А ты придешь к тому дереву?

Яркие лучи утреннего солнца ласкали улицы просыпающегося города. Эйдан поднял руку, прикрывая глаза от света. Сколько раз он думал об этом дне, он всегда представлял его себе серым, дождливым и холодным. Он считал, что погода должна отражать тот мрак, что царил в его сердце. Погода не могла – не должна была! – быть настолько прекрасной. Казалось, что сам Господь приветствует судьбу, уготованную Дину. Молодой фермер направлялся на рыночную площадь, пытаясь привлекать к себе как можно меньше внимания. К счастью, если не считать нескольких оскорблений, его и не трогали. Около здания тюрьмы уже собралась толпа, но Эйдану удалось найти себе место в тени повозки с сеном, откуда он мог видеть главный вход. Брюнет хмурился и по привычке нервно переплетал пальцы, сдирая запекшуюся кровь со сбитых костяшек. Боли он не чувствовал. Сложно было представить, что он разбил руки совсем недавно, в сарае своих родителей. Казалось, что прошло уже несколько месяцев, а на самом деле – всего один день. От переживаний и страха юноше было физически плохо. Он почти не чувствовал рук и ног, а мог только наблюдать за происходящим… и слышать. Впрочем, от последнего он бы с удовольствием отказался. Он не хотел знать, что говорят окружающие. – Прям настоящий праздник! – сказал один мужчина. – Ага, похоже все собрались, чтобы посмотреть, как О'Горман станцует свой последний танец в петле, – откликнулся его спутник. Думать об этом было невыносимо. Эйдан вцепился в ткань своей рубахи и закашлялся, стараясь производить как можно меньше шума. Он не хотел быть замеченным. К счастью, мужчины были слишком увлечены разговором. На лбу Эйдана выступил холодный пот, и он вытер лицо рукавом. Он прислонился спиной к телеге, надеясь, что не упадет в обморок. В его мыслях эхом звучали слова записки, которую он нашел в инфолио Дина. Будто бы возлюбленный нашептывал их ему… Мой вороненок… Будь отважен. «Я не могу… Дин, я не могу…» – мысленно взмолился он. Невидимые руки легли на его лицо, лаская лоб, виски и скулы, очерчивая контур щек. Будь отважен. Я знаю, ты сможешь. «НЕТ! Говорю же, я не смогу. Нет… Я трус. Я умру от страха прямо сейчас. Из нас двоих именно ты был бесстрашным. Ты никогда не учил меня быть смелым. От меня это и не требовалось, ведь рядом был ты». Он почувствовал, как нос Дина коснулся чувствительной кожи за его ухом, а затем последовал мягкий поцелуй и вновь шепот. Будь отважен. «Дин, почему тебя нет рядом? Сейчас ты мне нужен как никогда. Почему жизнь так жестока? Почему, когда мне хуже всего, единственный человек, который может мне помочь, не может быть рядом?» Я всегда буду рядом – всего лишь на расстоянии мысли. «Этого мало, Дин. Этого слишком мало». Пусть это будет напоминанием обо мне. Голос стал тише, и Эйдан почувствовал легкое прикосновение к своему лбу. «Я не хочу помнить тебя! – Эйдан задрожал, дернувшись вперед, будто пытаясь вернуть возлюбленного, которого не было рядом. – Это слишком больно! Ты останешься в моей памяти и будешь медленно исчезать, мучая меня день за днем. Все вокруг будет напоминать о том, чего у меня больше нет. Я не хочу помнить тебя. Я хочу, чтобы ты был рядом. Я хочу чувствовать запах твоих волос. Я хочу лежать рядом, положив голову на твое бедро, пока ты рисуешь. Я хочу вновь и вновь читать тебе трагедии Софокла, ведь ты каждый раз смеешься до слез, когда я дохожу до драматических монологов. Я хочу петь тебе твои любимые песни и ворчать, когда ты просишь спеть что-то два раза подряд. Я хочу ловить твой взгляд украдкой во время воскресной мессы. Я хочу чувствовать твое горячее дыхание, когда мы занимаемся любовью. Я хочу вновь