А ты придешь к тому дереву?

Примечание переводчика: В оригинальном тексте используется песня Loreena McKennitt – The Old Ways. Здесь представлен адаптированный стихотворный перевод, в соответствии со смыслом и музыкой исходной песни. Однако ее рекомендуется обязательно послушать тоже. Моя благодарность drum heart и RichardIII за поддержку, дельные советы и импульсы вдохновения. _____________________

Тюрьма Санкт-Петера Ноябрь 1707 года

Лицо Дина просветлело. – Эйдан!!! Ты здесь! Я не верю своим глазам. Мне сказали, что тебе нельзя приходить. Эйдан лишь грустно улыбнулся в ответ, пока Грэм открывал замок на решетке. Молодой мужчина сразу заметил, как изменился за прошедшее время возлюбленный. Его удивительные небесно-голубые глаза выцвели и посерели. Взгляд стал мрачным и усталым. Длинные золотистые локоны покрыла грязь. Они все перепутались, превратившись в бесформенную кашу. Мужчина был одет в старую грязно-коричневую рубаху, которая явно была ему велика. Осознав, во что превратили прекрасного сильного человека, Эйдан понял, что начинает злиться. Брюнет вошел в камеру, и шотландец закрыл и запер решетку за его спиной. Внезапно во взгляде Дина плеснула паника, и он закричал: – О, ПРЕСВЯТАЯ МАРИЯ! Они тебя арестовали!! Нет, нет… НЕТ, ЭТО НЕВОЗМОЖНО! ГРЭМ, УМОЛЯЮ!! Он невиновен! Отпустите его! Он ни в чем не виноват!!! – Успокойся, Дин, – привлек его внимание Эйдан. – Меня не арестовывали. Он просто должен быть уверен, что я не помогу тебе сбежать. Я здесь, чтобы увидеться с тобой. Затем мне позволят уйти. Услышав это, Дин заметно расслабился. – Три часа и не более, – напомнил Мактавиш, прежде чем уйти, а затем они остались наедине. Двое мужчин застыли друг напротив друга в молчании. Эйдан не знал, что сказать или сделать, чтобы сгладить неловкость момента. Все, что ему сейчас хотелось, это упасть на грудь возлюбленного и дать волю чувствам. Он всегда был более эмоциональным, а Дин являл собой оплот силы и спокойствия. Он был старше, он умел поддерживать, даря нежность и ласку, покрывая лицо Эйдана легкими быстрыми поцелуями, пока тот не успокаивался и не начинал вновь улыбаться. Но сейчас они поменялись ролями. Эйдан чувствовал, что у него нет права на слабость, ведь сейчас именно Дин смотрел в лицо смерти. Наконец, Дин мягко улыбнулся и раскрыл объятия: – Иди ко мне, вороненок. И Эйдан шагнул вперед, обнимая любимого, и, подавляя всхлип, прижался щекой к его макушке. – Я уже давно вырос, – тихо напомнил он. Когда Дин впервые назвал его вороненком, они были примерно одного роста, но с годами Эйдан вытянулся и давно стал выше возлюбленного. – Но я все равно старше, – с нежностью прошептал Дин. – И ты всегда будешь моим умным молодым вороном. Я рад, что ты здесь. – Я тоже, любимый, – также тихо откликнулся брюнет. Он склонил голову, прижимаясь губами к шее возлюбленного. От Дина всегда приятно пахло, но сейчас на смену привычному аромату пришел запах пота и изоляции. Эйдан повернул голову, целуя его за ушком, и Дин замер в его руках, а потом осторожно отстранился: – Это очень приятно, Эйдан, но не надо. Я жутко грязный. У меня толком не было даже возможности умыться с тех пор, как я попал сюда. Не хочу, чтобы ты запомнил нашу близость такой. – Во-первых, ничто не в силах удержать меня от того, чтобы тебя целовать, но если тебе будет легче, – Эйдан продемонстрировал свою тяжелую кожаную суму. – Я принес с собой мыло, воду и душистое масло. – Очень предусмотрительно с твоей стороны. –Ты позволишь мне вымыть тебя, любовь моя? Дин кивнул, понимая, что для Эйдана это было своего рода лекарством, способом смириться и справиться с ситуацией. Брюнет помог ему избавиться от одежды, и Дин не сдержал дрожи, оставшись обнаженным на холодном влажном воздухе. Осторожно и трепетно Эйдан обмыл его грудь, шею, руки, ноги и бедра, смочив снятую одежду водой из бутыли и намылив мылом, которое украл в доме родителей. Дин пристально следил за его действиями, не отводя взгляда ни на мгновение от сосредоточенного лица молодого мужчины, полностью поглощенного своим занятием. Он думал о том, настолько же на самом деле счастлив, ведь на протяжении его – пусть и короткой – жизни рядом с ним был прекрасный, преданный и заботливый возлюбленный. Эйдан опустился на колени, проводя влажной тканью по его промежности, и Дин протянул руку, касаясь его щеки. Он хотел, чтобы брюнет взглянул на него, но тот отвел голову в сторону, избегая прикосновения, и вернулся к прерванному занятию. – Я почти закончил, – заверил он. – Я просто хотел посмотреть на тебя. – Зачем? – юноша по-прежнему избегал его взгляда. – Потому что мне до сих пор не верится, что ты рядом. Я мечтал об этом с первого дня, как оказался здесь. Только