Самый лучший мастер

Когда мастер Угвэй сказал Шифу, что собирается дать ему какое-то серьезное и важное задание, сердце в груди у стареющего мастера заколотилось, как когда-то, в далекой юности, стучало, приветствуя первую любовь. Конечно, мастер Угвэй, старая морщинистая черепаха с огромным панцирем, меньше всего была похожа на объект воздыханий, но такая буйная реакция на столь простые слова ничуть не удивляла: учитель не так-то часто брал его с собой, хотя в последнее время отлучки из Нефритового Дворца перестали быть редкостью. Шифу догадывался, что мастер постепенно готовит его к новой должности: всем было известно, что именно малая панда будет следующим старшим мастером. Конечно, об этом знал и сам Шифу, но старался обходить расстраивающий его факт в мыслях. Назначение нового мастера означало смерть предыдущего, а терять Угвэя, заменившего ему отца… Одна мысль об этом вгоняла панду в тоску. Впрочем, когда он в волнении собирался на встречу со старой черепахой (он сказал ждать его у подножья лестницы, ведущей во дворец), то был весьма далек от тоски, более того, лицо обычно сварливого и холодного, невзирая на свою раздражительность, мастера боевых искусств то и дело озаряла легкая улыбка. Не так-то часто ему доводилось встречаться с по-настоящему достойными соперниками. Пожалуй, в Китае было всего два зверя, способных сбить мастера Шифу с ног. Один из них гнил в тюрьме и (как бы панде не было больно это говорить) никогда оттуда не выйдет, а второй — его учитель. Никакая сила не заставит Угвэя поднять лапу на ученика, если только в него не вселится какой-нибудь демон. Так же, как Шифу никогда не ударит никого из своих подопечных за пределами тренировочного поля, как бы ни грозился выпороть эту надоедливую Обезьяну, когда он в очередной раз воровал у него из кухни пирожные. Шифу досадливо дернул ухом, вспомнив о пирожных: сегодня он снова не досчитался целых семи, но тут же откинул раздражающую его мысль и, подхватив вещевой мешок, стремительной рыжей ушастой молнией метнулся по коридорам дворца, почти слетел по лестнице и, силясь не показать, что запыхался, остановился перед самым носом Угвэя. — Я здесь, учитель, — панда склонился в почтительном поклоне. Черепаха ответил ему легким добродушным кивком и как всегда неспешно пополз по дороге, ведущей дальше в Долину Мира — в город. Смиряя свою привычку к быстрым шагам, Шифу неторопливо пошел рядом. Любопытство буквально распирало его изнутри, заставляя то и дело нервно прядать ушами, но панда только собирал дорожную пыль пушистым хвостом и упорно молчал. Чтобы сдержать рвущиеся наружу вопросы, он опустил голову и принялся считать подвернувшиеся по дороге камни — иначе соблазн был бы слишком велик. Поэтому мастер не видел, как Угвэй слабо улыбнулся, косясь на него ласковыми зелеными глазами, зато отчетливо услышал голос: — Шифу. Похоже, ты никак не избавишься от своей старой привычки… Панда испуганно замер: что не понравилось мастеру? Он неправильно идет? Неправильно дышит? Держит лапы? Что? — …считать себя моим учеником. Ты больше не ученик. Ты мой друг, и если тебя что-то интересует — спрашивай. Шифу с облегчением выпустил воздух из груди: слава всем богам, с ним все в порядке! — и тут же вновь набрал кислорода в легкие, чтобы выдохнуть его словами: — Спасибо за Вашу чуткость, мастер Угвэй. Я лишь хотел спросить: куда мы идем? Что нам нужно сделать? — холодные голубые глаза панды вспыхнули почти детским любопытством, но блестящий взгляд был тут же опущен в дорожную пыль. Черепаха загадочно улыбнулся. — О-о-о… Это очень важное дело, старый друг. Я не смог бы его доверить никому, кроме тебя. Шифу затрепетал в волнении и весь обратился в слух. Мастер наклонился к его уху и едва различимо прошептал: — Мы идем… В город. На рынок. Покупать ингредиенты для сливового пирога. На какое-то мгновение Шифу показалось, что он сейчас рухнет прямо в дорожную пыль. В следующее мгновение ему показалось, что он все-таки может ударить учителя при всем почтении к нему. Затем почудилось, что черепаха просто решил поиздеваться. Но внешне панда лишь дернул ухом чуть сильнее обычного и решительно зашагал дальше. — Я почту за честь помочь вам, мастер. Трепетно