получить одну из тех дурацких рубашек с оборками, которые ты даришь мне каждое Рождество, а я ношу их только, чтобы сделать тебе приятное, хотя мы оба знаем, что я их терпеть не могу. Я хочу слышать, как ты говоришь, что я прекрасен, потому что я самовлюбленный придурок, и мне нравится, когда ты так говоришь. Если тебя не будет, кто скажет мне об этом? Я никому не нужен, кроме тебя. Никто меня не знает, кроме тебя. Я не хочу помнить тебя, Дин. Ты не представляешь, насколько сильно я ненавижу эту память». Эйдан не понял, как это произошло, но внезапно он понял, что телеги рядом уже нет. Он оказался в центре толпы, которая ждала появления приговоренного. Юношу будто бы никто не замечал. Все взгляды были прикованы к двери тюрьмы, а когда она, наконец, открылась, площадь превратилась в свинарник. Со всех сторон раздались крики и посыпались оскорбления, будто бы жители Санкт-Петера разом превратились в животных. «Выглядят и ведут себя как свиньи» – презрительно подумал Эйдан. Несмотря на то, что рост Эйдана был выше среднего, он с трудом мог разобрать то, что происходит перед дверью. Дина он увидел только, когда тот поднялся в открытую повозку, которую специально подогнали ко входу, и судебный пристав связал ему руки. Блондин был бос и одет в длинную холщовую белую рубаху до щиколоток. Это было традицией – заключенным не позволяли надевать штаны. Еще одно унижение. Дин равнодушно смотрел на толпу невидящим взглядом. Он не выглядел испуганным, скорее уставшим. Под глазами блондина залегли тени. Эйдан ничего не мог сделать, лишь безмолвно наблюдал, как палач грубо толкнул его возлюбленного, заставляя освободить место для пристава, который тоже поднялся в повозку и начал зачитывать приговор: Дин О'Горман, осужденный за убийство трех человек, Тимоти Блэкхока, Джона Бейкера и Уильяма Бейкера, по закону приговаривается к смерти. Его надлежит препроводить к месту свершения преступления, где будет проведена казнь, путем повешения заключенного за шею и удерживания с таком состоянии до момента наступления смерти. Толпа возликовала. Эйдан с трудом сдержал вскрик и зажал себе рот рукой, чтобы сдержать рвущиеся из горла рыдания. – Да смилуется Господь над твоей душой, – завершил пристав свою речь, когда народ притих. Он сел, исчезнув из поля зрения Эйдана. Палач надавил на плечи Дина, заставляя того тоже сесть. Эйдан сжал кулаки. – Не трогай его… – прошипел он сквозь зубы, но его естественно не услышали. Толпа расступилась, пропуская повозку. Эйдан заметил, что на козлах сидит Мактавиш. Судебный пристав и палач были верхом на собственных лошадях. За ними следовал преподобный Блэкхок, улыбающийся толпе так, будто проводил свадьбу, а не сопровождал казнь. Дин сидел, низко опустив голову. Казалось, что он спит. Когда процессия проехала мимо него, Эйдан заметил, что блондин прислоняется спиной к продолговатому деревянному ящику, который также погрузили на повозку. «Это его гроб…» – внезапно понял Эйдан. Ему показалось, что ему в грудь вонзили разделочный нож, а к горлу подкатила тошнота. Интересно, почему в повозке только один гроб. Они с Дином всегда все делили на двоих – жар ночей, смех в темноте, мечты, радости и печали. Почему же они не могли разделить и эту судьбу – смерть и гроб? Упокоиться вместе под толщей холодной земли? Эйдан не понимал. Толпа двигалась вслед за повозкой по главной улице Санкт-Петера. Они кричали, болтали и смеялись, следуя за человеком, приговоренным к смерти. Кто-то даже начал распевать непристойные и застольные песни. Эйдан шел за повозкой, стараясь держаться как можно ближе. Когда процессия добралась до «Старого гуся», толпа потребовала остановки, чтобы