о том, чтобы ты был со мной, согревая в темноте. Эйдан не смог ответить, с трудом сдерживая слезы, закипающие в глазах. Он так и не поднял голову, позволив Дину перебирать его смоляные кудри. К тому моменту, как Эйдан закончил, Дин окончательно замерз. Его губы побелели, а тело сотрясала дрожь, но он не жаловался. Достав из сумки теплое одеяло, брюнет укутал его, обнимая, а затем опустился на пол, прислонившись спиной к стене. – Садись рядом, – попросил он. Дин устроился между его разведенными ногами, прижавшись спиной к широкой груди в поисках тепла. Эйдан распутал грязную черную ленту, каким-то чудом до сих пор державшуюся на волосах Дина, и попытался расчесать сбившиеся светлые пряди. Но, несмотря на все усилия, некогда золотые локоны слишком свалялись за это время, так что он чуть не сломал гребень. Смирившись с неудачей, он потянулся и поцеловал возлюбленного в плечо: – Не возражаешь, если я их обрежу? Ты будешь выглядеть очень мило с короткой стрижкой. Дин с грустью вздохнул: – Не возражаю. Но ты же понимаешь – моя прическа ничего не изменит. Меня все равно повесят, как бы я не выглядел. Сердце Эйдана сжалось от боли. Он порывисто прижал любимого к груди, заключая в кольцо рук, и уткнулся лицом в плечо. Он должен был держать себя в руках. – Я знаю… – наконец, откликнулся он, стараясь стравиться с дрожью в голосе. – Знаю, но я хочу, чтобы завтра ты выглядел потрясающе. Чтобы ты сиял как солнце. Чтобы они поняли, насколько ты прекрасен. Что собираются казнить ангела, а не демона, каким они тебя считают. Я хочу, чтобы они пожалели, чтобы их снедала боль, скорбь и раскаяние… – Эйдан… – чуть слышно выдохнул Дин. Он повернул голову и запечатал губы возлюбленного поцелуем. Мгновение брюнет наслаждался лаской, прежде чем ответить. Все его существо желало раствориться в этом поцелуе, потеряться в плену этих мягких нежных губ. И в тоже время он леденел от ужаса, стоило лишь подумать, что этот поцелуй может стать последним. Их время уходило – каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждая улыбка, каждый взгляд мог стать таким. – Хорошо, подстриги мне волосы, если желаешь, – пробормотал Дин между поцелуями. Отстранившись, Эйдан дотянулся до сумки и достал бритву. Он обрезал спутанные пряди, целуя шею Дина каждый раз, когда очередной локон падал на каменный пол. Закончив, он использовал оставшуюся воду и мыло, что вымыть голову блондина, а после этого развернул его к себе, чтобы насладиться результатом: – Ты прекрасно выглядишь. Последний раз я видел тебя с короткими волосами, когда еще был совсем мальчишкой. – Мне было семнадцать. Я как раз собирался в военную академию. – Да, как раз перед тем, как ты ушел… Судьба порой проводит весьма жестокие параллели. Им не надо было указывать на схожесть ситуации. Эйдан ласково коснулся щеки возлюбленного: – Осталось заняться твоей бородой. – Да, господин, – подначил его Дин, легко улыбнувшись, и запрокинул голову, облегчая доступ к шее. Он прикрыл глаза, пока Эйдан осторожными движениями острейшего лезвия выбривал его горло и подбородок. Такой простой жест, но сколько в нем было доверия. – И теперь масло, – распорядился Эйдан. Он открыл флакон, выливая душистую жидкость на ладонь, и по камере поплыл дурманящий аромат диких роз и полевых трав, из которых миссис Тернер делала это масло. Он пробудил воспоминания, и Эйдан мечтательно улыбнулся, запуская руки под одеяло и начиная массировать все еще мерзнущего Дина. Он чувствовал, как кожа разогревается под его пальцами. Втирая масло в его ноги, живот, плечи и спину, он случайно встретил взгляд возлюбленного и с удивлением заметил блеск желания. А еще то, что глаза Дина вновь стали небесно-голубыми. – Этот аромат напомнил мне те случаи, когда ты утаскивал флакончики у своей матушки, и оно служило нам добрую службу долгими ночами под нашим деревом, – шепнул Дин. – Боюсь, пастор не одобрил бы то, как мы его использовали. Они рассмеялись, вспоминая бесчисленные ночи полные любви, проведенные под открытым небом. Блондин перехватил запястье Эйдана и прижался губами к ладони, чувственно лаская кожу, а затем поднял голову: – Эйдан, я хочу принадлежать тебе. В последний раз. На секунду Эйдан замер, не в силах отвести взгляд, а потом накрыл губы Дина своими, гася поцелуем отчаянный всхлип. Медленно отстранившись, он продолжил ласкать его щеки и шею: – Все, что пожелаешь, любовь моя. Все для тебя. Осторожно взяв Дина на руки, Эйдан перенес его на кучу соломы – единственное, что в этой камере могло служить подобием кровати. Опустив возлюбленного, он снял плащ, свернул его и подложил блондину под голову, чтобы тому было удобнее. Поправив теплое одеяло, он начал раздеваться сам. Отчаянно медленно. Он