завернутые в мягкую ткань метательные ножи, которые он так давно мечтал использовать в деле, печально бряцнули в мешке за спиной. Если бы Шифу счел нужным прислушаться, он бы заметил, что глубокое и размеренное дыхание Угвэя чуть участилось: черепаха сдерживал смешок. Хоть малая панда и казался сам себе невозмутимым, весь его облик так и дышал досадой и разочарованием. Стоило мастерам кунг-фу войти в город, как их почти тут же окружила детвора. Всевозможные детеныши смотрели на великих бойцов Китая огромными доверчивыми глазами, дергали за полы кимоно: «Покажите удар Феникса!», «Нет, удар Дракона!», «А покажите движение Молодого Бамбука!», «И Лист, Текущий по Весеннему Ручью покажите!». Угвэй тихонько посмеивался и иногда действительно показывал — не очень разрушительное и уж точно не в полную силу, но показывал. А вот Шифу отмахивался, дергал ушами и раз за разом терпеливо объяснял, что кунг-фу — это искусство, и нельзя порочить его ярмарочным балаганом. «Нет, — снова и снова ласково повторял панда, — я не могу взять тебя в ученики: ты не выдержишь тренировок. Я верю, что ты очень сильный, — и тут главное сдержаться и не закатить глаза, — но кунг-фу выжмет из себя все соки, поверь. Говорю еще раз: нет!». Наконец, мастерам удалось вырваться из плена цепких детских ручонок и приблизиться к фруктовым рядам. — С тысячью демонами драться легче, чем с двумя десятками дворовой ребятни, — сердито проскрипел Шифу, выбирая на прилавке персики: Тигрица очень их любила. Конечно, она не просила мастера о гостинцах и вообще думала, что он ушел драться с этими самым демонами, но панда все равно придирчиво перебирал спелые фрукты, выбирая какой получше. Угвэй рядом выбирал сливы, то и дело поднося тот или иной плод к морде, чтобы с наслаждением вдохнуть тонкий аромат. Бросив несколько персиков в корзину, Шифу добавил: — Не понимаю вашей… доброты, мастер Угвэй. Кунг-фу — великое, древнее искусство, а вы показываете его… едва ли не за медяки. Угвэй покачал головой. — Искусство должно быть достоянием народа, иначе оно зачахнет, как чахнет сливовое дерево, если его не поливать. Дети должны упрашивать тебя, а после твоих учеников, чтобы они научили их нашим приемам. День, когда это желание угаснет в детских сердцах, по праву будет считаться днем гибели кунг-фу. Шифу почтительно кивнул, признавая (хоть и с легким внутренним раздражением) правоту мастера и принялся выбирать бананы — уже для Обезьяны. Обезьяны должны питаться бананами, а не одними только ворованными пирожными! Угвэй слегка улыбнулся, наблюдая, как его ученик придирчиво обнюхивает очередной банан и с раздражением отшвыривает его в сторону, признав непригодным. — А что касается доброты… — мягко начал он. — То ведь и ты очень добр, Шифу. Малая панда даже вздрогнул. — Я? — он с изумлением повернулся к Угвэю, но тут же справился с собой и лишь усмехнулся: — Интересно, разделяют ли мои ученики ваше мнение, мастер. Спросите их как-нибудь после тренировки. Надеюсь, они сумеют хотя бы встать и поприветствовать вас без стонов и слез. — А не ты ли каждый день готовишь для них мази, чтобы тренировки переносились легче, но скрываешь это и говоришь, что мазь куплена в Долине? — слегка улыбнулся Угвэй. — Это необходимость! — краснея, отрезал Шифу. — В Долине нет достойных лекарей кроме Вас, а моя задача — вырастить из них воинов! — Конечно, — ласково откликнулся черепаха. — И гостинцы ты выбираешь им, потому что хочешь вырастить из них воинов, не так ли? — Именно так! — угрюмо буркнул панда и с раздражением швырнул в корзину очередной банан. — И никак иначе. — Хорошо, хорошо. В конце концов, это твои ученики, и я не имею права лезть в ваши отношения, но скажи, что же заставляет тебя раз за разом объяснять случайным детям, которых ты терпеть не можешь, почему ты не возьмешь их в ученики? — Потому что я не могу вырваться. Я же говорю: не дети — демоны. Расплывшаяся (явно от многочисленных родов) немолодая коза за стойкой энергично закивала, полностью соглашаясь с мастером кунг-фу. — Хм, — Угвэй вновь улыбнулся, — очевидно, в тот день, когда ты взбежал по стене в Крепости Черной Ивы, в тебя вселился какой-то из духов древних мастеров кунг-фу. И в тот день, когда