жители могли купить себе выпивку. Мактавиш остановил лошадей перед таверной, и люди закопошились, меняя деньги и покупая эль. На некоторое время заключенного оставили в покое, и Эйдан подобрался совсем близко. Никто его не остановил, хоть он и чувствовал следящий взгляд палача. – Дин? – тихо позвал он. Дин поднял голову и взглянул на него. По его лицу скользнула тень улыбки, но она не коснулась глаз. – Эйдан, – откликнулся он. – Я просил тебя не приходить… – Я не мог оставить тебя одного, – Эйдан потянулся, чтобы коснуться руки возлюбленного, но Дин резко отшатнулся. – Нет! Не трогай меня! – вскрикнул он. – Он смотрит. Я знаю, он смотрит! Эйдан проследил за его взглядом, и увидел, что пастор, стоящий под козырьком таверны, смотрит на них в упор. Создавалось ощущение, что его глаза излучают зловещее алое сияние. – Ты не должен был приходить, любимый. Они повесят меня на нашем дереве, – прошептал блондин. – Я знаю… – ответил Эйдан дрогнувшим голосом. Ему до сих пор не верилось, что жизнь может быть настолько жестока. – Я так хотел бы, чтобы это место сохранило для тебя только хорошие воспоминания, – с сожалением проговорил Дин. – Чтобы ты мог приходить туда и чувствовать, будто я все еще рядом. Эйдан взглянул в голубые глаза возлюбленного и понял, что не знает, что сказать. Впрочем, у него больше не было такой возможности. Какой-то мужик оттолкнул его от повозки и схватил Дина. Это была целая компания, и они уже были изрядно пьяны. Один из них, высокий и рыжеволосый, держал в руке бутылку сидра. Он схватил Дина за подбородок, заставляя открыть рот и откинуть назад голову. – Насладись последней выпивкой, О'Горман! – засмеялся он, выливая сидр в рот Дина. – Если будешь достаточно пьян, не заметишь, как повесят! Его спутники поддержали веселье. Дин дернулся, так что мужчина выпустил его, и ему удалось проглотить жидкость. Но шутник схватил еще одну бутылку их руки друга и повторил процедуру. Дин захлебнулся, и все его рубаха оказалась залита сидром. – Оставьте его в покое!!! – бросился на них Эйдан. – Тоже хочешь, мразь? – обернулся к нему рыжий. – Сейчас напоим! – Прочь от него! – Эйдан не отреагировал на оскорбление, но преградил обидчикам путь к повозке, защищая возлюбленного. – Ну, ясно, – рассмеялся мужчина. – Защищаешь свое единоличное право за задницу убийцы. Успокойся. Не ревнуй, я предпочитаю цыпочек с большими сиськами. Эйдан зарычал, понимая, что вот-вот бросится на них. – Эйдан, уйди отсюда! – вдруг раздался голос Дина, но брюнет не пошевелился. – Я сказал, УЙДИ! – закричал Дин. Эйдан вздрогнул, но все равно остался на месте, решив защитить возлюбленного любой ценой, пусть это и было бесполезно. Мактавиш появился рядом, будто из-под земли. Он оттолкнул и Эйдана, и хулиганов от заключенного, вырвал бутылку из рук рыжего и всучил ее Эйдану. – Выпей, тебе нужнее, – буркнул он. Шотландец вскочил на козлы и стегнул лошадей. У жителей города не осталось другого выбора, кроме как следовать за повозкой. Эйдан механически сделал глоток, но не почувствовал вкуса. Они выехали за пределы города и направились по ухабистой проселочной дороге к лесу. Эйдан издалека следил за возлюбленным. Дин выглядел как ягненок, которого вели на заклание. Брюнет вздохнул и пробился через толпу к повозке. – Ты в порядке, Эйдан? Эйдан вздрогнул, поняв, что не знает, когда Дин заметил, что он идет рядом. – Думаешь, это возможно? – ответил он, и Дин тяжело вздохнул. – Все почти кончено, любимый… почти кончено, – попытался поддержать его блондин. – Не для меня, – жестко откликнулся Эйдан. – Я не хотел, чтобы ты приходил. Тебе не стоило… – с легкой улыбкой проговорил Дин. – Но ты