хотел бы, чтобы этот момент длился как можно дольше… но у них не было времени. Он просто хотел сделать все, как можно лучше. Наконец, он нырнул под одеяло, и Дин сразу же заключил его в объятия. Их взгляды встретились. Дин начал осторожно оглаживать плечи и грудь любовника, не отводя глаз. Обычно Эйдан опускал ресницы и расслаблялся, позволяя теплым ладоням изучать свое тело и наслаждаясь ощущением близости. Но не сегодня. Сегодня ему необходимо было видеть глаза Дина, впитывать его взгляд, запоминать каждую черточку. Обычно мужчины к 30-ти годам уже выказывали признаки возраста, но не Дин. Он был красив, даже несмотря на три недели, проведенные в тюрьме. Эйдан провел ладонью по спине любовника, чуть сжав ягодицу, и услышал тихий стон. Дин был сильным и здоровым. Он ни разу не болел. Его кожа под пальцами была мягкой и гладкой. Ее не тронула оспа, унесшая многие жизни и еще больших сделавшая уродами. Это было так бессмысленно – приговаривать к смерти такого прекрасного здорового мужчину. Эйдан невольно вздрогнул, когда Дин задел огромный синяк на его ребрах. Блондин нахмурился: – Ты ранен? Кто это сделал? – Пустяки, – солгал Эйдан. – Меня боднул баран, когда я занимался заболевшей овцой. – Ты не умеешь врать, Эйдан Тернер, – Дин скептично изогнул бровь. – Ты всегда очень аккуратно обращался с животными. Брюнет тихо зарычал, признавая поражение. Провести Дина О’Гормана всегда было непросто. – Что случилось? – Это важно? – Да, для меня важно, – настоял Дин. – Хорошо… – Эйдан вздохнул. – Некоторые… Некоторые горожане бросали в меня камни. – Почему? – взволнованно спросил Дин. Брюнет скрипнул зубами и раздраженно бросил: – Из-за нашего грехопадения последние двенадцать лет, из-за чего же еще? Все равно ты с этим не можешь ничего сделать. Не похоже, чтобы ты мог вырваться отсюда, чтобы как всегда защитить мою честь! Дин болезненно поморщился: – Я надеялся, что они оставят тебя в покое. Это же я – чудовище. Кровь Эйдана вскипела от необъяснимой злости. Он отшатнулся и, схватив рубаху, натянул ее на себя: – А они не оставили. Ты действительно думал, что так героически пожертвовав собой, остановишь слухи? Ты ошибся! Люди глупы, но не настолько, чтобы не понять сути нашей связи! – он сорвался на крик, почти не чувствуя, как по его щекам текут горькие отчаянные слезы, которых он уже не мог сдерживать. – Почему? Почему ты так поступил? Неужели ты и правда считал, что твоя смерть сделает мою жизнь лучше? Ты позволил посадить себя в тюрьму… Отказался сражаться, защищаться, бежать… Ты хоть на мгновение задумался, на что ты меня обрекаешь? Как я буду жить – один в этом ужасном мире? Без тебя? Я не нужен этому миру так же, как и ты, Дин! Мы оба не нужны ему. Он не примет нас такими, какие мы есть. Я не хочу жить, если тебя нет рядом! – он вдруг замолчал, закрыв лицо ладонями и всхлипывая как ребенок. – Тшшш… Я здесь, я с тобой… – Дин приподнялся и сел рядом. Он обхватил запястья Эйдана, заставляя убрать руки от лица, и начал покрывать его лоб и щеки легкими быстрыми поцелуями. – Эйдан, любовь моя, не говори так. Ты же знаешь, у меня не было выбора. Все знали, что Блэкхок задирает тебя. Они бы тебя обвинили, а я не мог этого позволить, – он отпустил запястья брюнета и заключил его лицо в свои ладони, принуждая посмотреть на себя. – Я знаю, что это было давно, но, Эйдан, ты помнишь, что я сказал тебе, когда вернулся из военной академии? Ты помнишь, зачем я туда уехал, хоть никогда не стремился к карьере военного? – Помню… как я могу забыть? – Тогда повтори. – Ты сказал, что хотел, чтобы у меня была возможность сделать выбор, как я хочу провести свою жизнь. – Именно, и сейчас я делаю то же, – Дин перевел руки ему на плечи, поглаживая их. – Я хочу, чтобы у тебя был выбор. Я готов умереть как грешник, как богопротивная тварь, чтобы ты мог начать жить заново. Мог спасти свою душу. Ты сможешь уехать отсюда, перебраться в город, найти работу и жениться на прекрасной девушке, которая даст жизнь твоим наследникам. У тебя будут сильные здоровые сыновья и прекрасные дочери. Они обязательно унаследуют твои смоляные кудри и прекрасные ореховые глаза! Вот, что должно быть в твоей жизни, а не унижение и смерть. Поцелуи и ласки Дина всегда успокаивали Эйдана. Так было и сейчас. – А ты? – тихо спросил он. – Ты помнишь, что я тебе тогда ответил? Дин задумался, припоминая в точности слова, которые произнес его возлюбленный двенадцать лет назад, а, вспомнив, шумно выдохнул: – Ты сказал, что выбрал меня… но это было очень давно, Эйдан! Многое изменилось. Ты был совсем ребенком, когда сказал это, – он спешно продолжил, не позволяя себя перебить. – Я жертвую собой, чтобы ты мог обрести свободу. Теперь у тебя не будет