распятый в своей беззащитности. И в то же время холодный и недосягаемый, как самые дальние звезды.
Наслаждаться чьей-то беспомощностью, тем более собственного лучшего друга, неправильно. Но Баки убеждает себя, что он всего лишь хочет помочь, и никогда ни одна его грязная мысль не просочится в реальность. Никогда.
А потом случается эта стычка. Он думает, что понимает Стива. Если бы это его мама умирала, он бы, наверное, просто тихонько выл в уголке. Его злит, что Стив взваливает на себя вину за что-то подобное. Как он может отвечать за чье-то здоровье? Он ведь не Бог.
Несмотря на злость, держать Стива в своих руках и смотреть в его глаза, полные гнева, это было… Черт, да у него до сих пор дух от этого захватывает. А ведь Баки казалось, что хуже быть уже не может. Что он скатился на самое дно и даже одними своими отвратительными мыслишками пачкает светлый образ лучшего друга. Но он, очевидно, недооценивал уровень собственной испорченности.
В последнее время, Баки часто предается воспоминаниям. Пытается найти момент, когда все пошло не так. Роджерс всегда был малым с норовом. Именно поэтому, сначала он Джеймсу категорически не понравился. Эдакий мозгляк, воображающий о себе невесть что. Потом — стало интересно. Почему мелкий не может просто промолчать? Это же элементарное правило выживания в современном мире: не можешь ответить за свои слова в драке — так не ввязывайся в нее!
Именно тогда Барнс начинает подозревать за этим нежеланием сдаваться, даже ради чувства самосохранения, что-то большее, чем банальное упрямство. Хотя, как выяснилось позже, по части упёртости Стив может дать сто очков форы любому барану. За интересом пришло любопытство, потом, как-то сам собой, завязался первый разговор. Они начали общаться. Стив оказался забавным. Серьезно, он так шутит временами — живот можно надорвать, и он умный и смелый. Теперь, спустя столько времени после их знакомства, Баки думает, что нужно много смелости, чтобы ввязаться в драку, в которой заведомо проиграешь.
Сколько бы ни напрягал память, Джеймс не может определить момент, когда все это стало чем-то большим, чем дружба. Просто однажды он понимает, что все, что он делает, он делает с мыслью о Стиве. А еще позже стали бросаться в глаза раньше незначительные, а теперь такие важные мелочи, вроде бледных тонких пальцев с маленькими ноготками или трогательно торчащих позвонков на голой спине или того, как забавно у Стива на солнце просвечивают уши. И дело было даже не в самих этих деталях, дело было в том, что всё это богатство принадлежит Стиву. Ни у одной девчонки Баки не стал бы терпеть такую худобу, но Стив ведь не девчонка и даже худоба у него какая-то особенная. Она настолько не сочетается с его сильным характером и от того почему-то становится еще ценнее для Барнса. В общем и целом, по мнению самого Джеймса, он категорически свихнулся. Сбрендил. Слетел с катушек.
И, похоже, он продолжает сходить с ума.
Часть 5
Миссис Барнс взяла на себя все организационные хлопоты по проведению похорон. А Баки даже на пару дней отпросился с работы, чтобы не оставлять Стива одного.
Проводить миссис Роджерс в последний путь пришло не так много людей, в основном коллеги и несколько соседей. Церемония тоже была скромной. Все это время Стив провел как в тумане: он кому-то кивал, ему жали руку и постоянно что-то говорили. Все это было будто одно смазанное пятно. А он стоял и смотрел, как задвигают крышку гроба, как опускают его в землю, как засыпают землей. И не чувствовал ничего, только пустоту и неверие. Все закончилось как-то очень быстро.
Вот уже все расходятся. Баки подходит к нему и приглашает к себе. Но Стиву сейчас важнее побыть одному, поэтому он отказывается. По лицу видно, что Барнс надумал протестовать, но Стив одаривает его таким взглядом, что возражения так и остаются невысказанными.
***
Даже сейчас, стоя на похоронах миссис Роджерс, он глядит на его прямую спину и сухие, воспаленные глаза и чувствует непреодолимое желание обнять Стива. Хочет обнять не просто как друга, хочет обнять как кого-то особенного, дать ему понять, что он будет рядом, что бы не случилось.
Похороны длятся, длятся и длятся: сначала заунывная проповедь священника, потом прощание, затем гроб медленно опускают. Джеймсу хочется увести Стива отсюда. Тот достаточно натерпелся, он не обязан теперь пожимать руки всем этим людям и выслушивать дежурные фразы. Но тут все, наконец, заканчивается. Могила закопана, все высказали свои соболезнования и расходятся по домам. И только Роджерс стоит и бездумно смотрит на памятник.
Баки подходит к нему и бережно приобнимает за плечи.
— Может, пойдем сегодня ко мне?
Стив поворачивается к нему и отрицательно качает головой. Но Барнс не собирается сдаваться — у него в запасе тысяча разумных доводов, которые заставят Стива принять предложения, однако, встретившись взглядом со Стивом, Баки не может привести ни одного. Он обходится дружеским похлопыванием по плечу.
— Хорошо, я зайду завтра.
Здесь, среди могил, Стив кажется таким чужим. Но у него есть право на скорбь, Джеймс не может отбирать его. Поэтому он тяжело вздыхает и все-таки направляется домой. Сердце, кажется, дерут когтями не кошки, а бенгальские тигры, но он молча стискивает зубы и, уходя, запрещает себе оборачиваться.
***
Дом встречает Стива давящей мертвой тишиной. Он идет на кухню, ставит чайник и включает радио. Приготовление ромашкового чая настолько привычная процедура, что сейчас Стив двигается почти по инерции: насыпать заварки, достать чашки, блюдца, вытащить из буфета печенье. И только когда все сделано, он осознает, что на столе стоит два прибора. Он понимает, что нужно просто убрать один комплект, но сделать этого не может. Он садится к столу и смотрит, как чай медленно остывает.
Эту странную ситуацию прерывает громкий звонок в дверь. Роджерс хмурится, ему сейчас не хочется видеть Баки. Но в дверь продолжают звонить, и он идет открывать. На пороге, однако, стоит не Барнс, а соседка миссис Филипс. Она держит в руках яблочный пирог.
— Здравствуй, Стивен. Я знаю, что сейчас, возможно, не лучшее время для дружеских бесед, просто я испекла слишком большой пирог и подумала, что возможно, ты не откажешься от кусочка.
Стив недоуменно смотрит то на пирог, то на миссис Филипс. Первый его порыв — закрыть дверь. Сегодня ему, пожалуй, достаточно общения с воспоминаниями. Но затем перед глазами встает полутемная кухня, давящая тишина, которую не может заглушить даже радио и две чашки остывшего чая. И открывает дверь шире.
— Проходите, выпьем чаю.
***
Чай, правда, приходится заваривать еще раз.
Разговор упорно не клеится. Говорит, в основном, миссис Филипс. Стив иногда односложно отвечает или молча кивает. В основном, он жует. Что-то в этой ситуации кажется до боли неправильным: его мама только что умерла, а он сидит на кухне и пьет чай с яблочным пирогом. Словно ничего не поменялось. Будто ничего не происходило. Внезапно Стив осознает, что он слишком глубоко задумался: пирог давно съеден, на кухне тихо, а миссис Филипс пристально смотрит на него.
— Простите… Просто все это очень странно. — Он неуютно поводит плечами, отводя взгляд. Затем хмурится, трет переносицу и по-стариковски горбит спину. Кажется, сил на объяснения совсем не осталось.
— Не извиняйся, я все понимаю. Но послушай старуху, жизнь не стоит на месте. Сначала тебе кажется, что все потеряно, мир никогда не будет прежним. Он и не будет. Но жизнь все равно продолжается. Сначала это будет казаться диким, но чем раньше ты поймешь, тем легче тебе будет. Поверь мне, я потеряла достаточно близких людей.
— Я не понимаю, что делать. Такое ощущение, что вокруг темный лес и непонятно, куда двигаться.
Стив не знает, почему он открывается перед практически незнакомым человеком, но теперь он действительно одинок. И из-за этой слабости кажется себе ужасно жалким.
— Да брось! Тебе нужно продолжить ходить на учебу, видеться с друзьями. Найти работу. Знаю, тебе сейчас и так тяжело, но теперь тебе придется самому себя содержать. Времени на скорбь у тебя почти нет.
Стив знал все это и сам, но думать сейчас не хотелось. Пожалуй, это была плохая идея — пригласить кого-то в гости сейчас. У него больше нет сил даже на поддержание беседы. Да и желания, откровенно говоря.
— Вам, наверное, пора идти, миссис Филипс.
— До свидания, Стивен. Заходи ко мне, развлечешь старушку беседой. Мой Гарри все время на работе в лавке, а одной не больно-то весело.
Роджерс кивает, потом провожает женщину и закрывает за ней дверь. Он чувствует себя чудовищно усталым, поэтому, несмотря на ранний еще час, он бредет в комнату, падает на мамину кровать и засыпает прямо в одежде. Ему не хочется просыпаться. По крайней мере, в этом столетии.
Проспать столетие не получается. Хотя теперь его существования не сильно отличается от сна. Целыми днями Стив сидит в мамином любимом кресле. Здесь он ощущает слабый запах ее туалетной воды. Ему хочется уткнуться носом в обивку и плакать, пока у него не кончатся слезы. Но все, на что у него хватает сил — наблюдать через полузакрытые веки как солнце проходит свой маршрут по небосклону, заставляя тени в комнате меняться, пока сумерки не сгущаются, и комната не погружается во тьму. Тогда Стив сидит в темноте и слушает тиканье часов.
По вечерам приходит Баки. Стиву не хочется признаваться, но он благодарен. Благодарен за то, что тот не делает жалостливое лицо. За то, что приходит каждый день, словно по расписанию, и приносит с собой свою самоуверенность, шум, жизнь.
Сначала они просто сидят рядом, иногда Баки готовит или приносит еду и заставляет его поесть. Потом он начинает уговаривать Стива выбраться из дома, предлагая, то танцы, то поход в кино, то двойное свидание. Приглашение на танцы Стива даже немного веселит - он, наверное, самый неуклюжий человек на свете. В свое время, он умудрился оттоптать ноги даже учившему его танцевать Баки. Кино тоже не вызывает у него желания выйти: смотреть на чужие выдуманные проблемы не так-то просто, когда у тебя своих полно. А двойное свидание – это, по мнению Стива, вообще пытка, впрочем, как и любая другая попытка взаимодействия с представительницами противоположного пола, правда общения с ними без Джеймса у него еще не случалось.
Девушкам он не нравится. Категорически. Иногда Стиву кажется, что если он останется последним мужчиной на земле, то человечество обречено на вымирание. Но, в конце концов, человек со всем смиряется — он просто научился не думать об этом. Если ты не переживаешь, то все проходит легче. Не так-то легко, конечно, не переживать, когда твой лучший друг так любвеобилен и разговорчив. И так любит делиться личным опытом.
Обычно, Стив старается смотреть на это под другим углом: вот Баки же не умеет рисовать, а он умеет, зато Баки умеет очаровывать девушек, а сам Стив – нет. Ну, подумаешь, у каждого свои таланты.
Сейчас же проблема в том, что Стива преследует чувство вины. Оно не дает забыть об утрате, душит, не позволяет ни на секунду забыть, что, если бы он был чуть лучше, чуть внимательнее, чуть…все могло бы быть совсем иначе.
С Баки он этими переживаниями не делится. Стив знает, что тот его не поймет. Джеймс другой, он не признает сослагательного наклонения и не думает дважды об уже принятых решениях.
Стиву просто нужно побыть наедине со своими мыслями. Нужно собраться. Поэтому, как только Баки снова заводит разговор о необходимости выходить из дома, Стив подхватывает тему и, посмеиваясь, выпроваживает его за дверь, желая удачи на танцах.Баки, успокоенный тем, что, кажется, сумел поднять другу настроение, уходит.
А Стив заваривает ромашковый чай, возвращается в комнату, выключает свет и снова садится в мамино кресло.
За окном шумит Бруклин. Этажом ниже ссорятся соседи. Сумерки говорят с ним голосом старых часов, висящих в соседней, теперь уже ненужной в этой семье, комнате.
Так проходит июнь.
***
В июле у Стива День Рождения. Но он бы не вспомнил про это, если бы не Джеймс, который приносит с собой целые пакеты еды, промасленные свертки и какие-то коробки. Он выглядит воодушевленным. Стиву не хочется праздновать, но он не может сказать об этом Баки, поэтому покорно позволяет увести себя на кухню, где тот уже поставил пирог и даже зажег на нем свечи.
— Задуешь сам, Стиви, или помочь? — В глазах друга пляшут бесенята. Стив, неожиданно для себя, ухмыляется в ответ.
— И не надейся. Это мой пирог и мои свечи! — Роджерс резко дует и бинго! Все до одной погасли.
— Ну, хоть торт-то попробовать ты мне дашь?
— Хм…не думаю.
— Ах ты! — Баки пытается схватить Стива за шею, но тот ожидает этого и ловко уворачивается, а потом со смехом отбегает в другой конец кухни. Джеймс выглядит наигранно оскорбленным.
— Вот и делай после этого добрые дела.- Стив откровенно ржет. Потом, отсмеявшись, поднимает палец и, покачивая им, наставительно заявляет.
— Добрые дела нужно делать не ради благодарности, а от души, в этом весь смысл.
— Кончай заливать, тебе просто делиться не хочется.
Роджерс быстро-быстро мотает головой, кивая, а Джеймс в ответ брезгливо поджимает губы и корчит оскорбленную рожу, чем вызывает у друга новую вспышку смеха. Тот так много смеется, что скулы болят с непривычки. Ощущения такие, будто он не смеялся целую вечность.
Он и не смеялся. Знакомое сосущее чувство пустоты стирает улыбку с лица Стива. Чтобы постараться хоть как-то это скрыть, он идет к шкафу с посудой и долго возится, доставая блюдца и чашки.
Барнс чувствует смену настроения Стива, как спаниель — раненую лисицу. Он мгновенно оказывается возле шкафа, отбирает блюдца и почти кидает их на стол, а затем, как ни в чем не бывало, поворачивается и хлопает друга по плечу.
— Не раскисать! Впереди еще подарки! — Баки внезапно хватает Стива за руку и практически тащит за собой в комнату. На столе стоят несколько коробок, они настолько красиво упакованы, что их жалко открывать. Но Барнса такие мелочи не волнуют, он уже отрывает бант от той, что побольше. Обернувшись, Джеймс ловит шокированный таким кощунством взгляд Стива и, словно извиняясь, говорит:
— Это от меня.
Внутри ожидаемо лежат краски и красивый альбом с рисунками знаменитых художников, а еще, почему-то, ремень. Роджерс несколько озадачен. У него возникает ощущение, что сейчас нужно будет выбрать лишнее в ряду предметов.
— Ремень? Серьезно?
— Ну да. Ты свой давно видел? Уж лучше сразу веревкой подпоясываться.
Баки, как всегда, в своем репертуаре. Почему-то он считает, что Стив настолько не от мира сего, что если достаточно незаметно подсунуть ему в шкаф новую майку, слегка похожу на старую, подтяжки или кардиган, то шансы, что он заметит подвох, практически равны нулю. Иногда, Стива так и подмывает объяснить Джеймсу, что если у тебя всего две рубашки, то ты абсолютно точно знаешь, как они выглядят, но, почему-то, он все же не делает этого.
Весь вечер они дурачатся, как в старые добрые времена. Уходя домой, Джеймс стискивает его в медвежьих объятиях.
— С Днем Рождения, дружище. Я рад, что тебе лучше.
— Я тоже.
Стив говорит совершенно искренне, он не думает, что хоть когда-нибудь все будет как раньше, но во всяком случае, сейчас он почти в порядке.
***
Сегодня Баки все-таки удалось уломать Стива выйти в парк. Июль в самом разгаре. В воздухе, вместе с ароматом зелени и пылью, витает послеобеденная ленивая нега. Они, прогуливаются в тенистом парке и едят мороженое. Роджерс чувствует себя потрясающе расслабленным и умиротворенным: еще чуть-чуть, и он начнет насвистывать что-нибудь легкомысленное.
Джеймс идет рядом, слегка щурясь на солнце, в уголках глаз собираются лучики морщинок. На нем старая, почти выцветшая от постоянных стирок, рубашка, но поскольку ему, в отличие от самого Стива, удалось загореть, смотрится он замечательно.
Лениво замечая, что Баки уже умудрился капнуть мороженое на воротник, Стив протягивает руку и вытирает маленькое пятнышко, пока оно не высохло — экономный поневоле, Стив знает, что не стоит портить даже старые рубашки.
Джеймс останавливается и улыбается ему. На фоне потемневшей от загара кожи, его светлые глаза особенно выделяются. Если бы только не эта его щетина…
Стив не понимает, что за нелюбовь к бритью, но бреется Барнс только на свидания и по праздникам. Стив задумчиво проводит рукой по колючему подбородку Баки:
— Серьезно, побрейся уже. Скоро борода отрастет, девушки любить перестанут.
Роджерс собирается было убрать руку, но Баки успевает быстрее, он накрывает его ладонь своей, и лукаво заглядывает в глаза.
— Как скажешь, мелкий. — Голос Баки звучит низко и мягко, руку он, прижав к своей щеке напоследок, отпускает.
Стив чувствует себя несколько странно. В общем-то, ничего такого — обычное проявление дружеской привязанности. Но есть еще в этом что-то неуловимое и странно смущающее, он чувствует, будто они были близко, так близко от какой-то неуловимой, невидимой границы…
«Это, наверное, благодарность», думает Стив. Ведь Баки столько сделал для него в последнее время. Он всегда рядом — что бы ни случилось. Совершенно нормально чувствовать благодарность по отношению к верному другу.
Дойдя до скамейки, они садятся. Роджерс задирает голову, чтобы посмотреть на белоснежные облака. В такие моменты он жалеет, что не может рисовать целыми днями — в мире еще столько всякого, чего ему хочется запечатлеть. Например, сейчас он бы нарисовал Баки с растрепавшимися от ветра волосами на фоне неба и облаков. Он уверен — вышло бы просто волшебно. Джеймс вообще невероятно удачная модель для рисунков: его черты лица не классические, но очень гармоничные, к тому же у него потрясающе живая, завораживающая мимика. Если бы однажды Стив прославился как художник, что вряд ли, он обязательно сделал бы целую выставку, целиком посвященную портретам Барнса.
Из задумчивости его выводит голос Баки, тот внимательно смотрит на него, облокотившись на спинку скамейки.
— Стив, ты веришь, что для каждого в мире предназначен только один человек? Ну, вроде как, родственная душа?
Роджерс удивленно поднимает брови. Что-то он не припомнит, чтобы эта тема раньше интересовала Баки.
— Я не знаю, честно говоря, но, по-моему, звучит здорово. Приятно думать, что где-то там есть человек, который поймет тебя, который примет тебя таким, какой ты есть, без условий и оговорок.
— А если ты чувствуешь, что уже нашел свою вторую половинку, а она еще не знает об этом? Как быть?
Стив начинает понимать, к чему клонит Джеймс.
— Да ты, никак, влюбился?
Барнс сразу же отодвигается от Стива и выглядит несколько раздраженным.
— Не выдумывай. Ты же знаешь мою матушку. Она меня съест, если я посмею завести разговор о серьезных отношениях.
— Баки. Это не ей решать. Если ты кого-то действительно любишь, то не должен слушать никого — ни родителей, ни меня, ни кого-то еще.
Барнс ухмыляется, но как-то совсем не весело.
— Ну, тебя-то уж я точно не буду слушать. — За что тут же получает дружеский тычок под ребра.
— Иди ты, умник. А по поводу взаимности: дай ей время. Иногда нужно просто время, чтобы по-настоящему понять, что ты чувствуешь к человеку.
— Время…а если и это не сработает?
— Ты себя видел? Как будто кто-то может в тебя не влюбиться!
— Если бы все было так просто… Ладно, не бери в голову. Это я вообще так, от нечего делать спросил, а то сидишь тут, в небо пялишься.
— Ну да, конечно. Просто так. — Стив поймал взгляд друга и скептической миной выразил свое отношение к неуклюжей попытке Баки обойти щекотливую тему.
Между ними опять воцарилось молчание. Роджерс думал, что это должно было, в конце концов, когда-нибудь случиться. Баки абсолютно точно влюблён. И Стив, определенно, был рад за друга. Хорошо, когда человек находит свою половинку — он ведь сам только что это сказал.
Конечно, было немного горько. Скорее всего, потому, что у Джеймса теперь начнется совсем другая жизнь. Жизнь, в которой не будет места Стиву.
Часть 6