нас осыпали дождем из горящих стрел, ты помогал Долине Мира эвакуироваться, но в тебя не попали ни одной, тоже. Не найдясь с ответом, Шифу демонстративно фыркнул, давая понять, что остался при своем мнении, и развернулся на каблуках, направляясь к следующему ряду — помимо слив для пирога еще нужны были мука, сахар, яйца, в общем, множество поводов скрыться от всепонимающих ласковых глаз учителя. Угвэй проводил своего непокорного ученика и друга теплой улыбкой и, расплатившись с продавщицей, неторопливо побрел вслед за ним. *** Несмотря на плотную мглу, обволакивающую Нефритовый Дворец, невзирая на сияющие в чистом небе серебряные звезды и на то, что с памятного диалога возле фруктового прилавка прошло уже больше десяти часов, Шифу никак не мог выбросить из головы слова мастера. Они до сих пор вгоняли его в краску. Раздраженно шагая взад-вперед по своей комнате, панда то и дело нервно пожимал плечами или вжимал в них седоусую голову. «Ничего я не добрый! — мастер мельком взглянул в зеркало. — Серьезно. Какой из меня добряк?..» Сейчас, когда Шифу был сердит, морщины между бровей и около пасти казались еще глубже, но они неизменно присутствовали на лице, даже когда панда был абсолютно спокоен. «Я выбиваю из своих учеников пыль ежедневно! Они меня, должно быть, ненавидят…» Сердце мастера болезненно сжалось. Он запрещал ученикам проявлять к себе хоть какие-то чувства не потому, что был таким уж пуританином. Просто он боялся, что все, что испытывают к нему Журавль, Гадюка, Обезьяна, Богомол и, главное, Тигрица, это ненависть. Панда сел на кровать так, будто его метко и больно ударили под колено. Болезненно захотелось вцепиться обеими лапами в любимую флейту и сыграть что-нибудь успокаивающее и неторопливое, но Шифу побоялся повредить тонкий инструмент своими трясущимися пальцами. «Может, в этом все и дело? — нерешительно подумал панда. — Я боюсь, что они ненавидят меня, и чувствую себя виновным за то, что ежедневно творю на полигоне. Поэтому и фрукты, и забота, и ночные обходы… Ночные обходы!» Шифу подскочил с кровати, как на хорошо взведенной пружине. За всеми этими переживаниями он совсем забыл о давным-давно заведенной традиции ночных обходов, чертов Угвэй все выбил у него из головы! Торопливо читая себе лекцию о том, что нельзя даже думать о мастере в таком грубом тоне, Шифу стремительно покинул свою комнату. Стоило ему переступить порог, как походка сделалась легкой, почти бесшумной, если бы не громко шелестящее в тишине Дворца кимоно. Ни единого скрипа не вырвалось из деревянных уст половиц, когда панда тихонько зашагал по коридору, в котором жили его ученики. Первым делом он заглянул к Гадюке. По ночам она часто нуждалась в помощи: выбившись из сил на тренировке, змея зачастую засыпала в совершенно немыслимой форме, и если позволить ей проспать таким образом до утра, то на следующий день она будет чувствовать себя еще хуже, чем когда ложилась с ломотой во всем своем чешуйчатом теле. Бесшумно приблизившись к крепко спящей рептилии, Шифу ловко приподнял ее над лежанкой своими тонкими лапками и в несколько резких движений полностью распрямил ученицу, а затем — неожиданно бережно, как что-то очень хрупкое — положил ее обратно. Шершавые пальцы зверька машинально пробежались по треугольной мордочке змеи и аккуратно заправили обратно в рот кончик раздвоенного языка, стараясь при этом не задеть зубы. Несколько секунд панда придирчиво осматривал рептилию, думая, не сделать ли ей массаж определенных точек на теле, чтобы завтра ей было легче справляться с тренировками. Гадюке и Богомолу было на них всего тяжелее из-за чисто физических особенностей, а ведь Шифу зачастую нарочно ставил Гадюку в спарринг с Журавлем, за которым она зачастую не могла угнаться по простой причине отсутствия крыльев, а Богомола — с Обезьяной, обладателем густой и грубой шерсти, через которую тяжело было добраться до уязвимых точек тела. Однако сейчас змея казалась расслабленной, из ее пасти не вырывалось тихих стонов, как это часто бывало, и потому Шифу только мельком погладил ее по макушке напоследок, поднял упавший с тумбочки цветок и тихонько покинул комнату. Следующим был Богомол. Стоило панде переступить порог его