возможности выбрать меня, ты же понимаешь. Эйдан ощутил, как только утихшая злость вновь набирает силу, но постарался держать себя в руках. – Так значит, ты решил, что это было необдуманное решение ребенка? – переспросил он. – Я хоть раз попытался взять те слова назад? Нет! Я люблю тебя всей душой. Я подарил тебе свое тело и свою жизнь. Ты ни к чему меня не принуждал, Дин. Я поступил так по своей воле, и ты это знаешь. Не говори мне, что я был наивен и не понимал последствий. Ты знаешь, что это будет ложью. Я никогда не смогу полюбить кого-то другого. Я уже давно не ребенок, но я все еще выбираю тебя. И буду выбирать, чего бы мне это не стоило! – Но я УЖЕ МЕРТВ, ЭЙДАН!!! – взорвался Дин, хватая того за плечи и встряхивая, чтобы, наконец, пробудить от этих иллюзий. – Как ты этого не понимаешь? Меньше чем через семь часов я стану всего лишь трупом, болтающимся на веревке. Как ты сможешь выбрать меня тогда? – брюнет вздрогнул и отвел взгляд; глаза Дина расширились от ужаса, когда он понял, что за мысли бродят в голове возлюбленного. – Нет… нет, нет, нет… ты так не поступишь, Эйдан. Посмотри на меня! Ты не можешь так поступить! – он схватил Эйдана за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. – Почему нет? – брюнет со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы и дернул головой, высвобождаясь из цепких пальцев. – Я не вижу причин ждать, пока умру от старости или болезни, если есть возможность воссоединиться с тобой быстрее. Дин почувствовал, что начинает поддаваться панике. – Значит, ты хочешь сделать мою жертву напрасной? – подрагивающим голосом спросил он. – Это мой дар тебе, а ты хочешь так с ним обойтись? Не слишком уважительно. – Я никогда не просил отдавать за меня жизнь, – Эйдан оттолкнул руки возлюбленного. – Ты решил все в одиночку. – Прошу, Эйдан. Это мое последнее желание. Если ты любишь меня… если ты хоть когда-то меня любил… ты его выполнишь, – в отчаянии взмолился Дин. – Прими эту возможность. Прими новую жизнь, которую я тебе дарю. Сделай ее такой же прекрасной и необыкновенной, как ты сам. Тебе будет нелегко. Ты будешь скучать по мне, но спустя три, пять, быть может, десять лет ты научишься вспоминать нашу любовь с улыбкой. – Ты не можешь просить об этом, – шепотом откликнулся Эйдан. – И все же… я прошу, – Дин мягко поцеловал влажные и соленые от слез губы. – Я не могу ничего обещать. – Я верю, что твоей любви ко мне достаточно, чтобы ты не совершил непоправимого, – Дин прекрасно понимал, что пытается манипулировать возлюбленным, но сама мысль о том, что Эйдан может сознательно расстаться с жизнью, настолько пугала его, что он был готов на все. – Я люблю тебя, – Эйдан потянул блондина на себя, заставляя встать на колени, и уткнулся лицом ему в плечо, пахнущее душистым маслом. – Я так тебя люблю… Но это так больно… так ужасно больно, – он прижался губами к изгибу шеи, и Дин вздрогнул. – Так люби меня, Эйдан! Сейчас! – приказал он, зарываясь пальцами темные кудри, находя губы возлюбленного и впиваясь в них яростным страстным поцелуем, пытаясь вложить в эту ласку все те неразделенные желания, которые будут преследовать Эйдана всю оставшуюся ему жизнь. Эйдан зарычал и резко опрокинул его на застланный соломой пол, прижимая всем телом. Дину показалось, что руки, губы, язык любовника были сразу везде. Эйдан целовал, лизал, кусал каждый сантиметр его тела, впитывал его вкус и наслаждался, как самым лучшим вином. Он хотел запомнить его соленый привкус, терпкий запах, тихое поскуливание нарастающего желания, тяжелое рваное дыхание и хриплые стоны экстаза. Они больше не разговаривали. Дину не требовалось ни о чем просить. У Эйдана было больше десяти лет, чтобы изучить его тело и узнать, что больше всего нравится возлюбленному. И он сейчас применял все свое мастерство. Лишь их взгляды – мерцающий сапфир и темный янтарь – постоянно цеплялись друг за друга, передавая все невысказанные слова. Когда Эйдан вошел в него, Дин вцепился в плечи любовника, как утопающий хватается за обломок мачты. Ощущения стали настолько яркими, что это было почти невыносимо. На мгновение у Эйдана мелькнула мысль, что по остроте чувств последний раз очень похож на самый первый. Он взглянул на лежащего под ним возлюбленного, раскинувшегося, почти не осознающего ничего, кроме медленных ритмичных толчков, дарящих невероятное наслаждение. Дин был настоящим совершенством, прекраснее, чем когда-либо – его глаза сияли как бриллианты, а кожа в тусклом свете масляной лампы была цвета расплавленного золота, разметавшиеся короткие волосы окружали голову как нимб. Вскоре Дин сильнее вцепился в его плечи и обхватил ногами бедра. С его губ все чаще срывались умоляющие стоны, по которым Эйдан безошибочно