Первое сентября. Второй год. Это утро наполнено ожиданием и предвкушением. Он кладет в свой потрепанный портфель альбом и карандаши. У него теперь целая куча проблем: нужно платить за квартиру, нужно найти работу. Стив знал, что если бы он только намекнул Баки, что ему нужна помощь, тот одолжил бы ему денег. Возможно, даже пригласил бы временно пожить у него. Но Стив чувствует, что ему нужно научиться справляться со всем самостоятельно. Баки говорит, что Стив все время кому-то что-то доказывает, что он не обязан этого делать. Но Баки не понимает. Стив доказывает, что он чего-то стоит, не кому-то, а себе. Ему кажется, что если он прекратит это делать, то станет никем. Ничтожным, разбитым, усталым, больным неудачником.
Он должен бороться, должен пытаться.
Сегодня Стиву почему-то кажется, что все выглядит иначе, словно с глаз сняли пыльную повязку. Даже класс рисования кажется ему сегодня незнакомым. Он видит, как трещинки на стене складываются в причудливый узор, как тени от деревьев за окном слово тянутся к мольберту. Все это такое знакомое и такое новое одновременно.
Стив медленно бредет домой, жадно вглядываясь в прохожих и вдыхая запах первых осенних цветов, высаженных на клумбах вдоль аллеи. Он неожиданно остро ощущает, что он живой. Живой.
Где-то глубоко, под ребрами, все еще живет знакомая тоска по матери, но за эти месяцы он сроднился с ней, она стала привычной.
Почти дойдя до двери, он останавливается поболтать с миссис Филипс, и та приглашает его к себе на чай. Вначале он по привычке хочет отказаться, но потом, вспомнив о решении начать все заново, соглашается.
Они проводят вместе часа три — никак не меньше. Стив слушает рассказы о молодости миссис Филипс. Джорджия — как оказывается зовут соседку — хороший рассказчик, и события, разворачивающиеся в ее рассказах, настолько увлекают Стива, что он напрочь забывает о времени. Они прощаются, как только начинает темнеть.
Следующие две недели Стив занимается, в основном, поисками работы и попытками отделаться от удушливой заботы Баки, который, кажется, поставил себе целью заставить Стива чувствовать себя максимально беспомощным. Это одновременно умиляет и раздражает. Однако, почти каждый день Роджерс выкраивает минутку, чтобы зайти к соседке. Ее тихий голос и запах ромашки, который, почему-то, пропитал, кажется, даже обои над столом, успокаивают Стива.
Он ходит в кино. Это похоже на побег от себя и своих мыслей, но слабо мерцающий в темноте экран приводит его в состояние безмятежного восторга. Сегодняшний день не исключение: Стив уже купил билеты на ближайший сеанс. Будут показывать, кажется, что-то романтическое про девушку из глубинки. На самом деле, его никогда не интересовал сюжет кинокартины. В начале фильма обычно показывают хроники или правительственные воззвания, но сегодняшний выпуск новостей, кажется, будет исключением.
На белом фоне мелькает заставка, включается медленная, незнакомая Стиву, торжественная музыка, и по черному фону плывут буквы. Стив теряется и выхватывает взглядом только обрывки: «Элвин Йорк…скончался…пожар…скорбим».
Похоже, судьба просто насмехается над ним. Сержант Йорк для него был кем-то вроде беспрекословного авторитета, почти божества, символа справедливости и самоотверженности. Новости ощущаются, словно плевок в лицо. Не больно, но, почему-то, очень-очень обидно. Размеренный голос диктора в это время рассказывает подробности: загорелся дом, он бросился спасать людей, обвалилась балка. Великая потеря. Слушать дальше — невыносимо.
Он вскакивает с места, извиняясь перед людьми, когда пробирается к проходу. И бежит со всех ног, правда, проклятый ревматизм простреливает его на полпути и дальше он, скорее, вяло ковыляет, чем бежит. Впрочем, так даже лучше — он успевает успокоиться и собраться с мыслями.
Добрался. Можно передохнуть. Он опускается на ступеньку перед знакомой, выкрашенной зеленой краской дверью, и смотрит на уже начавшее клониться к закату солнце. Сколько раз он так сидел перед дверью Баки? Ожидая, что ему промоют раны или выслушают возмущенные тирады. Или, хотя бы, просто посидят рядом на крыльце.
Стив не надеется, что Джеймс поймет его. Он давно для себя осознал, что они в корне разные люди, но в Барнсе было что-то такое необъяснимое. Он не понимал Стива, но принимал и поддерживал. Как много людей способны на это? И сейчас был как раз один из тех случаев, когда Стиву было нужно, чтобы Баки просто был рядом.
Дверь, наконец, открылась и на порог вышла миссис Барнс.
— Стивен, здравствуй. Как ты, милый?
— Я в порядке, спасибо. Баки разве еще нет?
— Нет, он еще на работе. В последнее время он часто поздно возвращается. Надеюсь только, что это не закончится свадьбой.
Это был личный пунктик миссис Барнс: больше всего на свете она боялась, что ее драгоценный Джимми свяжется с плохой компанией или того хуже — женится! Стив всегда думал, что это связано с тем, что отец Баки редко бывал дома и если Джеймс заведет семью, то миссис Барнс придется почти все время проводить в одиночестве.
— Понятно. Передайте ему, что я заходил. Было приятно увидеться с вами.
— Мне тоже, милый. Я обязательно передам Джимми, когда он изволит явиться домой.
Стив про себя усмехнулся, подозревая, что того сегодня дома ждет неприятный разговор с матерью. Поделом ему, повесе.
Домой, однако, идти совершенно не хотелось. Поэтому Стив решил немного прогуляться по округе. С наступлением темноты с надеждой все же пересечься с Баки пришлось расстаться. Квартира встретила его знакомой пустотой. Стиву в последнее время совершенно не нравилось здесь находиться. Он даже подумывал поискать другое жилье. Но подобные планы были возможны только в далеком будущем, когда он найдет работу и сможет откладывать деньги — плата за жилье в Бруклине и так с каждым месяцем взлетала все выше. Так что пока приходилось возвращаться сюда: в место, которое больше не ощущалось домом.
Выйдя утром на улицу, он сразу понял, что что-то случилось: все соседи столпились во дворе и вели оживленную дискуссию. Стив подошел к молодой мисс из сорок второй квартиры и поинтересовался, что тут происходит.
— О, вы еще не слышали! Миссис Филипс хватил удар! Врачи сказали, что, скорее всего, это сердце. Ей стало дурно возле самого дома. Кэти из тридцатой позвала врачей. Ох, если бы не она, миссис Филипс могла и помереть!
— А где миссис Филипс сейчас?
— Ну, так в ближайшей больнице, конечно! Ее хотели сначала везти в городскую, но потом решили, что она может и не пережить дорогу. Это ж надо, какой ужас творится!
Стив, неразборчиво буркнув что-то, что, как он надеялся, сойдет за соответствующий случаю ответ и помчался в больницу. После долгих уговоров, его все же проводили к нужной палате, предупредив, что, хотя больная и в сознании, он должен быть предельно осторожным- ей ни в коем случае нельзя волноваться. Роджерс и сам это понимал, поэтому войдя в палату, он постарался подавить свою нервозность и даже слегка улыбнуться. Судя по отражению в оконном стекле, получившимся оскалом можно было ворон пугать.
— Как вы, миссис Филипс?
— Ах, это ты Стивен. Ну, признаться, бывало и получше, но когда ты уже в таком возрасте, как говорится, жив и — слава богу. — На губах женщины мелькнула слабая улыбка
— Я ничего с собой не принес, извините. Как только услышал — сразу пошел к вам.
— Мне ничего особенно и не хочется, так что не переживай. Хорошо, что ты зашел. Сын занят, так что сегодня навестить меня не сможет. — Миссис Филипс выглядела такой расстроенной в этот момент, что Стиву стало немного не по себе. Наверняка она сейчас хотела бы видеть совсем не его.
— Может, я могу для вас что-нибудь сделать: купить что-нибудь или принести из дома?
— Ты можешь сходить в лавку и принести мои таблетки от ревматизма. Я их, как назло, вчера там оставила.
— Хорошо. Мне нужно будет спросить кого-нибудь?
— Там будет Гарри. Ты ему скажи, что они лежат в конторке, во втором ящике. Он, впрочем, и сам знает
Стив знал, где находится магазин миссис Филипс: С другой стороны здания, в котором находится лавка, где подрабатывает Баки. Роджерс думает, что было бы неплохо зайти к нему и договориться о встрече. В последнее время он никак не может застать Джеймса дома: тот возвращается глубокой ночью, а с утра уже уходит на учебу. Стив думает, что миссис Барнс, скорее всего, права — должно быть, Баки, наконец, вляпался в серьезные отношения. Неудивительно, что у него теперь не хватает времени видеться со Стивом. Конечно, его это расстраивает, но, в любом случае, он все еще хочет увидеть Баки. В эти выходные будет ярмарка, и Стив планировал сходить туда с другом, если тот, конечно, не планировал сходить с кем-то еще.
«Действительно, — горько думает Стив, — если».
***
Канцелярский магазинчик когда-то принадлежал ныне покойному мистеру Филипсу. После его смерти всем занималась его жена, но когда их сын, Гарри, подрос — он взвалил на себя все заботы, связанные с семейным бизнесом. Стив издалека увидел, что яркая вывеска на магазине явно была новой, как и витрины. Очевидно, сын миссис Филипс справлялся с делами.
Внутри было немного сумрачно — видимо, хозяин был экономным и не тратил электричество попусту. Взглядом Стив сразу наткнулся на самого сына миссис Филипс. Не заметить этого парня было просто невозможно.
Младший Филипс был таким здоровым, что даже Баки казался каким-то несолидным на его фоне, что уж говорить про Стива.
— Здравствуйте. Вы ведь Гарри?
Здоровяк окинул его недружелюбным взглядом.
— Да. Хотите что-нибудь купить?
Роджерс несколько стушевался. Характером «милый юноша» явно пошел не в мать.
— Я ваш сосед. Узнал, что с вашей мамой случилось несчастье и заходил ее навестить. Она попросила передать ей таблетки от ревматизма. Сказала, что они в лавке. Вы не могли бы дать их мне, чтобы я передал ей? — Стиву не больно-то понравился этот парень.
— С чего бы мне что-то кому-то давать? Я тебя впервые вижу, мелкий.
Стив несколько опешил от такого неприкрытого хамства.
— Извините за беспокойство. Конечно, вы не обязаны мне верить, но ваша мама меня попросила принести таблетки, и я…Хм. Пойду, в таком случае. — Роджерс хотел было уже покинуть это место, кляня себя за то, что не додумался до такого варианта развития событий, но тут откуда-то из подсобки вынырнул хорошо одетый мужчина. В руках у него была географическая карта. Странно покосившись на хозяина лавки, а потом и на Стива, он высоко задрал голову, и, почти бросившись к двери, выскочил на улицу не расплатившись. Роджерс приготовился бежать за вором, но, видимо, все было в порядке: Гарри, судя по всему, вообще не придал этому никакого значения. Зато он уже две минуты пристально смотрел на Стива, словно пытаясь разглядеть в его лице тень какой-то определенной реакции.
— Ладно. Сейчас дам тебе таблетки. Передай маме, что сегодня у меня прийти не получится. Работа. Попробую завтра выбраться.
Роджерс, все еще сбитый с толку увиденным, молча кивнул в ответ и забрал с прилавка банку с ярко-желтыми пилюлями. Они показались ему смутно знакомыми. Сам он от ревматизма пил другое лекарство, но кто его знает, где еще он мог видеть их. Покопавшись в памяти, Стив сдался и выбросил эти мысли из головы.
Ему еще нужно было зайти к Баки.
Несмотря на то, что бакалейная лавка находилась в том же здании, войти в нее можно было только с соседней улицы. Идти было от силы пять минут.
***
В лавке оказался не только Баки, но и сам хозяин. Роджерс видел начальника Джеймса буквально пару раз, но внешность его никак не ассоциировалась в воображении Стива с Италией. Как и положено классическим итальянцам, он был смуглым и темноволосым. Однако, в представлении Стива, у итальянца должен был быть круглый животик, жена и семеро кудрявых ребятишек. Мистер Ломброзо был одинок, худощав и крайне внимательно относился к своей внешности: волосы всегда уложены на пробор, усы напомажены, костюмчик с иголочки. В таком франте трудно заподозрить простого хозяина бакалейной лавки.
— Я, наверное, не вовремя. — Стив решил обозначить свое присутствие в магазине.
Две пары глаз уставились на него в ответ. Мистер Ломброзо смотрел цепко, будто пытался прочесть тайные мысли непрошеного гостя. Баки выглядел немного удивленным, но ужасно довольным. Он вопросительно посмотрел на начальника. Тот кивнул и бросил скупое:
— Пять минут, Джеймс.
Барнс радостно кивнул и вытащил Стива на улицу.
— Ты чего тут делаешь?
— Я заходил к тебе домой вчера, но тебя еще не было. — Барнс согласно кивнул.
— Да, пропадаю на работе. Ты скучал по мне? — Барнс шутливо пихнул Стива в бок.
— Не льсти себе. Я хотел пригласить тебя в это воскресенье на ярмарку. Там должно быть здорово. Если у тебя только нет каких-нибудь особенных планов. — Роджерс многозначительно улыбнулся.
— Разговаривал с мамой, да? Она мне вчера полночи спать не давала. «Джимми, если у тебя появилась девушка, скажи мне об этом. Я хочу с ней познакомиться. Джимми, будь осторожен! Они все хотят только одного! Свадьба-свадьба-свадьба-бла-бла-бла». — Баки так похоже изобразил интонации миссис Барнс, что Стив не удержался и захихикал.
— Она переживает за тебя.
— Чего за меня переживать? Я же не девушка, в подоле не принесу. Она мне с тринадцати лет твердит опасаться женщин. Чудо, что я вообще еще с ними разговаривать могу.
— И не только разговаривать, да? — Стив беззлобно подтрунивал над Баки. Обычно это была прерогатива самого Барнса, но ведь не все же время ему развлекаться за счет Стива.
— А смысл просто разговаривать? Просто поговорить я и с тобой могу, а вот пообжиматься… — Джеймс странно оглядывает Стива в этот момент, и Роджерс решает, что, возможно, зря он поднял эту тему. Ему категорически некомфортно обсуждать интимные подробности личной жизни Баки.
Он опускает взгляд и с интересом начинает разглядывать носы собственных ботинок. И не зря. На правом снова отклеилась подошва. Учитывая, что других у него нет, это очень и очень плохая новость. Роджерс присаживается на корточки, чтобы оценить масштабы бедствия, пытаясь мысленно прикинуть, что можно было бы сделать для реанимации ботинка.
— Стив? — Голос Баки сверху звучит несколько недоуменно.
Стиву неловко смотреть на Баки. Но он все же поднимает голову и пытается изобразить внимание. Хотя вести беседу из такого положения, пожалуй, не самая лучшая идея. Джеймс некоторое время смотрит на него сверху вниз, потом присаживается рядом и тоже осматривает несчастные ботинки.
— Кому-то здесь требуется ремонт. У меня есть один знакомый, может сделать подешевле. Будут как новые. — Их лица настолько близко, что Стив, наверное, мог бы сосчитать все реснички на каждом глазу Баки, если б тот не моргал какое-то время. Он думает, что здорово, наверное, быть таким красивым. Люди просто смотрят на тебя, и ты им уже нравишься.
— Ты бы меня выручил. Только мне придется пока походить в летних. Слава Богу, пока что не похолодало. Потерплю.
Роджерс встает слишком резко и слегка пошатывается из-за внезапного приступа головокружения. Чертова анемия. Барнс бережно придерживает его за локоть.
— Бак? — Стив очень красноречиво указывает на руку Джеймса на своем предплечье.
— Да? — Барнс весьма профессионально прикидывается дурачком, но Стив знает его слишком хорошо, чтобы купиться на трюк с очень честными глазами.
— Руки, Бак.
— А что не так с руками? — Судя по лицу, Барнс веселится.
— Руки убрал. — Стив понимает, что за игру затеял Баки. Он иногда такой придурок.
— А то что? Поколотишь меня? Да ты опасный. — Баки показушно кладет вторую руку Стиву на плечо и подмигивает.
— Ты даже не представляешь насколько, — Роджерс наклоняется ближе и шепчет практически в ухо другу — скажу твоей маме, что ее Джимми обручен с какой-нибудь профурсеткой, и со дня на день сделает ее бабушкой.
Баки резко отстраняется, широко распахнув глаза в мнимом испуге.
— Да вы просто дьявол! Не ожидал от вас, святой Стивен!
Стив не выдерживает и хохочет. Баки улыбается ему в ответ, потом оглядывается на витрину лавки.
— Ох, черт. Мне надо идти. Я зайду в воскресенье.
Роджерс кивает. Ему самому еще нужно успеть навестить миссис Филипс.
Часть 7