комнаты, как его лицо исказилось гримасой раздражения: глупое насекомое опять заснуло на своих трактатах по иглоукалыванию! Конечно, очень полезная практика, но спать прямо на страницах, прикрывшись уголком, как одеялом?.. Что за отношение к собственному здоровью и к приличиям, наконец? Недовольно хмурясь, Шифу бережно, одними кончиками когтей, поднял Богомола со страниц — насекомое трогательно обхватило лапками его большой палец и засопело громче — и осторожно переложил его на лежанку. Панда хотел было машинально убрать книгу в шкаф, но вовремя остановился: если перебраться на кровать, не открывая глаз, Богомол еще мог, то книгу он точно убирать бы не стал. Мастер лишь мельком заглянул в книгу и с удивлением увидел, что она раскрыта на странице с малыми пандами, а точки на пояснице обведены красными чернилами. «Что это значит? — Шифу нахмурил брови. — Он хочет победить меня в поединке? Ну-ну, пусть попробует…». Машинально держась за поясницу (после памятного поединка с Тай Лунгом она постоянно болела), мастер вышел за порог и беззвучно прикрыл дверь за собой. Журавль всегда доставлял ему меньше всего хлопот и, если бы не Тигрица, мог бы считать его любимым учеником. В его комнате всегда царил идеальный порядок, а сам Журавль всегда сладко спал на одной ноге, спрятав голову под серебристое крыло — никаких проблем, как с Гадюкой и Богомолом. К нему Шифу заглядывал только для проформы и полюбоваться на изящные наброски, сложенные в углу аккуратной стопочкой. Не так давно он с удивлением обнаружил среди листов собственный портрет… Огромным искушением было забрать его и сказать, что потерялся, но Шифу взял над собой верх и оставил портрет владельцу. Весь день после этого ему хотелось (но он этого не делал) глупо улыбаться и порхать, как на крыльях. Конечно же, журавлиных. Следующим был «этот несносный», как неизменно добавлял Шифу, Обезьяна. Ходячий сборник проблем. Несмотря на то, что выматывался эта макака так же сильно, как и все остальные, по вечерам он совершенно не желал ложиться и зачастую буйствовал до полуночи, не давая спать никому вокруг, а уж если засыпал, то мог выводить такие рулады, что знаменитый храп Буйвола показался бы нежным птичьим пением. Все это невыносимо раздражало мастера, однако он никогда не мог сдержать кривоватой, неумелой улыбки, когда заходил к Обезьяне. Все дело было в чудовищных позах, в которых обычно засыпало это создание. Один раз Шифу нашел его спящим на голове! А самое удивительное было в том, что в какие бы узлы не завязывалась эта несносная макака, наутро он был бодр, свеж и весел. Даже сам мастер не всегда мог похвастаться таким состоянием, хотя просыпался с первыми лучами солнца большую часть своей жизни. Обезьяна так же обычно не нуждался в помощи помимо сущей мелочи: нужно было обработать всевозможные ссадины, ожоги и ушибы, о которых он упорно не желал сообщать ночью. «На мне все заживает, как на собаке!» — смеялся он, а Шифу потихоньку фыркал в усы. Заживало-то его стараниями. Работа была ювелирная: нужно было втереть мазь в ссадины так, чтобы Обезьяна не проснулся, поэтому в его комнате мастер всегда задерживался дольше всех. Зачастую ему приходилось прятаться у макаки в шкафу, потому что ученик просыпался от его неосторожных из-за накатывающей сонливости движений. Впрочем, сегодня все было куда проще: всего-то один ушиб на позвоночнике сзади. Вот только спал Обезьяна на спине… Из комнаты ученика Шифу вышел основательно взмокший и досадливо утирающий со лба пот. Наутро от ссадины и следа не останется, а пока ему нужно унять нервную дрожь в ушах и пойти к своей последней, любимой ученице. С ней тоже никогда не было никаких проблем. Ровно в минуту отбоя Тигрица отключалась и спала до утра, поэтому к ней мастер заглядывал тоже для проформы, по привычке и — чтобы посмотреть, как она спит, свернувшись в уютный пушистый клубок. Тигрица была одновременно и покорней, и непокорней всех его учеников. Она действительно была ученицей в полном смысле этого слова — продолжением его руки, с которым он мог сделать все что угодно, но она же постоянно переступала через его запрет на проявление эмоций и постоянно ластилась к учителю. Неудивительно, она была совсем