почувствовал, что возлюбленному осталось недолго. Он склонился, запечатывая губы Дина глубоким чувственным поцелуем, одновременно успокаивающе оглаживая его бедро. Он перехватил руку блондина и переплел их пальцы, чувствуя, что и сам долго не выдержит. – Я здесь, Дин… Я здесь для тебя… – выдохнул он, и Дин выгнулся, выкрикнув его имя и уводя их обоих за грань наслаждения. Эйдан рухнул за жаркое, покрытое испариной тело, устроив голову на тяжело вздымающейся груди. Дин запустил пальцы в его кудри и тихо засмеялся. Брюнет поднял голову, чтобы выяснить причину веселья, и увидел соломинку в пальцах любовника. – У тебя сено в волосах, – улыбнулся Дин, аккуратно выбирая еще несколько стебельков из темной гривы. – Как в наш первый раз на сеновале, помнишь? У тебя все кудри были в соломе. Ты был таким милым, что устоять было невозможно, – мечтательно улыбнулся он. – Ты и сейчас не можешь устоять, – Эйдан вернул улыбку. – И никогда не смогу, – согласился Дин. Эйдан вновь опустил голову на грудь возлюбленного, поглаживая мягкую светлую поросль и слушая успокаивающееся сердцебиение. – Ты жалеешь? – вдруг спросил он. – Жалеешь о том, что полюбил меня? Дин приподнял голову и поцеловал его в макушку: – Я жалею только о том, что сейчас заставляю тебя страдать. Но как я могу жалеть о том, что любил и был любим? Ты – вся моя жизнь, Эйдан. С тобой я становился лучше. С тобой я был самым счастливым человеком в мире. Эйдан поежился. Ему становилось не по себе от того, что Дин говорил о своей жизни в прошедшем времени, будто бы все уже кончено. Но в тоже время он восхищался мужеством возлюбленного, его внутренней силой. Сколько они знали друг друга, он ни разу не видел, чтобы Дин плакал или поддавался слабости, даже в детстве. В душе Эйдан подозревал, что Дин олицетворял собой этакий островок уверенности специально для него, чтобы ему было спокойнее. Впрочем, сейчас все могло быть иначе. Эйдан вздохнул и провел рукой от бедра до груди возлюбленного, прежде чем задать вопрос, который не давал ему покоя: – Разве ты не боишься завтрашнего дня? Он поднял голову и уперся подбородком в ключицу Дина, ожидая ответ. Блондин прикрыл глаза, и по его лицу прошла тень. Когда же светлые ресницы дрогнули, и Эйдан вновь встретил его взгляд, он увидел в тусклой синеве то, о чем не мог и помыслить – страх, безграничный первобытный страх. – Я безумно боюсь, Эйдан… Безумно боюсь… – голос Дина сорвался, и он так и не смог закончить фразу. Эйдан вскинулся, накрывая любимого одеялом, обнимая и целуя. Наконец, Дин полностью открылся, и задачей Эйдана теперь было его успокоить. – Я безумно боюсь, – повторил Дин. – Я боюсь унижения. И того, что попаду в ад, где буду гореть вечно. Но даже не это пугает меня сильнее всего… – А что же тогда? – Боль. Я боюсь, что они будут убивать меня медленно. Я боюсь впасть в панику и того, что мне придется долго страдать. Я надеюсь, что все произойдет быстро, – выдохнул Дин дрожащим голосом. До этого момента Эйдан считал, что его сердце уже разбито, и ему не может стать больнее. Он ошибался. Но вот его всегда сильный, всегда уверенный возлюбленный на его глазах превратился в дрожащий сгусток страха, и это было превыше его сил… Но он смог справиться с собой, ведь сейчас Дин нуждался в нем гораздо сильнее, чем когда бы то ни было. Он был похож на кролика, попавшего в руки охотника и понимающего, что убежать уже не удастся. Эйдан молчал. Что он на самом деле мог сказать? Поэтому он просто начал тихо укачивать любимого, заключив в кольцо своих рук. Вероятно, если бы кто-то попытался отнять у него Дина в этот момент, он бы оскалился и зарычал как раненный зверь. Минуты проходили в молчании, и Дин, наконец, успокоился. Внезапно, он вцепился холодными пальцами в предплечье Эйдана, привлекая внимание. – Спой мне, – попросил он. У Эйдана был красивый голос и прекрасная память, так что Дин всегда любил слушать его пение. – Что мне спеть? – Мою любимую… песню об Ирландии. – «Путь назад»… – Да, ее. Я всегда хотел увидеть океан с берегов Ирландии, откуда вели свой род мои предки, – мечтательно прошептал Дин. Эйдан провел ладонью по его волосам, как матушка, собирающаяся спеть колыбельную своему больному ребенку, глубоко вздохнул и запел:       Плачет прибой – зовет за тобой – домой.       Море волной – зовет за тобой – домой. Его бархатный низкий голос отражался от холодных каменных стен, и, казалось, что все вокруг застыло, вслушиваясь в слова старой песни.       В ночь в канун Рождества       Вместе с морем у скал       Твой голос вел песнь эту.       И взгляд обещал,       Как магнитом манил       Прочь от яркого света. Он продолжал петь, и стены тюрьмы вдруг исчезли, уступая место воспоминаниям.