Баки хочет остаться и поговорить со Стивом подольше, но ему нужно возвращаться к работе. Деньги ему платят не за красивые глаза.
Мистер Ломброзо занят подсчетами. Сегодня вечером они встречаются с боссом, и Баки получит деньги. Он уже думает, что хотел бы купить. Возможно, новые ботинки Стиву?
Или это слишком? Джеймсу сложно определить границы того, где заканчивается дружеское участие и начинается гипертрофированная опека. Для него этих границ не существует, но он знает Стива достаточно давно, чтобы понимать, что если эту границу перейти, то за ней его ждет неприятный разговор на тему «Я сам могу со всем справиться». Серьезно, почему Роджерс так на этом зациклен? Что плохого в том, чтобы позволить другу немного помочь тебе?
Баки совершенно на автомате что-то переставляет, переносит, но мыслями он далеко.
Он думает, что нечасто видит лицо Стива так близко, как сегодня. Он необычный. Баки не назвал бы Роджерса красивым — Стив же не девчонка, но он интересный. Особенно если внимательно смотреть. А если смотреть еще и долго, то он просто потрясающий. Его улыбка, то, как забавно он хмурит брови или черт, да все, что Стив делает, выглядит таким особенным.
Но в последнее время Барнс действительно очень занят на работе и им редко удается увидеться. И девушки у него нет постоянной. Ну, есть, конечно, Сидни. Довольно миловидная брюнетка, приходит в лавку каждый день с тех пор, как Джеймс начал здесь работать. Постоянно улыбается и строит глазки, и не то, чтобы Баки что-то планировал с ней закрутить. Просто улыбается в ответ, совершенно автоматически, пару раз «случайно» коснулся. Чуйка на женщин у Барнса была просто потрясающая: он всегда знал, что нужно сделать, чтобы добиться своего. Вот и сейчас он планировал помучить красотку, еще недельку и она прибежит сюда и сама задерет юбку.
Баки не врал Стиву — ему не нужны отношения, но вот нормальная разрядка была бы очень кстати, потому что последние два месяца он имел «близкое общение» только со своей правой рукой. Такого перерыва у него не было лет с пятнадцати. Еще чуть-чуть — и он начнет кидаться на людей.
На одного конкретного человека, если уж быть совсем честным.
При взгляде на Стива просто невозможно себя контролировать. Тормоза начинают отказывать. И еще эта манера Роджерса все время дружески похлопывать по плечу, поправлять ему волосы или, о мой бог, воротник рубашки.
А ведь он делает это постоянно. Этот факт, помноженный на столь долгое отсутствие партнерши, превращал его ночи в сплошные эротические кошмары.
Пора уже было что-то с этим делать. Потому что, например, сегодня, пока они дурачились, Баки хотелось поцеловать Стива. Прижать к себе и поцеловать.
Нет, конечно, безо всякой там извращенной мерзости.
Просто по-дружески.
Но с языком.
«Кому-то здесь явно нужен хороший секс. Ну, или хотя бы обычный… в общем, любой сойдет».
Барнс, в основном, не задумывался, что в его чувствах к Стиву есть что-то нездоровое.
Мало ли кто о чем фантазирует. Пока он ничего не делает, это всего лишь безобидные шалости. А он абсолютно точно не собирается ничего делать. По крайней мере, в ближайшие лет сто. Так что все в порядке.
Вечером, после очередных увещеваний мамы о том, что он — оболтус и черти чем в жизни занимается, Баки испытывает безумное желание выпустить пар. Так сказать, расслабиться. Для этого у него есть специализированный альбом с вклеенными карточками пин-ап красоток. Собирать его Барнс начал лет в двенадцать и постоянно пополнял коллекцию. Это, конечно, не бог весть что, но иногда он здорово его выручал. Особенно в первое время, пока он еще не научился правильно вести себя с девушками. Однажды, в порыве щедрости, он даже давал альбом Стиву. На…эээ….посмотреть.
Роджерс вернул его на следующий же день. Выглядел он забавно: все лицо было пунцовое, пылали даже уши и шея, и глаза прятал. Стив вежливо сообщил, что он очень благодарен, но его такое не интересует. Больше они тему секса не поднимали, но, судя по поведению Стива, он такой глухой девственник, что Барнс не удивился бы, если бы узнал, что дрочит он только под одеялом в темноте. А потом всю оставшуюся ночь замаливает грехопадение.
Сам Баки таким не страдал, поэтому, устроившись поудобней на кровати, он начал перелистывать страницы, с которых призывно смотрели девчонки разной степени раздетости. Член привычно напрягся, Барнс столь же привычно запустил руку в пижамные штаны и сжал пальцы. Он не очень любил ручную работу. Было в этом что-то жалкое, но иногда все же передергивал, когда уже совсем сил терпеть не было. Все-таки чем-чем, а темпераментом его природа не обделила. Оргазм был не ярким, но ощущение удовлетворения все-таки принес. Затем, стерев полотенцем сперму с рук, Баки просто завалился на бок и мгновенно заснул. Проблемы со сном также не были для него актуальными.