детенышем, к тому же, Шифу сам забрал ее из приюта и изначально ассоциировался у тогда еще совсем крошечного тигренка с отцом. Она даже ревновала, когда у ее мастера появились другие ученики. Конечно, панда всегда настрого запрещал ей проявлять свою ревность (и тут она вновь ослушивалась и была с остальными холодна и неразговорчива), но вот запретить себе чувствовать нежность к Тигрице не мог. Он укачивал ее на руках, когда она была маленькой, он пел ей колыбельные срывающимся от непривычки к пению голосом, он готов был кого-нибудь разорвать на мелкие клочки, когда она болела, он грыз когти в волнении, когда Тигрица впервые выступала на людях, показывая свое искусство на празднике Долины Мира, он с самого раннего детства привык приходить к ней ночью — поправить одеяло и проверить температуру. Сейчас в этом не было необходимости: закаленная тренировками, она болела раз в год, не чаще, но привычка мягко проводить сухой, тонкокостной лапой по меху на ее лбу осталась, вживленная в плоть, кость и кровь. Шифу удовлетворенно кивнул, не почувствовав болезненного жара. Немного помедлив, он осторожно присел на краешек лежанки. Его лапа переместилась ей за ухо, осторожно почесывая. Там кожа была нежной, а его когти — острыми, поэтому панда даже задержал дыхание, боясь ненароком потревожить, разбудить… Но этого оказалось недостаточно. Тигрица открыла глаза — полыхнул в темноте расплавленный янтарь. Взгляд показался бы хищным, если бы не доверчиво и изумленно приоткрывшийся рот. — М-мастер? — слабо выдохнула Тигрица, машинально пытаясь встать, поклониться, или хотя бы приподняться с лежанки. — Что вы тут… В следующее мгновение ее голос прервался, потому что в легкие вдруг прекратил поступать кислород. Лапа Шифу стремительно переместилась с ее головы на ключицы и сильно надавила. — Если скажешь еще хоть слово, я сломаю тебе ключицу и заставлю тренироваться как есть, — ласково пообещал панда. — Поняла? Тигрице осталось только изумленно кивнуть. Уже когда Шифу убрал лапу, она вспомнила, что была почти целиком свободна, если не считать безжалостно сдавленной шеи. Она смогла бы сбросить легонького панду с себя, но испугалась ярко, остро блестящих в темноте голубых глаз и неожиданно сильных маленьких лап, пригвоздивших ее к простыне. Мастер никогда прежде не был с ней таким. Привстав на лежанке, ученица с удивлением проследила за неспешно, будто бы ничего не случилось, удаляющимся мастером. Тот привычно заложил лапы за спину и немного ссутулился — очевидно, вновь болела поясница. Как сквозь густой дурман до хищницы донесся слабый отзвук воспоминания: эти самые маленькие лапы, касающиеся ее меха, заботливо проводящие по лбу и почесывающие то за ухом, то под подбородком… Блаженно улыбаясь, та, кого нарекут в будущем «Броней» упала обратно на лежанку и с громким, радостным урчанием свернулась в большой, пушистый клубок, прижимая к животу подушку. Она терлась мордой о мягкую наволочку, представляя, что это узкое, но сильное плечо учителя и улыбалась так, что с непривычки заболели скулы. В мыслях крутилось глупое, эйфоричное, почти влюбленное: «Нам достался самый лучший на свете мастер, самый лучший, лучший, лучший-лучший…», и даже ноющая боль в ключице, сдавленной его сильными лапами, казалась приятной. А Шифу тем временем устраивался в кровати, желая провалиться в сон и никогда не вспоминать этот странный день. Он был уверен, что Тигрица никому ни о чем не расскажет, а на следующую ночь будет сладко спать, и даже ресницы ее не вздрогнут, когда панда в очередной раз проведет лапой по ее лбу. А мастер Угвэй тем временем сидел на ветке старого дерева напротив Нефритового Дворца. Оттуда было прекрасно видно окна всех спален учеников Шифу, и черепахе нравилось время от времени подглядывать за этими ночными обходами. В такие моменты раздражительный и вечно сердитый панда будто на время скидывал с себя груз душевной боли, отражающейся болезненным гневом во взгляде, и смотрел на своих учеников так же тепло и ласково, как когда-то сам Угвэй смотрел на него. Впрочем… Почему «когда-то»? Негромко рассмеявшись, черепаха откусил кусочек сливового пирога и легко спрыгнул с дерева. Настало время для его собственного ночного обхода.