***

Свежий снег скрипел под ногами, на безоблачном небе сияло солнце, и все вокруг было сверкающе-белым. И на фоне этой белизны особенно резко выделялся ярко-красный шерстяной шарф Дина, украшенный изящными золотыми пуговицами. Двое мальчишек собирали ветки, чтобы построить шалаш под их деревом. Было воскресение, и Эйдану не надо было помогать родителям на ферме, так что его отпустили поиграть в лесу. По правде говоря, Эйдан завидовал. Он тоже хотел, чтобы у него был такой шарф, ведь с ним его одежда стала бы похожа на униформу оловянных солдатиков Дина. Вообще у Дина было много игрушек и красивая одежда, ведь его семья была богатой. Семилетний Эйдан завидовал лучшему другу, но любил его намного сильнее. Недаром они прошлым летом решили, что будут друзьями вечно. Дин всегда позволял Эйдану играть со своими игрушками, но это все равно отличалось от того, чтобы иметь собственные. Когда шалаш был готов, они покрыли его лапником с болота, залезли внутрь и решили пообедать хлебом, который Эйдан прихватил с фермы. Темноволосый кудрявый парнишка поежился, и его друг тут же спросил: – Ты замерз? – Немного, – ответил Эйдан, который не хотел показаться слабым. – Все нормально. Без малейших колебаний старший мальчишка стащил с себя красный шарф и обмотал его вокруг шеи младшего: – Держи, а то простудишься. Эйдан лишился дара речи от удивления. – Спасибо, Дин, – наконец смущенно пролепетал он, гладя теплую материю пальцами. Остаток дня они провели в лесу. Эйдан был охотником, а Дин – его верной гончей, и они часы напролет носились между деревьями за воображаемыми оленями и лисами. Уже в сумерках они попрощались и разошлись по домам. Ни один из мальчишек так и не вспомнил, что красный шарф остался обмотанным вокруг шеи Эйдана. – Где ты его взял? – спросила его матушка, стоило ребенку пересечь порог. Эйдан честно рассказал о произошедшем, и мать отругала его, ведь приносить домой чужие вещи было запрещено. – Мы немедленно пойдем к ним, и ты извинишься перед миссис О'Горман, – распорядилась она. – Да, матушка… – вздохнул Эйдан, честно не понимая, что он сделал не так, ведь он просто забылся; взрослые зачастую поступали так нечестно. Но, как только ни собрались в дорогу, в дверь постучали. Это была миссис О'Горман с сыном. Мать Эйдана чуть ли не на колени перед ней упала, лишь бы та приняла ее извинения. Она и сына заставила просить прощения. Сняв с сына шарф, она вернула его Дину. Пока матери разговаривали, Дин ухватил Эйдана за руку и утащил его в угол, где Тернеры держали скот зимой. Поглаживая мягкую шерсть животных, Дин, наконец, сказал: – Знаешь, мне все равно, что шарф остался у тебя, тем более он тебе так идет. Но матушка разозлилась. – Моя тоже, – вздохнул Эйдан. – Шарф мне вернули, но я могу дать тебе кое-что взамен… – Дин бросил настороженный взгляд в сторону женщин и, убедившись, что они заняты, запустил руку в карман и передал в ладонь друга одного из своих оловянных солдатиков. – Ты не можешь отдать мне его, это же полковник Блэйк! – глаза Эйдана широко распахнулись. Они назвали этого солдатика в честь Роберта Блэйка – отца-основателя Королевского флота. Во время их игр Блэйк никогда не терпел поражений. – Могу, – возразил Дин. – И он теперь твой. Просто постарайся его не сломать. И не показывай маме. – А как же твоя матушка? – поинтересовался Эйдан. – Я скажу, что потерял его. Темноволосый мальчик восхищенно взглянул на солдатика в своей руке. Это был лучший подарок за всю его жизнь. Он быстро спрятал игрушку в карман, а потом обнял Дина и поцеловал в щеку. Блондин покраснел как помидор, но расплылся в улыбке. Матерям пришлось оттаскивать их друг от друга, чтобы увести Дина домой, поскольку Эйдан вцепился в него как белка в свой последний орешек. Эйдан никогда не говорил другу, насколько сильно он хотел иметь свои игрушки. Или о том, что он завидовал красному шарфу…. Он никогда не говорил этого вслух, но все равно Дин как-то узнал… Он всегда знал, что происходит с Эйданом. К сожалению, три года спустя оловянный солдатик потерялся в лесу. Эйдан очень грустил из-за этого, но все равно проявление любви и заботы Дина было важнее. Эти воспоминания он пронес через всю жизнь.