***

Он бежит, не помнит, зачем и куда, но почему-то очень важно успеть. Надо бежать быстрее. Надо обязательно прийти вовремя. Его кто-то ждет. Да, поэтому он так спешит. Это очень важная встреча. Но ноги заплетаются, и он спотыкается и летит вниз, на бетонную мостовую, которая внезапно оказывается холодными плитами черного камня. «Что происходит?» Мелькает в голове у Баки. Он оглядывается вокруг. Помещение, в котором он оказался, больше похоже на заброшенный храм: высокие стены, теряющийся в темноте потолок. Источником света служат газовые рожки на мрачных гранитных стенах. Узкие стрельчатые окна занавешены алыми портьерами. Все это выглядит, по меньшей мере, странно. Но Барнс знает, что он спешил именно сюда. Он пришел вовремя, успел.
В центре комнаты стоит высокий табурет, на котором спиной к нему сидит Стив. Он обнажен. Роджерс сидит прямо, плечи напряжены, спина слегка выгнута в пояснице. Вся его поза выглядит напряженно-неестественной.
— Стив, что ты здесь делаешь? — голос Баки звучит гулко и ужасно громко, эхом отражаясь от каменных стен.
Роджерс поворачивается к нему и у Баки сбивается дыхание. На губах у друга ярко-алая помада. Цвет наложен неровно, и кажется, что рот Стива надменно кривится. Он молчит. Встает со стула и подходит к нему. От его бесстыдной наготы у Баки начинают потеть ладони. Сердце Барнса болезненно сжимается в груди и начинает заходиться, словно от быстрого бега. Перед глазами плывут яркие пятна. Стив стоит прямо возле него — можно протянуть руку и дотронуться до его губ, вызывающе алеющих на бледном лице. Он просто стоит рядом и молчит. Выражение лица у него чудовищно непривычное. Какое-то темное. Порочное. Стив выжидающе смотрит на него.
А у Баки пересохло во рту и в висках стучит. Кончики пальцев занемели, как и кончик языка. Он болезненно возбужден. И он уверен, что Стив это видит. Невозможно не заметить, потому что его брюки стоят колом, а Стив ведь совсем рядом. Кажется, что воздух между ними сгустился и стал тягучим, как патока. Баки пытается вздохнуть, но дыхание вырывается из груди неровно и по звуку оно больше похоже на шипение. Его раздирает на части. Он так хочет коснуться Стива, его бледной, словно светящейся изнутри кожи, но не может. Преодолеть эту грань сейчас — значит навсегда превратить их дружбу во что-то другое. И Баки совсем не уверен, что это хорошая идея. Поэтому он сжимает руки на коленях и ласкает Стива взглядом, пытаясь уловить его запах отсюда. Ему нельзя приближаться, нельзя дотрагиваться.
Роджерс хватает его руку, подносит ладонь к лицу и одним слитным и ужасно развратным движением облизывает центр ладони. Краска на его губах смазывается еще больше. Он такой… Черт, правильный мальчик Стив сейчас заткнул бы за пояс с десяток прожженных проституток. Он весь — сгусток похоти. И Баки резким движением хватает его за острый подбородок и большим пальцем размазывает помаду еще сильнее. Стив растягивает губы в улыбке, но его глаза не улыбаются, затем он обхватывает палец губами и всасывает в рот.
Баки судорожно сжимает зубы, чуть ли не кроша их друг об друга. Вся его выдержка, все моральные принципы, всё куда-то исчезает в одно мгновение. Он резко притягивает к себе Стива и впивается в его губы поцелуем. Сама мысль о том, что он целует Стива, окончательно его добивает, и он до боли сжимает худые плечи, врывается языком в рот и кусает накрашенные губы так яростно, что это, должно быть, больно. Он хочет остановиться, но не может. Не сейчас, когда все, о чем он грезил так долго, оказалось в его руках. Стив оказался в его руках. И Баки подхватывает его, такого легкого, нереального. И прижимает своим телом к стене.
Он не знает, как они оказались у стены, и готов поклясться, что секунду назад они были в центре комнаты, но сейчас ему совершенно не до того.
Баки не может оторваться от губ Стива. Он никогда не был любителем поцелуев, но сейчас это совершенно другое. Это как ритуал единения. Барнс не смог бы объяснить внятно, но это потрясающе. Руками он оглаживает худое тело: бока, грудь, хрупкие бедренные косточки. Как в бреду, он будто в бреду. Он бормочет сиплым, словно больным голосом:
— Какой же ты. Я с ума схожу.
Стив смотрит на него из-под полуприкрытых век и маняще улыбается. Так сладко. А Баки целует открытую шею, не целует даже, он крепко впивается губами, втягивая в себя кожу с тонким солоноватым привкусом пота. Ему хочется покрыть этими следами всего Стива, с ног до головы, каждый сантиметр. Однако Роджерс тоже не бездействует. Он накрывает рукой ширинку Баки и сжимает некрепко, но весьма ощутимо. Для Баки, и без того болезненно возбужденного, это слишком.
— Что ты, блядь, делаешь со мной? Почему? Почему? Не молчи, не молчи. Бляяяяядь, не молчи же!
С губ Стива срывается стон, и его звук взрывает тишину и расцвечивает цветными брызгами у Барнса под веками. Теперь он втирается в Стива всем телом, пару раз в порыве похоти прикусив кожу на белоснежном плече. Не сильно, но достаточно, чтобы тот закатил глаза и выгнулся ему навстречу.
Баки окончательно сносит крышу. Он хватает бедра Стива и впивается пальцами так крепко, что тонкие косточки, кажется, вот-вот треснут. Ключицы и шея заляпаны алыми маками засосов. Но Баки мало и этого, он остервенело пытается расстегнуть пуговицы на штанах, но мелкая моторика сейчас — не его сильная сторона, и все, что ему остается — разорвать чертову ткань, которая поддается на удивление легко. Он обхватывает ноющий член, пытаясь хоть как-то взять под контроль свое возбуждение, но одного взгляда на Стива, на почти что совсем уже смазанную помаду на его губах и лице, ему хватает, чтобы понять, что это не он контролирует возбуждение. Это возбуждение контролирует его.
Баки берет руку Стива и заставляет взять свой член. Неожиданная прохлада мягких пальцев маленькой ладошки вырывает из его горла что-то больше похожее на утробный вой. Он накрывает его ладонь своей и начинает двигать. Ощущения, то он сейчас испытывает — за гранью добра и зла. И когда он чувствует, что осталось совсем немного, еще чуть-чуть, и убыстряет темп, Стив внезапно сильно сжимает свои пальцы у основания члена, не давая ему кончить. Баки в бешенстве прикладывает его всем телом об стену, глядя на него совершенно обезумевшим взглядом. Тот, ничуть не испуганный, грязно облизывается и соскальзывает вниз. Он стоит на коленях и, глядя прямо в глаза Баки, легонько дует на член.
— Твою мать, Стив. Блядь, прекрати это, прекрати. Я сейчас сделаю что-нибудь ужасное. Я…- Он срывается на хрип, захлебываясь словами, когда губы Стива накрывают головку.
Это.
Это самое грязное и пошлое и стыдное и потрясающее, что случалось в жизни Баки. Он не может себя сдерживать, он двигает бедрами совершенно неосознанно. В глубину, в жаркую манящую глубину рта Стива. Твою мать. Да он же трахает Стива в рот. Это абсолютно точно больше, чем он способен принять, поэтому он пытается схватить Роджерса за волосы, чтобы прекратить это, но чувствует ловкий язык прямо под крайней плотью, его движения жалящие и сводящие с ума. И его рука в волосах Стива, кажется, сама по себе теперь не отталкивает, а притягивает, а Баки всё продолжает движения бедрами. Воздух застревает в груди, не давая вздохнуть, кровь горячей волной омывает его тело, а резкая вспышка оргазма заставляет все мышцы резко напрячься.
— Блядь. Да ну нахуй. Блядь. — он глубоко в глотке Стива и высоко на вершине наслаждения. Он не может контролировать слова, срывающиеся с его губ. Это похоже на смерть и возрождение. Словно его сожгли заживо, и он восстал из пепла в сияющих лучах солнца.
Ему и в голову не приходит отпустить волосы Стива и дать тому отстраниться, поэтому, когда он смотрит вниз, то чувствует себя ужасно, глядя как из уголка рта Стива тянется белесая ниточка спермы. Он кончил Стиву в рот. Он. О, черт!
Глаза Баки резко открываются. Он смотрит прямо в белый потолок, а из окна льется солнечный свет. Точно. Он же забыл вчера закрыть шторы.
Реальность наваливается мгновенным осознанием.
Сон. Это был сон. Баки не может поверить, он помнит мельчайшие подробности, все ощущения. Он чувствует себя грязным. Он не мог. Не мог сделать всего этого со Стивом. Только не так. Только не Стив.
Солнце заливает комнату ярко и бескомпромиссно, а он лежит на кровати и не может уложить у себя в голове все, что он только что сделал во сне. Он чувствует себя предателем. Он предал Стива. Он не заслуживает такого друга.
Часть 8
В больницу Стив направляется уже после обеда. В палату к миссис Филипс его не пускают, поэтому он просит сестру передать лекарства, но та заявляет, что сначала нужно проконсультироваться с лечащим врачом.
Стив понимает, что это необходимо, поэтому безропотно ждет нестарого еще, но уже благообразно седого мужчину, доктора Саймонса, как тот представляется.
— Вы сын?
-Нет-нет, я просто сосед. Миссис Филипс попросила принести ей таблетки, от ревматизма.
— Позволите посмотреть? У нее очень высокое давление, мне нужно убедиться, что ей не станет хуже от этого.
— Да, конечно. — Стив достает из кармана прозрачную баночку наполовину заполненную.
— Хм. — Врач осматривает таблетки, затем внимательно глядит на дно баночки, вчитываясь в мелкие значки там.
— Это нембутал, сильное снотворное. Вы не перепутали, случайно, молодой человек?
— Я не знаю. Мне его дал сын миссис Филипс, может он спутал? — мистер Саймонс неодобрительно качает головой.
— Молодежь, как так можно. С ее сердцем, ей вообще нельзя такого пить. Это я забираю, а вы скажите ее сыну, чтобы внимательней следил за матерью.
Когда Стив покидает больницу, на улице уже начинает смеркаться, но если он хочет хотя бы завтра занести нормальное лекарство миссис Филипс, то в лавку придется идти прямо сейчас.
Он не понимает Гарри Филипса, когда его мама лежала в больнице, он больше ни о чем думать не мог. И уж тем более не перепутал бы лекарства. Этот парень не нравится ему все больше и больше.
На улице уже стемнело, и в свете тусклых фонарей магазинчик Филипсов выглядит несколько зловеще. Зато, судя всему, хозяин все еще на месте и, как оказывается, не один: из магазина выходит Гарри и представительный мужчина в дорогом костюме, держа в руке карту и явно чем-то недовольный.
Стив подходит к Гарри. Незнакомец с картой смотрит на него неприязненно:
— Ты-то куда лезешь мозгляк, они тебя без штанов оставят.
Гарри подхватывает его под локоть и довольно угрожающе произносит:
— Мистер, вам нужно идти. В следующий раз мы сделаем карту получше.
Но мужчина только горько усмехается, и, махнув рукой, уходит.
— Ты что тут забыл? — Филипс смотрит на него своими маленькими, глубоко посаженными глазками из-под тяжелых бровей, и Стив чувствует злость. Этот человек не имеет никакого права смотреть на него свысока.
— Таблетки. Вы перепутали таблетки, это было снотворное. Вашей матери нельзя его пить, с ее сердцем. — Он невольно обращает внимание на реакцию Гарри: тот заметно нервничает и подходит ближе, сжимая крепкие кулаки.
— Значит так, сопляк, ты сейчас поворачиваешься и уходишь, и если ты откроешь свой рот по этому поводу, то я за себя не отвечаю. Кивни, если понял. Еще раз увижу тебя здесь с твоим длинным носом, останешься и без носа и без головы, ясно?
Филипс говорит шепотом и многозначительно разминает кулаки, глядя в упор на Стива, словно в подтверждение своих угроз, он весьма ощутимо толкает его. А затем, одарив тяжелым взглядом на прощание, уходит в лавку.
Стив решает убраться подальше от Гарри, потому что тот, очевидно, не шутил на счет того, что оторвет ему голову, но внезапно видит, как из магазина вышел человек с большой картой под мышкой. Еще один. Прямо клуб любителей карт какой-то, а не канцелярская лавка.
Незнакомый господин, как и его собрат, одет очень дорого и смотрится в этом районе как минимум странно. Стив интереса ради решает посмотреть, куда он направится. Завернув за угол, он видит, как мужчина выкидывает карту в ближайшую урну, и тут же ловит такси и уезжает.
В голове у Роджерса одни вопросы, и никаких ответов.
Вся эта ситуация очень дурно пахнет. Понятно, что происходит что-то не совсем законное, но что? И как в этом замешан Гарри? И эта история с таблетками…
Стиву хочется обсудить это с Баки, но потом он понимает, что тот наверняка посмеется над ним и его впечатлительностью. Нет, сначала он должен понять, что вообще происходит и происходить ли вообще?
***
На следующий день после обеда, Стив уже на месте, решает ненавязчиво понаблюдать за магазинчиком. Он смотрел достаточно детективных фильмов, чтобы быть в курсе того, как незаметно наблюдать за кем-нибудь. Именно поэтому он взял с собой газету. Ну, чтобы если что можно было за ней скрыться. На деле оказалось жутко неудобно, ее постоянно сносит ветром в лицо, она мнется и вообще. Человек с газетой, стоящий посреди улицы, привлекает больше внимания, чем просто человек, стоящий посреди улицы.
За день Стив насчитал пятнадцать любителей карт. И самое странное во всем этом было, что они в лавку не входили. Они только выходили с картами разных размеров, и все это в итоге оказывалось в урне. Но что можно предъявить этим людям: «Простите, я не видел, как вы сюда зашли, не делаете ли вы чего противозаконного, случайно?». Бред какой-то.
На следующее утро, Стив полон решимости разобраться в этом темном деле, он даже берет с собой небольшой блокнот, может зарисует парочку особенно подозрительных господ. Следует заметить, что занимается он этим, стоя за углом от лавки, потому что маячить целый день на виду у Гарри было бы плохой идеей.
Половину незнакомцев Стив уже видел вчера, их он и зарисовывает. Получается семь набросков, довольно сомнительного качества, но все же.
Вечером, сидя дома и вглядываясь в смутные карандашные очертания, он пытается для себя определить, что не так. Что там происходит? Самые разные идеи роятся в голове: мафиозный притон, торговля людьми и оружием или еще чего похуже. Что похуже, он, правда, еще не решил, но работает в этом направлении.
В дверь стучат. Стив испуганно вздрагивает. Подходя к двери, он готов дать отпор, кто бы за ней не стоял. Но за дверью стоит Баки, сверкая улыбкой и держа в руках коробку конфет. Роджерс расслабляется.
— Это ты. Входи.
— Да, это я. Ждал кого-то еще?
На Баки был очередной новый костюм, выгодно подчеркивающий широкий разворот плеч и прямую осанку. » Вот же выпендрежник, штампует он их что ли?» думает Стив. Но в сердце отчего-то сладко ноет — не в костюме ведь дело, Баки так же хорош и в старой линялой рубашке и в домашней майке.
— Нет. Я никого не жду. Просто…не обращай внимания. — Стив делает неопределенный жест рукой, мол «все в порядке».
— Как скажешь. Хочешь конфет? — Судя по виду коробки, она стоит немало, Баки в последнее время ни в чем себя не ограничивает.
— Не особенно, ты что притащил мне конфет?
— Нет. Конфет я притащил себе, но ты можешь тоже взять, если хочешь.
Стив раздраженно закатывает глаза: Баки в своем репертуаре. Иногда за его самоуверенность хочется дать ему в глаз, но только изредка и не очень сильно, потому что в этой невыносимой манере держаться было своеобразное очарование.
— Чай? — Ответ был, в общем-то, очевиден, но Стив просто привык уточнять, на всякий случай.
— А ты сам-то как думаешь?
— Я думаю, что ты сегодня невыносим. Чай будешь?
Баки смеется, откинув голову и сверкая белыми зубами. И Стив некстати думает, что у него все еще остались старые рисунки. Он хотел сдать все, но не смог, уж больно хорошо получилось и тени падают как надо и линии плавные. И Баки…
— Тебе палец в рот не клади.
— Класть пальцы людям в рот вообще невежливо, придурок. — Стив огрызается, скорей по привычке, чем из реального желания поспорить.
— Заткнись и налей уже чай, мелкий.
— Сходи и налей, если хочется, раскомандовался тут.
— Ах ты! — Баки резко срывается к Стиву, пытаясь поймать его в захват, тот уворачивается. Тогда Барнс хватает его за шею, притягивает ближе, и, невзирая на яростное сопротивление, начинает щекотать. Стив смеется и отбрыкивается.
— Будешь знать, как со старшими спорить. — Баки пыхтит, как паровоз, удерживая юркого и вертлявого Стива, который уже почти хрюкает от смеха, однако все-таки выдает:
— Мы погодки, не выдумывай.
— Значит так, да!
Баки смеется, в уголках глаз прячутся лучики морщинок. Он запускает руку Стиву под рубашку, пальцами проходя по худым ребрам, отчего тот буквально взвизгивает. Руки у Барнса горячие и мозолистые, и такие щекотные-щекотные.
— Нет! Только не бока! Ты жульничаешь, отпусти.
Баки, усмехаясь, отпускает, слегка растрепав Стиву волосы напоследок.
***
Потом они сидят на кухне и Стив, вопреки своим словам уплетает конфеты за обе щеки, слизывая подтаявший шоколад с пальцев, попутно шумно прихлебывая чай.
Баки ест аккуратно, словно показывая, что он слишком хорош для всего этого ребячества. «Ну, просто принц в изгнании» думает Стив. Образ получается неожиданно яркий, он так и видит Джеймса в тяжелой синей мантии, подбитой горностаем, на темных волосах сверкает каменьями корона, повелительный и благосклонный взгляд ярких глаз, и понимающая улыбка хорошего правителя.
Стив с трудом заставляет себя отвлечься, вспоминая, что хотел поговорить с Баки по поводу странной истории с магазином Филипсов.
— Бак, ты знаешь Гарри Филипса?
— Да, а с чего ты вдруг интересуешься? — Баки слегка напрягается, откладывает конфету в сторону и кивает.
— Мне кажется, он занимается чем-то незаконным.
— Это смелое заявление. Нельзя вот так взять и обвинить человека ни с того, ни с сего.
— Я его не обвиняю, это, во-первых, а во-вторых, я видел достаточно, чтобы быть уверенным в том, что говорю. — Стив оскорблен недоверием.
— Роджерс, ты опять лезешь не в свое дело?
— Это мое дело! Я почти уверен, что он давал матери снотворное, он ее чуть не убил! А люди, Бак, из его лавки выходят люди, которые туда не заходили. С дурацкими картами! Это что-то незаконное, я пока не знаю что, но узнаю.
— Не ввязывайся в это. Это может быть опасно. Если эти люди и, правда, занимаются чем-то подобным, то Стив. Они найдут способ заставить тебя замолчать.
Баки предельно серьезен. Только Стив вглядывается в его лицо и чувствует, что тот боится. Это читается в испарине на висках, в нервно комкающих брюки пальцах, в бегающих глазах. Так странно и непривычно видеть, как Баки боится. Словно откровение, Стиву раньше и в голову не приходило, что Баки вообще может испытывать чувство страха. Он накрывает его ладонь своей.
— Они ничего мне не сделают. Как только я пойму, что там происходит, сразу сообщу в полицию.
— Нет. Это опасно.
— Я справлюсь, Бак. Не переживай. — Он ощущает, как в груди разливается тепло: странное и непонятное, но очень приятное.
Барнс сплетает пальцы рук, словно прося поддержки, какого-то подтверждения, что все будет хорошо. И Стив дает ему это, еще крепче сжимает ладонь и улыбается ободряюще.
Баки немного отходит, хотя все еще ощутимо напряжен, но на его лицо возвращается знакомая лукавая улыбка.
— Я вообще-то пришел кое-что предложить тебе. Я сейчас буду искать себе квартиру, а ты хотел сменить эту. И мы могли бы объединиться. Что думаешь?
Предложение ставит Стива в тупик. Да, он действительно хотел сменить квартиру, слишком много воспоминаний вызывает все здесь. Каждая мелочь буквально вопит о маме, которой больше нет рядом. Но жить с Баки? Он совсем не уверен. Жить с Баки это…Это так волнующе, что немного пугает.
— Бак, я очень хотел бы этого, но мне нужно подумать.
— Ладно, почему нет? — Барнс выглядит уязвленным.
— Я не сказал нет. — Пытается оправдаться Стив. — Просто мне нужно обдумать все. Понимаешь, нужно время.
— Не вешай мне лапшу на уши, Стиви. Нужно время. Ха! Как же, тебе нужно время придумать отговорку.
— Нет, Бак, просто…
— Просто что? Просто ввязываешься, черти куда, не думая ни о чем, просто сидишь целыми днями в этой квартире один и отказываешься куда-то уходить. Время, просто дать тебе время. Делай, что хочешь! У тебя есть все время мира! — Баки встает со своего места, брови нахмурены, желваки ходят. Стив хочет его остановить, но не двигается с места. Он понимает, что чувствует Баки: он испугался и теперь ему неловко, вот и пытается как-то спрятать это за агрессией. Ему просто нужно остыть.
— А твои родители не будут против того, что ты съезжаешь?
— Это была их идея. Отцу нужно уехать в Европу по работе на полгода, возможно на год. Глупо содержать такую большую квартиру для меня одного. Вот я и подумал, что ты тоже хотел найти что-то новое, можно было бы объединиться, сэкономили бы…
Стив замирает, услышав кодовое слово. В его ситуации снимать квартиру с кем-то лучший выход. Но это в любом случае важное решение и нельзя принимать его сгоряча. Нужно все еще раз взвесить. Баки, не обращая внимания на его внутреннюю борьбу, продолжает:
— …так что на ярмарку в воскресенье пойти не получится. Я буду занят с переездом, но если хочешь — можешь мне помочь. Заодно будет время подумать, посмотришь квартиру, может, что-нибудь решишь.
Стив полностью удовлетворен этим вариантом. От него не требуют ответа прямо сейчас, и к воскресенью он планирует разузнать больше про темные делишки Гарри Филипса. Словно прочтя его мысли, Баки неожиданно очень жестко говорит:
— И, не связывайся с Гарри. Я его знаю, этот парень не станет думать дважды, прежде, чем проломить тебе голову. Я советую тебе забыть все, что ты видел. — В светлых глазах мелькает почти неуловимая угроза.
Когда Стив остается один, он все никак не может выбросить из головы. «Я советую тебе забыть». И что это должно значить?
Часть 9.
Вообще-то основную часть времени Стив считает себя здравомыслящим человеком: он реально смотрит на вещи, и он соотносит свои возможности со своими желаниями. Но иногда он просто слетает с катушек. Баки как-то ему сказал, что единственное объяснение его поведения — это слепота, потому что не заметить, что парень в три раза больше тебя — ну просто невозможно, он тогда сказал «Ты или слепой или дурак, но я точно знаю, что ты не дурак, так что…». Но правда в том, что иногда Стив самый распоследний дурак. Как сейчас, например. Он сидит забившись в какую-то щель между стеной и мусорным баком и пожалуй впервые жизни радуется своей субтильности. Вообще-то не в его правилах прятаться или убегать, но здесь особый случай. Если он сейчас вылезет, то ему конец. Без сомнения. И кто тогда сообщит полиции обо всем, что здесь происходит? Иногда ради благого дела можно поступиться некоторыми принципами. И сейчас именно такой случай, поэтому Стив едва дышит, а сердце колотится в его груди, словно тамбурин. Сегодня суббота. Завтра, в воскресенье, Стиву надо прямо с утра идти к Баки — помогать с переездом. Скорее всего, после него он и расскажет другу обо всем, что увидел. Баки должен лучше знать, как теперь им следует поступить. Стив и сам не может сформулировать для себя, почему он так твердо уверен в компетентности друга в подобных вопросах, но, почему-то чувствует, что именно Баки — тот единственный человек, с которым стоит поделиться своими наблюдениями.
Единственный человек, с которым он теперь вообще может чем-то поделиться, если уж быть совсем откровенным.
Весь день Стива, по совершенно непонятным причинам, не оставляет ощущение, что завтра он сможет, наконец, пролить свет на все секреты и неясности, скопившиеся за прошедшую неделю. Он мысленно усмехается — должно быть, его подсознанию это просто кажется чертовски символичным — пролить на что-то свет в «день солнца».
Нет, ну подумать только! Всего пара дней прошла после визита Баки, а он уже успел вляпаться по самые уши. Похоже, это талант.
***
На следующий день Баки стоит возле коробок с вещами. Величественный, как римский император. Оглядывая собственный скарб, беспорядочно расставленный прямо на мостовой. Рубашку он уже снял и теперь остался в простой белой майке:, но даже она уже почти насквозь пропиталась потом. Еще бы, столько тяжестей перетаскать. Стив хочет его окликнуть, но слова застревают в горле. Стив смотрит и внезапно понимает, что никогда ему не удастся нарисовать хороший портрет друга. Ведь Баки — красив. По-настоящему. Не как изящная античная статуя или вычурная ваза с фруктами. Он красив живой, ежесекундно меняющейся красотой.
«Как и сама жизнь, » — мелькает у Стива в голове и он тут же морщится и мотает головой, пытаясь вытрясти из головы эту неуместную сейчас напыщенность.
И как только он раньше не замечал? Ему казалось, что дело в тенях, в освещении, в том, что краски неудачно подобраны, что именно сегодня у него совсем неудачный для творчества день.
А теперь он ясно видит и лукавый прищур, и притаившуюся в уголках губ улыбку, и плавную грацию походки, и ленивое обаяние хищника. Ну конечно!
Стив ощутил иррациональную грусть. Как будто если бы ему удалось почувствовать, поймать эту неуловимую изменчивую сущность Баки раньше — что-то в их отношениях могло быть по-другому.
«Как по-другому? О чем я вообще думаю? Бред какой-то». — Стив снова встряхивает головой и пытается потрогать лоб, проверяя температуру. — «Не стоило, наверное, так долго стоять на солнце.»
К тому же, у него совершенно точно есть проблемы посерьезней.
Неловко переминаясь с ноги на ногу в тени ближайшего дерева, он исподлобья смотрит на Баки и малодушно подумывает о побеге. Даже не из-за ситуации в которую попал, скорее ему не нравится мысль о предстоящем выговоре, который наверняка закончится привычным «Я же тебе говорил». И да — говорил. Да — предупреждал. Но, откровенно говоря, Стив не считает, это уважительной причиной для игнорирования происходящего прямо у него под носом нарушения закона.
-Стив!
Баки, наконец, замечает его и радостно машет рукой, попутно убирая второй растрепанные ветром пряди волос с лица. Руки у него уже запачканы чем-то черным. Стив раздраженно вздыхает.
-У тебя руки грязные. Стой. Я сейчас помогу. — Он осторожно убирает волосы, и заправляет другу за уши. Неодобрительно оглядывает вполне себе приличные брюки и рубашку, небрежно брошенные на ящики. Баки, как всегда, даже в голову не приходит, что можно быть поаккуратнее с вещами. Это одновременно злит и умиляет. Странное ощущение.
-Спасибо. Ты опоздал, кстати. Что-то случилось?
Стив замирает и пытается унять откуда-то взявшуюся панику. Ему не хочется сразу все вываливать на Баки. Лучше чуть попозже. Он натаскается тяжестей, устанет и сил на то, чтобы злиться на Стива у него уже не останется.
-Да так, ничего особенного. Чем помочь?
Баки смотрит на него недоверчиво, но никак не комментирует, только указывает на сетки с книгами. Стив кивает. Конечно, он мог бы и что потяжелей перенести, но не спорить же сейчас из-за этого?
Новая квартира Баки просторная и светлая — разительный контраст с душной каморкой, в которой сейчас живет Стив. И в голове, конечно, мелькает, что здорово, наверное, жить здесь. Воздух не пахнет сыростью, и стены судя по всему толстые, не будет слышно как соседи по ночам ругаются. И кресла не будет больше, продавленного, старого, навсегда, кажется, впитавшегося в себя аромат маминых духов и лекарств. Только вот Стив не знает — хорошо это или плохо. Хорошо, наверное. Но от этого хорошо почему-то жутко тоскливо.
Баки выходит из ванны, энергично вытирая волосы полотенцем, вся майка уже в не то мокрых, не то жирных пятнах. Это так похоже на Баки — не думать о всяких бытовых мелочах. Сам Стив не такой. Еще с детства от твердо усвоил: испачкаешь рубашку- будешь ходить в грязной, потому что на новую денег нет, промочишь ноги или продует грудь- считай, ты уже слег с бронхитом. Либо помирай, либо ищи деньги на лекарства. Быть легкомысленным и невнимательным — не по карману таким как он.
— Бак?
— А?
-Помнишь ты говорил, чтобы я не связывался с Гарри Филипсом?
— Дай угадаю, ты меня не послушал? — Баки хмурится, но, похоже, не злится.
— В точку. Я знаю теперь, что там происходит. Только вот что делать? Мне кажется, в последний раз Гарри меня заметил.
Стив задумчиво прикусывает нижнюю губу. Он чувствует себя немного виноватым перед Баки. Совсем как раньше чувствовал себя виноватым перед мамой, когда возвращался домой со сбитыми костяшками и окровавленным лицом. Не жаль, что сделал глупость, жаль, что огорчил дорогого человека.
-Нужно идти в полицию. Не знаю, что там происходит, но ты теперь в это дерьмо влез по уши. Теперь только в полицию. — Голос Баки звучит устало и как-то рассеянно, будто мыслями он не здесь.
-Я думал об этом, но честно говоря, не знаю. Станут ли меня слушать? И выдержит ли сердце миссис Филипс такие новости?
-Ты знаешь, что должен делать. Твоя забота о старой женщине похвальна, но это не шутки. Ты должен пойти в полицию. — Баки выделяет голосом слово «должен», произносит с нажимом и Стив знает, что он прав.
Он должен это сделать.