***

      Стихла музыка вдруг,       Танец страсти угас.       Мы сбежали с тобой к морю.       Но ветер швырнул       Брызги соли в лицо,       Суля только горе.       Я понял тогда – ты должен уйти... Голос Эйдана сорвался. Он задрожал, пытаясь найти взгляд Дина, надеясь, что возлюбленный сможет унять его боль, как он это делал обычно. – Я не хочу, чтобы ты уходил, – проговорил он. Дин открыл глаза и нежно улыбнулся ему. – Пожалуйста, Эйдан, не останавливайся, – попросил он, и брюнет вздохнул и кивнул.       Я понял тогда – ты должен уйти.       Этот мир не для нас – параллельны пути.       Отпускаю тебя в бесконечную тьму,       Но скажи – почему?       И на наших глазах       Море вспенилось вдруг.       Разыгралась стихия.       Вновь стою я один.       Только крик в вышине –       Поют твои крылья.

***

Теплая и влажная июльская ночь. Ни облачка на бархатном бескрайнем небе. Только звезды мерцают яркими искрами меж ветвей старого дуба. Тишину нарушает лишь завораживающий хор лягушек и ночных насекомых. Эйдану было 23, и он лежал на спине, закинув руки за голову. Дин был рядом. Они оба были обнажены, и блондин упоенно покрывал поцелуями прекрасное тело любовника. – Это просто потрясающе! – выдохнул Эйдан. – Рад, что тебе нравится, – откликнулся Дин, на мгновение прервавшись между двумя поцелуями. Юноша фыркнул: – Я не о тебе говорю, а о небе над нами. Ты должен посмотреть! Дин отвлекся от своего занятия и поднял голову, смертельно серьезно взглянув в лицо возлюбленного. Эйдан широко улыбнулся, отметив, что глаза Дина остаются голубыми даже в темноте. – Я правильно понимаю, что мои попытки возбудить тебя заранее обречены на провал? – спросил блондин. – Боюсь, что пока да. Лучше посмотри со мной на небо! – Я не хочу смотреть на небо, – поморщился Дин. – Я хочу тебя. – …ну, пожалуйста. Ты не знаешь, от чего отказываешься, – взмолился Эйдан. Дин недовольно засопел, но сдался. Он упал на одеяло рядом с брюнетом, и повернулся к нему спиной. Эйдан знал, что его упрямый возлюбленный обиделся, но это его никогда не останавливало. Он обнял Дина и оставил на его обнаженном плече несколько легких поцелуев. Эйдан лежал так достаточно долго, любуясь звездами и слушая тихое дыхание Дина. Для него это было лучшее место на земле и лучший момент времени. Над головой было небо, рядом – теплый и нежный возлюбленный. Примерно час спустя он зарылся лицом в светлые волосы и прошептал: – Если ты еще хочешь меня, то я готов. Ответа не последовало. Эйдан приподнял голову, чтобы взглянуть на Дина, и с улыбкой отметил, что тот спит. Тогда он осторожно подтянул одеяло, накрывая их обоих, выбрал из волос блондина несколько травинок и нежно поцеловал его в висок, а затем заснул и сам. Проснулся он несколькими часами позже от требовательных страстных поцелуев, покрывающих его живот и бедра. Звезды уже исчезли, и на востоке занималась заря, окрашивая небо в розовые тона. – Доброе утро, – сонно пробормотал он и лениво потянулся, наслаждаясь ласками. Дин потерся носом о дорожку темных волос, спускающуюся от груди Эйдана, и с улыбкой поднял голову: – Помнится, ты сказал, что готов стать моим. Так что я решил не ждать, пока ты проснешься сам. – Так ты просто притворялся спящим, паршивец! – рассмеялся Эйдан. В предрассветных сумерках глаза Дина казались зелеными, как листья папоротника. Растрепанные волосы, лукавая улыбка и озорной взгляд делали его похожим на фавна – похотливое создание из римской мифологии. Эйдан читал о них в одной из книг мистера Армитэджа, и они всегда его интересовали. Фавны выглядели как люди с козлиными ногами, так что, когда Дин подтянулся, чтобы украсть его поцелуй, Эйдан не удержался и провел ладонью по его бедру, радуясь, что у возлюбленного красивые человеческие ноги. В то утро он отдавался Дину дважды.