***

На следующий день он долго стоит перед входом в участок, разглядывая людей, идущих мимо и собираясь с мыслями, но потом все-таки решается и входит. Внутри накурено и душно.
Дежурный смотрит на Стива равнодушно и вместе с тем неодобрительно.
-Избиение? Ограбление? Прости, сынок, сейчас у нас полно другой работы — пиши заявления, может чем и поможем, когда разгребемся. — Произнеся эту речь, дежурный подтолкнул поближе к Стиву стопку разлинованных листков с ручкой и баночкой засохших чернил сверху и снова уставился в книгу, которую читал под столом.
-Нет, погодите. Со мной все в порядке. Я по другому поводу. — Стив глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. Перед глазами упорно маячит лицо миссис Филипс — такое, какой он видел ее в больнице в последний раз: бледной и изможденной. Но Баки прав, Стив понимает, что должен доложить в участок о подозрительной шайке.
-Офицер, у меня есть сведения о нелегальном игровом притоне в Бруклине.
Дежурный снова поднимает глаза. Интереса в них не прибавляется ни на йоту. Очевидно, что идея чем-либо вообще заниматься ему не по душе.
-Как твое имя, сынок?
-Роджерс. Стивен.
-Пошли, Стивен. Я провожу тебя к детективу Джонсону.
Детектив Джонсон оказывается мужчиной лет пятидесяти, с очень усталым взглядом глубоко посаженных карих глаз.
-Это еще кто? — Он кивком указывает на Стива, явно недовольный тем, что его отвлекли от кипы бумаг, в беспорядке разбросанной по столу.
-Роджерс.Стивен. Утверждает, что имеет сведения о нелегальном притоне азартных игр в Бруклине.
Возможно, Стив придирается, но по его мнению, страж порядка должен быть все-таки заинтересован в этом самом порядке как минимум чуть больше дохлой рыбы.
Впрочем, детектив, например, даже взгляд на него не поднимает. Все так же продолжает копаться в бумагах.
-Хорошо. Можешь идти, Доусон. А ты, мальчик, садись и расскажи мне все, что знаешь.
Стив кивает и начинает рассказ. Он говорит долго, подробно описывая каждую деталь и время от времени выкладывая на стол перед детективом листы с набросками лиц. Рассказывает и о том, как он впервые обратил внимание на подозрительное поведение лавочника, и о том, как решил проверить собственные догадки, и о истории с таблетками и о том, как Гарри Филипс ему угрожал и о том ужасном вечере, когда он чуть не остался без головы.
Особенно о том вечере.

***

В тот злополучный субботний вечер он решил прийти к лавке вечером, потому что людей на улицах уже не должно было быть к этому часу и он смог бы удостовериться, действительно ли покупатели в магазин не заходят или это его невнимательность и расшалившееся воображение. Поначалу было довольно скучно. Он долго слонялся вокруг, пытаясь держаться в тени и надеясь, что он выглядит не слишком подозрительно, шатаясь по улице почти ночью без видимой причины. К тому же, вечером резко похолодало и Стив даже начал жалеть, что выбрался сегодня из дома. В голове крутились неприятные мысли, что он понапридумывал глупостей на пустом месте, а в итоге сейчас только простуду подхватит. И поделом ему будет. Однако, пока он мысленно костерил себя на чем свет стоит, в переулке кто-то показался. Стив тут же вжался в стену, надеясь, что сейчас его сомнения разрешатся, наконец. И не ошибся.
Это был Гарри. И он был не один.Голос второго человека показался Стиву смутно знакомым, но выглянуть он не рискнул.
-Клиенты опять жалуются, что ты жульничаешь. Я этого дерьма слушать больше не хочу. Или ты все делаешь как положено, или я найду кого-нибудь поаккуратнее.
-Я же говорю — сработано было чисто. Этот ублюдок просто спустил все деньги — вот и бесится теперь.
-Мне плевать в чем там было дело. Чтобы этого больше не повторялось, понял меня?
-Понял, шеф. Больше вы о нем не услышите. — Голос Гарри звучал недовольно, но протестовать он, похоже, не собирался. Было понятно, что мужчина с которым он разговаривает какая-то важная шишка. А голос такой знакомый.
-А если этот, прилизанный, еще раз появится?
-Если снова сунется — избавься от него. Он мне поперек горла уже стоит.
Стив может, и не большой знаток криминальной жизни, но как именно «убирают» тех, кто стоит поперек горла, понятие имел. И это в корне меняло ситуацию. Он немного успокоился, когда понял, что здесь всего лишь нелегально проводят сеансы азартных игр. А то он себе уже напридумывал и торговлю людьми, и кровавые убийства.
И пожалуйста — насчет второго оказался-таки прав.
— И унеси уже чертов мусор на свалку, сколько он может возле двери стоять!
Стив испуганно замер. Черт, а ему казалось, что укрыться за мусорными баками — отличная идея.
Кто-то здесь здорово вляпался…

***

Всю следующую неделю Стива постоянно вызывают в участок: то подписать какие-то протоколы, то уточнить мелкие детали.Он, в свою очередь, только рад помочь.
Ему неудобно признаваться в этом даже самому себе, но он наслаждается тем, что приносит пользу.
Возможно, кому-то это могло бы показаться смешным, но он испытывает небывалый прилив гордости каждый раз, когда вспоминает, как он рассказывал Баки о своем походе в участок. И после рассказа тот подвинулся ближе и молча и даже, как втайне надеется Стив, уважительно похлопал его по плечу.
Глупо, но в глубине души Стиву льстит и то, что в этот раз именно он в центре внимания. Это именно он сделал что-то стоящее. Сам. В кои-то веки ему не нужна поддержка кого-то более сильного.
Как ни странно, дело приобрело довольно широкую огласку. В газете даже напечатали фото Стива. В глубине души он поклялся себе, что никто никогда об этом не узнает…и вырезал статью. Ему так сильно хотелось ее сохранить. Ведь, откровенно говоря, шанс, что ему когда-нибудь еще раз удастся попасть в газеты, ничтожно мал.
В день суда он ужасно волнуется. Прошлым вечером он нагладил свой лучший костюм, вымылся до скрипа, подстриг ногти, и даже побрился. Будто он завтра не в суд свидетелем идет, а на собственную свадьбу собирается. Но это для него — единственный способ побороть усиливающуюся с каждым часом панику. Это — и еще повторение в сотый раз свидетельских показаний, которые он, на всякий случай, заранее написал начисто и отрепетировал перед зеркалом.
Было бы легче, если бы Баки пошел с ним, но у него какие-то неотложные дела. Конечно, Стив его не винит. Он вполне в состоянии справиться со своими проблемами. Во всяком случае, именно это он повторяет себе, стоя перед величественным зданием суда. Ноги предательски подкашиваются, ладони потеют, а заготовленная со вчера речь сначала превращается в набор обрывочных словосочетаний, а потом и вовсе куда-то исчезает. Пустота в голове каким-то совершенно волшебным образом перемещается куда-то в солнечное сплетение и каким-то чудом просочившись мимо отчаянно колотящегося сердца.
Он неловко вытирает руки о штаны, и поправляет дурацкую челку, которая упорно лезет в глаза. Снова повторяет себе, что справится. И делает шаг.
Когда Стив кладет руку на библию, его сердце, кажется, вовсе перестает биться. Слова клятвы звучат вымученно натянуто, будто вместо правды он планирует говорить ложь, только ложь и ничего кроме лжи. В зале почему-то полно народу. Многие с любопытством смотрят на него, хотя есть и те, кто пялится на него чуть ли не с ненавистью. И тут бедное сердце Стива, кажется, проваливается в пустоту, похоже, обжившуюся в желудке. Потому что как раз с чистой ненавистью на него смотрит миссис Филипс, бледная, покрытая испариной, еще видимо не оправившаяся от болезни.
Стив сглатывает ком в горле и прячет руки в карманы. Ему начинает не хватать воздуха и он молит бога, чтобы это было последствием страха, а не очередным приступом астмы.
И в кои то веки толпа на его стороне. Голос Стива, несмотря на трясущиеся поджилки, звучит твердо и уверенно. К счастью, никто не видел, как он под столом щипал себя за бедро, чтобы собраться.
У него получилось. Несмотря ни на что.
Стив покидает здание с таким видом, будто это его только что осудили на пять лет в тюрьме общего режима.Он проходит мимо плачущей навзрыд миссис Филипс. Он хотел бы подойти к ней и утешить, да только вряд ли она хочет его видеть.Стив думает, что ему нужно переехать к Баки или не к Баки, куда угодно, но переехать теперь точно придется.
Фантомно ноет где-то в груди.Но Стив старается не обращать на это внимание.Он сделал то, что должен был.Он выполнил свой гражданский долг.Тут не о чем жалеть.Это не он заставлял Гарри ввязываться во все это дерьмо и не ему сейчас должно быть стыдно.
Тем вечером он приходит к Баки, в его новую квартиру, с собой у него самые необходимые вещи.Баки молча впускает его.И Стив благодарен за это.Ему бы не хотелось сейчас разговаривать на эту тему, откровенно говоря, он с удовольствием вообще забыл бы все это как страшный сон.
Баки стелит ему на диване и мимоходом интересуется, Стив к нему насовсем или так, голос у него выжидающий, словно он одновременно ждет ответа и боится его услышать.
-Я тут, пока ты меня не выставишь.- Стиву кажется удалось поднять Баки настроение.
-Значит, ты тут надолго, приятель.
Стива успокаивает эта обманчиво-ленивая манера Баки держаться.Он так привык к ней за долгие годы знакомства, хотя поначалу помнится бесился страшно.«Этот напыщенный хлыщ Барнс»- он не называл его никак иначе.Забавно, насколько обманчиво бывает первое впечатление о человеке и насколько отличается от реального положения вещей.Сейчас манерный голос Баки и его вальяжность скорее забавляют.
Стив усмехается воспоминаниям и перехватывает вопросительный взгляд Баки.
— Просто вспомнил. Ерунда, не обращай внимания.
0н с удовольствием скидывает пиджак и спускает подтяжки с плеч, а также расстегивает ворот рубашки. Ему немного неловко, но скоро это место станет ему домом, так что нужно привыкать чувствовать себя здесь соответственно.
-Стив. -Голос Баки звучит напряженно.
-Да?
-А что если на месте Гарри Филипса оказался бы я или кто-то из моей родни. Ты бы сделал то же самое?
Стив на секунду замирает, обдумывая вопрос и честно отвечает.
-Я не знаю, Бак.

Часть 10.
Это было вечером в четверг. Баки вышел от Стива с ужасным ощущением. Он слишком хорошо знал, что теперь, когда Стив подозревает что-то- это конец. Он не успокоится пока не влезет в это дерьмо по самые уши. И даже когда влезет- все равно не успокоится. Упрямый, как осел. И что теперь с этим делать?
Баки шел, глубоко погруженный в свои мысли и не сразу заметил, что по привычке идет домой. Он чертыхнулся про себя. Так он опоздает еще чего доброго. Он резко развернулся и пошел в направлении работы. В столь поздний час людей на улице почти не было.
В магазине было темно. Баки открыл дверь и, не включая света, прошел к прилавку, долго возился в поисках тяжелого ключа от амбарного замка, мысленно злясь, что нельзя хотя бы лампой себе посветить, и найдя наконец, так же в темноте пошел в подсобку.
В подсобке он привычно отодвинул выглядевший небрежно сваленным хлам от стеллажей и слегка сдвинул одну из полок, одновременно нащупывая замок на тяжеленной металлической двери. Войдя внутрь, он сразу же услышал звуки голосов. Кивнув своим мыслям, и прикрыв за собой дверь, Баки прошел вглубь узкого полутемного коридора. Небольшое помещение, освещенное неровно мигающей лампой под низким потолком, создавало неприятное впечатление. Посреди комнаты стоял круглый стол, накрытый зеленым сукном, весь уставленный пепельницами, что, впрочем, не мешало окуркам валяться на полу.
Все уже собрались. Мистер Ломброзо сидел с идеально прямо спиной и курил сигару, внимательно глядя на присутствующих и попутно стряхивая пепел на пол. Ребята из охраны о чем-то шепотом переругивались. Гарри вальяжно развалился на стуле и постукивал портсигаром по столу. Когда Баки вошел, все на секунду замолчали, оглядывая его. Это было привычно.
Воздух в помещении, как обычно, был спертый и прокуренный. Но Баки уже давно привык ко всему этому и поэтому подмечал куда более мелкие, но гораздо более существенные детали. Мистер Ламброзо, несмотря на судорожно выпрямленную спину, был расслаблен. Это читалось в том, как спокойно лежала его рука на столе, в расслабленной линии челюсти, в небрежно расстегнутой верхней пуговице его неприлично дорогой шелковой рубашки.А вот Гарри, нервно бегающий глазами по помещению и упорно избегающий смотреть на мистера Ломброзо, был явно напряжен. Баки не нужно было быть гадалкой, чтобы понимать, что сегодня здесь было очередное обсуждение профпригодности.
Гарри, который несмотря на свой грозный вид, был на редкость недалеким парнем и регулярно умудрялся выводить шефа из себя.Тот бесился, орал на него, но менять не спешил. Однажды, в приступе небывалой для себя откровенности мистер Ломброзо под большим секретом признался Баки: «Мне нужен был цепной пес — и он у меня есть». В их «деле» слишком сообразительный подчиненный — неоправданный риск.
Гарри тут же весь подобрался и, недобро посмотрев на Баки, повернулся к боссу.
— Пока кое-кто прохлаждался, я заметил, что возле нас слоняется один недоносок.
Баки ни секунды не сомневался в том, кого Гарри имеет в виду, но тут же сделал заинтересованно-непонимающее лицо.
— И что самое занятное, Бак, это оказался твой дорогой дружок Стиви. Ты, случайно, не в курсе, что он тут вынюхивает?
Мистер Ломброзо сперва задумчиво нахмурился, потом немного просветлел лицом.
— Стиви — это тот светленький мальчонка, который к тебе иногда заходит?
— Да, он. И бога ради, Гарри, ты суетишься попусту. Ты его видел? Он же совсем малахольный. Постоянно шатается в округе, молча пялится на все и рисует свои убогие рисунки.
Мистер Ломброзо небрежно облокотился на стол и улыбнулся. Улыбка вышла больше похожей на оскал.
— Джеймс. Мне все равно, как ты это сделаешь, но чтобы больше я здесь твоего маленького друга не видел. Или это станет нашей проблемой. А наши проблемы решаются быстро и радикально. Мы поняли друг друга?
У Баки на секунду перехватило дыхание, но вида он постарался не подавать. Мистер Ломброзо — это тебе не Гарри. Это по-настоящему опасный человек. В желудке стало пусто, а в груди почувствовался неприятный холодок. Он боялся, но не за себя, за Стива — этот упрямый придурок даже не представляет, как сильно он вляпался на этот раз.
— Конечно. Я улажу это.
Мистер Ломброзо кивнул и сразу заговорил о других вещах. Но Баки знал, что краем глаза он следил за ним. И знал, что теперь и он сам, и Стив находятся в зоне внимания — и это было катастрофически плохо.
Домой Баки шел почти не замечая, что происходит вокруг. В его голове крутились мысли, идеи, безнадежные, почти безумные планы. Ясно было, что Стив — чертов осел — не успокоится просто так. И Баки это сейчас ужасно бесило, хотелось прийти к нему домой и вколотить в его глупую голову хоть немного чувства самосохранения, раз уж природа поленилась это сделать. Но кого он обманывал: он ни словом Стиву о происходящем не заикнется. Потому что слишком боится, что Стив узнает, что он в этом замешан.
Баки высоко ценил моральные качества друга. Потому что он прекрасно знал, как мало осталось таких, по-настоящему хороших людей. Но только сейчас ему в голову пришло, что этот бескомпромиссный морализатор может однажды обрушиться и на него. Всей тяжестью своей принципиальности, светящейся в безумно холодном, презрительном взгляде.
Ох, нет. Чем меньше Стив знает, тем крепче спит.
Баки понял, что ему необходимо срочно начинать действовать, что каждая секунда промедления грозит обернуться катастрофой. Он ужасно жалел, что сейчас отца нет рядом — тот мог бы посоветовать что-нибудь полезное. Скорее всего, сыну, несмотря на впечатляющий рост и ширину плеч, крепко досталось бы, но, во всяком случае, он мог бы рассчитывать на помощь. А так ему приходилось рассчитывать только на себя. А он не был таким уж большим специалистом в этом деле.
Но, как и всегда с ним бывало, экстренная ситуация заставляла его соображать в разы быстрей. И вот, уже на подходе к дому он решается — и резко поворачивает назад.
Потихоньку начинает светать, и очевидно, что сегодня он домой не попадет.

***
Стоило бы упомянуть, что не будь в этом замешан Стив, Баки бы в жизни не сделал того, что он сделал. Потому что добровольно прийти в полицейский участок и также добровольно сдаться властям — это поступок на редкость идиотский в любой ситуации, кроме той, где за тобой гонится решительно настроенный маньяк. Хотя, даже в этом случае, лучше уж залечь на дно и не светиться, чем связываться с копами.
Спасибо Стив — благодаря тебе я делаю вещи, которые бы иначе мне и в голову не пришли, думал Баки.
В участке на него косились как на полоумного, и именно так он себя и ощущал.
Детектив -отличный, в общем-то, мужик — выслушал, покивал головой.
Согласился, что светиться для Баки — чистое самоубийство. В общем-то, поговорили они неплохо, Баки думал — будет хуже. Правда, в конце детектив посмотрел на него с подозрением:
-Сынок. Спасибо за помощь, я ценю то, на какой риск ты идешь, но зачем тебе это? Прости, но ты не похож на идейного альтруиста.
Баки невесело усмехнулся. Вот уж кем он точно не был, так это альтруистом. Вообще, в этом городе, кажется, вся идейность досталась Стиву, а остальные теперь вынуждены перебиваться чем-нибудь попроще.
-У меня были причины, офицер.
-Как скажешь, как скажешь. — Пробормотал полицейский куда-то себе в усы.

***

Задержание прошло по плану. Баки совершенно не нервничал в процессе. Совсем. Он словно отключился от всего этого. Словно это и не он был. Не он передал сведения. Не он сделал слепок ключа. Не он заранее оставил кладовку приоткрытой, чтобы полицейские не сильно шумели, пока ищут рычаг.
И не он смотрел, как залетели копы, как положили всех лицом вниз, это не на него, оставшегося стоять в стороне был направлен исполненный ненависти взгляд мистера Ломброзо, и не ему Гарри, отчаянно вырываясь, грозил оторвать голову. Нет-нет. Это абсолютно точно был кто-то другой, на время взявший контроль над его телом.
Баки никогда не был предателем. Может, его моральные ориентиры были и не так четко выражены, как у Стива, но он никогда не мог представить себя предателем. Пока не предал всех. Самое странное, что он не сожалел об этом. Потому что выбор был для него очевиден. Все, совершенно все меркло в сравнении с безопасностью Стива.
Конечно, Баки не пошел на суд. Хотя вряд ли для кого-то из банды было секретом, кто оказался кротом, но все-таки лишний раз привлекать к себе внимание — плохая идея. Баки вообще теперь предстояло затаиться так глубоко, как только сможет и молить всех богов, чтобы однажды утром его не обнаружили в ванной со вскрытыми венами и трагической запиской, написанной чужим почерком.
Когда Стив пришел к нему, бледный и замученный, Баки даже не стал спрашивать его в чем дело. Потому что и так ясно.
И обрадовался, как идиот, когда Стив сказал ему, что переезжает. Стелил чертов диван, а сердце колотилось, как безумное. И не секрет для него был, что это очень плохая идея, потому что он в последнее время и так потихонечку терял контроль и над ситуацией, и над собой. Но черт. Черт-черт-черт. Даже если ему потом придется добровольно сдаться в психушку, ну или Стив что-то узнает и отволочет его туда, дай Боже, чтобы Стиву в случае чего хватило на это мозгов, то все равно. Он все равно хотел жить вместе со Стивом.
Просто чтобы всегда быть уверенным, что тот в порядке. Потому что миссис Роджерс больше нет. Некому за ним присмотреть. А сам Стив готов был отгрызть себе руку, умереть с голоду, но только не признаться, что ему нужна помощь.
О, нет. Потому что «Баки, спасибо, я сам справлюсь». Как ребенок, честное слово.

***

Волнительно. Это было так волнительно, лежать в одной комнате со Стивом. Просто лежать в одной комнате. Только один вопрос не давал Баки покоя. И, хотя он и знал на него ответ, хотелось бы думать, что он ошибается.
— Стив. — Баки прошептал, не совсем тихо, но и не очень громко, чтобы — если Стив уже спит — не разбудить его.
-Да?
-Стив, а если бы это был я? Ну, знаешь, связался с криминалом. Ты бы сдал меня в полицию?
-Не говори ерунды. Ты бы никогда не связался ни с чем подобным, ты самый добрый человек из всех, что я знаю.
Баки неприятно царапнуло то, с какой нежностью Стив сказал, что Баки не свяжется со всем этим.
-Спасибо. Ладно, спи.
Потому что Баки связался, потому что он, получается, вовсе не тот человек, с которым на самом деле дружит Стив. Получается, что он — обманщик?
Можно ли сказать, что он просто пользуется доверием Стива? Но ведь все это ради него. Не для себя же Баки все это делал. Ведь не для себя?