***

      Ты улетал, плача имя мое,       Руки-крылья раскрыв над соленой водой.       Пути назад нет – море нежит волну,       Но скажи – почему?       Плачет прибой – зовет за тобой – домой.       Море волной – зовет за тобой – домой. Эйдан повторил последние строчки дважды и замолчал. Дин полностью расслабился в его объятиях. Его глаза были закрыты, и он выглядел настолько безмятежно, что Эйдан понял, что неосторожным движением может легко разрушить атмосферу спокойствия, созданную песней. Он не хотел вновь видеть в голубых глазах страх. Бросив взгляд в маленькое тюремное оконце, он понял, что не сможет так определить время, но что-то подсказывало ему, что отпущенные им три часа на исходе. Эйдан наклонился и поцеловал Дина в кончик носа. Блондин медленно открыл глаза, будто бы приходят в себя после транса. – Я думаю, нам стоит одеться, любимый, – прошептал брюнет. Одевались они в молчании. Оба чувствовали, что ужасный момент, когда нужно будет сказать друг другу последнее «прощай» неумолимо приближается. Оба неосознанно верили, что, пока эти слова не будут произнесены, еще можно будет что-то изменить. Приведя в порядок одежду, они сели прямо на пол, прижавшись спинами к холодной стене. Они просто сидели рядом в тишине несколько минут, слепо смотря прямо перед собой. Три часа – настолько неизмеримо короткий срок, чтобы рассказать о любви всей жизни. Не существует универсального способа объяснить такие вещи, не существует правильного прощания, когда ты всего лишь человек. Когда ты в отчаянии. Внезапно, Эйдан понял, что больше не в состоянии это выдержать. Он порывисто схватил руку Дина, быстро и уверенно поцеловал тыльную сторону и переплел пальцы, вцепившись в них почти до боли, чувствуя, как Дин отвечает с той же силой… А потом они услышали стук, и дверь приоткрылась. – Эйдан, мне жаль, но тебе пора, – раздался голос Грэма. – У вас есть еще несколько минут, но затем тебе придется уйти. Дверь вновь закрылась. Они поднялись на ноги, и Дин коснулся ладонью затылка Эйдана, заставляя того наклонить голову, а затем прижался своим лбом к его. – Послушай меня, – заговорил он. – Уезжай из этого жалкого города. Найди себе новое место для жизни. Женись. Если у тебя родится сын, то можешь назвать его Дином. Он будет носить мое имя, но красоту и жизнелюбие он унаследует от тебя. Я буду с тобой всю твою жизнь – в твоем сыне. Ты сможешь найти счастье, ведь я прошу тебя. Ведь я тебя люблю. – Ты так любишь командовать, Дин О'Горман, – мягко усмехнулся Эйдан. – Я знаю… – Дин печально улыбнулся. – Мне повезло, что ты любил меня, несмотря на все мои недостатки. – Я люблю тебя вместе с твоими недостатками, – нежно ответил брюнет. Тогда он почувствовал, что наступил момент их последнего поцелуя. Он склонил голову и прижался к губам Дина, стараясь лаской выразить всю свою любовь, нежность и заботу. Дин откликнулся немедленно. Поцелуй стал глубже и чувственнее. Для Эйдана он был похож на дикую землянику, которую они собирали детьми. А еще в нем смешались вкус земли и леса, солнечных лучей и тепла на коже, вкус самого Дина – непонятный, но такой знакомый, единственный, успокаивающий и родной… И скоро – слишком скоро – все закончилось, и они отстранились друг от друга. Дин провел рукой по темным кудрям. – Эйдан… завтра… прошу, не приходи, – попросил он. – Почему? – Это будет ужасно… Я не хочу, чтобы ты это видел… Не хочу, чтобы видел меня… униженным, изуродованным. Я не хочу, чтобы ты запомнил меня таким. – Тернер, пора, – в комнату вошел Мактавиш. Эйдан привлек возлюбленного в объятия. – Все будет хорошо… все будет хорошо… – зашептал он. Отстранившись и в последний раз взглянув в лицо возлюбленного, он заметил одинокую слезинку, скатившуюся по щеке Дина. Больше не заботясь о том, что Грэм смотрит, ведь терять ему больше было нечего, Эйдан вновь склонился и прижался губами к щеке блондина, собирая влагу. Так он и покинул камеру, унося на губах обжигающе-соленый привкус единственной слезинки Дина, которую он видел за всю свою жизнь. Уходя, он не оглянулся, чувствуя, что просто этого не выдержит. Шагая прочь по темному коридору, он сожалел лишь об одном: что последние его слова любимому были очевидной ложью.