***

Жить в одной комнате оказывается чертовски тяжело. Стив — великолепный сосед. Он не разбрасывает вещи, очень тихо собирается по утрам и вообще как-то незаметно организовывает весь быт: относит белье в прачечную, меняет постель, раскладывает вещи по своим местам. Что примечательно — молча. Ни разу он не выговорил Баки за беспорядок, который тот частенько за собой оставляет.
Только дело не в этом. Совсем не в этом.
А в том, что Стив встает по утрам в своей нелепо-огромной пижаме и бредет на кухню, а Баки притворяется что спит, чтобы понаблюдать, как Стив вернется и станет переодеваться. Как обнажит худую грудь, с тонкой, почти прозрачной кожей и слегка выступающими ребрами, как поведет плечами, снимая пижамную рубашку, как повернется спиной и, словно издеваясь, даст вдоволь насмотреться на позвонки, на трогательные лопатки, на тонкую шею. И Баки будет лежать тихо-тихо и молить всех Богов только об одном: чтобы Стив не обернулся прямо сейчас, чтобы дал еще чуть-чуть посмотреть на едва заметные веснушки на плечах, на эту болезненную, сюрреалистичную красоту.
И обычно Стив его не разочаровывает. Потом Баки отворачивается к стенке и ждет, пока тот уйдет из дома, чтобы снять напряжение. Это стало чем-то вроде ритуала. То есть утренний стояк вообще был нормальным явлением, но только когда Баки начал жить со Стивом в норму вошла и ежеутренняя дрочка.
Стив думает, что Баки просто любит поспать. И вообще-то Баки любит, но теперь он каждое утро просыпается пораньше, чтобы не пропустить все самое интересное. Это чертовски странно. Потому что картина каждое утро одна и та же, и нет во всем этом никакого эротического подтекста, но чем больше Баки смотрит, тем больше ему хочется.
На самом деле, по утрам ситуация еще вполне терпима, а вот то, что происходит по вечерам — это настоящий ад. У Стива есть домашняя майка — совершенно обычная майка, в меру потрепанная — ничего особенного. Только Баки не может понять, в чем тут дело, но в этой майке Стив выглядит безумно сексуальным. Хотя, возможно, он просто сходит с ума — это тоже вариант.
К слову, у Стива куча достаточно странных привычек. Например, он посасывает кончик карандаша, когда рисует. Он сидит, задумавшись, и глядя на набросок и попутно облизывает чертов карандаш. И, наверное, Баки стоило бы находить эти обслюнявленные и в конец испорченные карандаши отвратительными, но все, о чем он может думать в такие моменты — это губы Стива и тот проклятый сон.
Еще Стив имеет привычку все нюхать. Баки действительно не знает, откуда у него это, но факт остается фактом. Прежде, чем сесть за еду, он осторожно принюхивается. Этого почти не заметно в обычной жизни. Но Баки знает. Потому что когда он приходит вечером, то Стив всегда когда встречает его — слегка наклоняется вперед. И Баки знает, что он вдыхает запах улицы и его одеколона. И это так глупо. И так восхитительно.
А еще Стив не дрочит. То есть, даже если дрочит — то делает это совершенно бесшумно, так, что даже Баки, который очень заинтересован и вслушивается в любой шорох со стороны кровати Стива ничего не слышит. Ну, или Стив — евнух. Оба варианта возможны.
Баки ужасно хочется подловить Стива на горяченьком. У него голова идет кругом, когда он пытается представить себе, как Стив делает что-то подобное. Но время идет, Баки сходит с ума, а Стив все так же не заинтересован в сексуальной стороне жизни.
Со временем Баки начало казаться, что так будет продолжаться вечно.
До того самого дня. Точнее, ночи.
Тем вечером они оба были заняты своими делами: Стив что-то рисовал для школы, Баки писал матери с отцом. Все было совершенно обыденно. Потом они легли спать и благослови боже его внезапную бессонницу, потому что если бы он уже заснул, он бы в жизни не услышал этот тихий, едва слышный шорох постельного белья и участившееся дыхание Стива.
Но он услышал и как-то даже мысли не допустил, что, возможно, Стиву просто снится плохой сон или что-нибудь в таком духе. Нет. Он сразу был уверен в том, что вот прямо сейчас, в эту самую минуту, Стив ласкает себя. И конечно, его самого мгновенно повело. Но он не то, что не двинулся, он даже дышать стал через раз, чтобы не спугнуть. Потому что ну когда еще ему представится такой шанс? И, боже, хорошо, что Стив понятия не имеет, как на него действует. Потому что от этих тихих, едва слышных вздохов мышцы выкручивало и потели ладони. И он готов был поклясться, что Стив закусил губу. Во всяком случае ему очень-очень нравилась мысль о том, что он так и сделал. А потом Стив сорвался на какой-то тоненький почти что писк и замер.
Еще спустя минуту, он осторожно выбрался из кровати и стараясь ступать как можно тише пошел к ванной. Баки ужасно жалел, что не может сейчас посмотреть на него. Раскраснелись ли у него щеки? А губы искусаны? Растрепались ли волосы? Черт. Он хотел бы это видеть.
Следующим утром, Баки как всегда проснулся раньше, чтобы посмотреть на Стива. И все было как всегда, кроме звучащего у него в ушах тяжелого дыхания и мыслей о том, что бы Стив сделал, если бы он, Баки, вот прямо сейчас встал бы и провел рукой вдоль позвоночника, лаская эту тонкую спину, обводя пальцами позвонки, нежно массируя плечи, согревая кожу дыханием.
Что бы он сделал?
Вообще-то Баки подозревал, что Стив просто дал бы ему по морде. Не факт что у него получилось бы, но, во всяком случае, он бы точно попытался. И был бы тысячу раз прав.
А ведь Баки мог бы считаться хорошим человеком, если бы не все это.
Если бы не Стив.

Часть 11.

Баки оказался куда более приятным соседом, чем Стив предполагал. Правда, он имел дурную привычку всюду разбрасывать свои вещи, но это совершенно точно можно было терпеть. Зато у него был целый ворох достоинств. И, что больше всего импонировало Стиву, сам Баки о своих достоинствах то ли не догадывался, то ли просто не считал это чем-то из ряда вон выходящим. Это располагало.
Нет, Баки Барнс мог быть еще тем засранцем, когда дело касалось девушек — серьезно, однажды его поколотят за это. Но он никогда не проходил мимо несправедливости и не считал, что помогая кому-нибудь делает что-то особенное.
И да, нельзя было не упомянуть его чертовски непосредственную манеру держаться. Он не чувствовал границ. Хотя, возможно, и чувствовал, но не признавал. И хоть Стив ни за что в жизни не признался бы в этом, но ему это нравилось.
Ему чертовски нравилась та легкость, с которой Баки окружал его вниманием.
Это звучало странно даже в мозгу Стива, но при этом было чистой правдой.Он не был избалован вниманием и умел замечать, когда о нем заботились. А Баки делал это так же естественно, как дышал. Дело было в тысяче едва заметных мелочей: в нагретой заранее, чтобы он мог погреть ноги, воде, в том, что неряшливый во всем остальном Баки каждый день тщательно вытирал пыль, чтобы у Стива не было аллергии или приступа астмы, или…он мог бы перечислять бесконечно.
Стив старался, как мог старался быть таким же полезным, но его не покидало ощущение, что он недотягивает, что Баки всегда будет куда лучшим другом, чем он. И это немного напрягало. Стив хотел быть благодарным, отплатить за подаренную доброту. Потому что он прекрасно видел, что Баки берет с него вовсе не половину квартплаты и ходит за покупками по хозяйству рано утром по субботам, пока сам Стив сладко спит.
И, говоря о привычках, нельзя было упустить из виду тот факт, что Баки имел какую-то непреодолимую тягу к прикосновениям. Например, он всегда приобнимал его за плечи, когда они шли рядом. Часто прикасался: то поправит рубашку, то вытрет грязь с лица, а когда они сидели в кино, всегда клал свою руку так, чтобы касаться ладони Стива.
Хотя и сам он был ничем не лучше. Раньше Стив как-то не обращал внимания, что он в порядке вещей мог сделать все то же самое. Хотя, он готов был поклясться, что ему, в отличие от Баки, который в принципе любил прикосновения, это свойственно не было.
И да — Стив знал, что Баки очень высокого мнения о нем, как о человеке, но откровенно-то говоря Стив не считал, что для этого есть поводы.
Он часто завидовал.
Да, он никак это не проявлял. Да, ему самому было плохо от этого. Но это правда- от нее никуда не скрыться. Он завидовал Баки. У Баки было все, о чем когда-либо мог мечтать Стив: счастливая семья, достаток, внимание девушек, внешность, обаяние. Баки был лучше, в миллионы раз. И это постоянно висело у него перед носом. Каждое утро Баки просыпался с эрекцией, Стив не специально смотрел — просто если Баки спал под простыней —, а он не мерз в отличие от Стива и почти всегда спал под ней, — не заметить было невозможно. И это смущало. В частности, и по причине того, что стыдно признаваться, но сам Стив мог совершенно не испытывать возбуждения месяцами.
И он завидовал, честно говоря, потому что это было еще одним признаком его ущербности, неполноценности. Его слабости.
***
В последнее время Баки все время заведен. Он почти не выходит из дому и ненормально много времени проводит, разглядывая прохожих на улице, спрятавшись за шторкой на кухне. Он ждет мести. Ждет каждую минуту. Он становится все более дерганым день ото дня.
И от родителей вот уже месяц нет ответа.С тех пор как они уехали в Европу — ни слова. Конечно, это не добавляет ему спокойствия.
И еще Стив. Вбил себе в голову новую самоубийственную блажь. Теперь он хочет уйти на войну. Вообще-то сначала Баки даже не воспринял все это всерьез, потому что Стив и война? Это просто нелепо.
Но, конечно, он упустил из виду редкую упертость друга. И когда впервые дома случайно наткнулся на призывные документы для Стива Роджерса из Филадельфии, как-то даже опешил. Стив и подделка документов? Если бы он своими глазами прямо сейчас не смотрел на эти бумаги, он бы в жизни не поверил.
-Что это? — Баки кинул папку на стол перед Стивом.
-Документы. Мне отказала комиссия и я решил попробовать так.
Голос Стива звучал так спокойно, как будто в этом не было совершенно ничего особенного.
-Серьезно.Так просто? Ты просто решил попробовать так? Скажи мне, ты когда-нибудь слышал про наказание за мошенничество? Потому что если тебя поймают — тебе придется узнать об этом на собственной шкуре.
Стив упрямо сжимает губы в тонкую полоску. До чего упертый паршивец!
-Я уже не ребенок, Баки. И если меня поймают, то я готов понести наказание. Но я должен попробовать.
-Но зачем? Скажи мне — зачем?! Потому что я не понимаю!
-Я хочу служить своей стране. В чем проблема?
-В том, что ты рискуешь попасть в тюрьму, где тебя возможно покалечат или убьют! И ты делаешь это для того, чтобы попасть на войну, где тебя точно убьют! Да, представляешь, вижу здесь проблему! Почему её не видишь ты — вот что мне интересно!
-Баки, я ценю твою заботу, но это моя жизнь. И я буду распоряжаться ей так, как посчитаю нужным. Нравится тебе это или нет — ты ничего не сможешь с этим поделать.
Баки испытывает практически непреодолимое желание поколотить Стива. Да так, чтобы он еще пару месяцев вообще никуда из дома выйти не мог. Потому что это, похоже, единственный возможный способ заставить его не ввязываться в самоубийственные авантюры.
-Стив. Я не запрещаю тебе ничего. Я просто хочу, чтобы ты мыслил здраво. Потому что пока ты ведешь себя, как полный придурок.
Стив раздраженно выдыхает и молча уходит в ванную. Он всегда так делает, когда у него кончаются аргументы. Баки подозревает, что это потому что иначе Стив попробовал бы придушить его подушкой. Но они же друзья —, а друзья не выбивают друг из друга дерьмо, даже если очень хочется. Поэтому они разбредаются по разным углам квартиры и напряженно молчат до конца дня.
Но тему эту больше не поднимают.
Хотя Баки хотелось бы. Потому что он, черт подери, ради Стива пошел на жертвы и теперь вынужден сидеть здесь, вздрагивая от каждого шороха и по пять раз на дню проверяя обстановку перед входной дверью. И, честное слово, он был бы очень благодарен, если бы Стив изволил хотя бы попытаться побороть свою страсть к саморазрушению.
Но Стив, кажется, вовсе не собирается бороться ни с чем, кроме мирового зла. Потому что теперь Баки находит документы небрежно разбросанными буквально по всей квартире. И все, что его утешает - то, что на всех стоит спасительное F-4. Не годен. Утешение слабое. Но все же лучше, чем ничего.
А потом Баки замечает его. В очередной раз выглянув в окно, он замечает смутно знакомого верзилу на углу. И сердце сразу уходит в пятки. Баки точно знает, кого тот ищет и понимает, что скоро его обнаружат. В голове вспуганными птицами мечутся мысли. Нужно что-то делать. Нужно срочно сматывать удочки. Нужно найти Стива. Нужно бежать.
Баки выскальзывает из дому по пожарной лестнице и идет к художественной школе. По дороге он судорожно пытается придумать выход из ситуации. Он уверен, что ему нужно исчезнуть, но черт — как объяснить это Стиву? И куда он вообще подастся? И, главное, как же Стив? Что он один будет делать? У Баки начинает ломить в висках от всех этих мыслей. На глаза попадается очередной призывной плакат и он привычно морщится — понаклеивали везде этого дерьма, уже посмотреть некуда, чтобы не наткнутся на приглашение сложить голову на благо родины. И тут его словно осеняет. Да это же идеально! Он уйдет в армию. Он просто исчезнет с горизонта. Его вообще никто не найдет.Даже у Стива не должно возникнуть лишних вопросов. Точно. Все, что Баки нужно- это подыскать Стиву новую квартиру и постараться не подохнуть на войне в первые же два месяца. А потом, он найдет способ вернуться. Мало ли что: ногу себе в конце концов сломает или черт, да придумает что-нибудь.
Комиссию Баки ожидаемо проходит с первого раза. Его поздравляют — вручают ему листок с отметкой «А» и обещают, что в ближайшие пару недель придет направление. Баки полностью удовлетворен этим. Он чувствует себя усталым, но счастливым. Единственное, что его по-настоящему напрягает — это умение Стива попадать в дерьмовые ситуации. Но ничего. Он постарается вернуться побыстрее.
Дай Бог, до его возвращения Стив не успеет натворить ничего непоправимого.
И, конечно, он опять недооценивает Стива.
Но понимает это только тогда, когда первое из трёх уже отправленных писем возвращается к нему в тренировочный лагерь с пометкой «адресат не найден».
Он два дня не находит себе места, мечется по полусырому постельному белью ночи напролет, то достает, то снова прячет поглубже прихваченную с собой фотокарточку Стива. От отчаяния даже подумывает дезертировать.
Но не успевает. Утром третьего дня их взвод отправляют на срочную переброску к месту военных действий. К концу пятого они, несмотря на отчаянное сопротивление, оказываются в окружении, но не сдаются без боя.
«Он бы мной гордился». — последнее, о чем думает Баки перед тем, как упасть.
«Где бы ты ни был, держись», — мысленно умоляет Баки, крепко сжимая в кулаке сильно потертую фотокарточку, когда дверь их клетки открывается и коротышка в очках указывает солдатам на него.
Никто из тех, кого они забрали раньше, не возвращался.
«Стив».
Примечания:
Извиняюсь, что я его перезаливаю постоянно, но этому тексту ужасно не везет.

Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.