прекрасен, как никогда. Надеюсь, ты будешь последним, что я увижу. Эйдан протянул руку и накрыл запястья любимого, и в этот раз Дин не попытался его оттолкнуть. Было такое чувство, что они остались наедине. Толпа будто исчезла. Лишь они двое следовали по дороге меж ржаных полей под сияющим солнцем, держась за руки. Эйдан медленно шел рядом с повозкой, и Дин внимательно смотрел на него. Брюнет чуть сжал запястья возлюбленного и ласкающее потер его руку в том месте, где бился пульс, стараясь успокоить их обоих. И тут же ему пришлось судорожно сглотнуть, сдерживая панику при мысли, что это, вероятно, последний раз, когда он чувствует биение сердца возлюбленного. И вот они прибыли на луговину, где рос старый дуб. Палач выбрал крепкую ветку, с помощью лестницы забрался наверх и закрепил веревку с умением, достойным того, кто делал это не в первый раз. Эйдан хотел последний раз пожать руку возлюбленного, но Дина уже утащили прочь. Палач заставил его подняться на лестницу так, чтобы все в толпе видели его. Судебный пристав прочистил горло и вновь зачитал приговор: – Дин О'Горман, осужденный за убийство… Эйдан больше не слушал его. Он пытался понять, как пережить то, что сейчас произойдет. Впрочем, Дин, кажется, тоже не слушал. Он смотрел куда-то за горизонт, будто бы наслаждался в последний раз чудесным видом. Легкий осенний ветер играл с его короткими золотистыми локонами. Он был таким прекрасным, благородным и бесстрашным. «Мой архангел… мой святой…» – невольно подумал Эйдан. – Испросишь ли ты у Господа прощения и покаешься в грехах? – спросил пастор, с то время как палач накинул петлю Дину на шею. Молодой мужчина не пытался сопротивляться. – Господь знает, что я сожалею о всех своих грехах, – громко ответил Дин, высокомерно взглянув сверху вниз на толпу, но затем выражение его лица смягчилось; он нашел взглядом Эйдана и продолжил, склонив голову. – Кроме одного… – И с ним ты сгоришь в аду! – ядовито закончил Блэкхок. – Хорошо, – решительно ответил Дин, даже не глядя на пастора. – Там и встретимся, преподобный. В этот момент Эйдану показалось, что лицо Дина излучает свет, будто на том портрете Святого Георгия. Блондин прямо смотрел в ореховые глаза возлюбленного так, будто преподобного Блэкхока вовсе нет на свете. На его губах цвела теплая улыбка, а на лице отражалась лишь любовь. Именно так он улыбался двенадцать лет назад, когда Эйдан в первый раз прижался к нему и сказал: «Я хочу быть твоим возлюбленным, Дин». Все смешалось в этой улыбке – тепло и аромат сена, счастье и невыразимая радость взаимности. Эта улыбка стала последним подарком Дина тому, кого он любил и кого защищал, даже ценой жизни. Эйдан понял, что возлюбленный не позволит себе выказать страх у него на глазах. Что он будет улыбаться до последнего. Он все еще старался облегчить участь своего возлюбленного, смягчить ужас сцены, что разворачивалась сейчас. Дин всегда старался защитить его. Всю свою жизнь. Эйдан хотел бы, чтобы все эти люди, собравшиеся сейчас перед деревом, которое было свидетелем рождения их любви, а теперь и ее гибели, могли бы увидеть, каким на самом деле был Дин О'Горман. Он был не бездушным убийцей, а человеком, настолько самоотверженным и бескорыстным, что мог улыбаться даже с веревкой на шее, лишь бы поддержать того, кого любил. И оценив поступок возлюбленного, Эйдан все ж нашел в себе силы улыбнуться в ответ – пусть и сквозь слезы. Палач затянул петлю и спустился с лестницы. «Что-то не так», – внезапно понял Эйдан. Он тревожно оглянулся, и тут же осознал, что его обеспокоило. Ветвь, через которую была перекинута петля, располагалась слишком низко, а веревка была слишком короткой. При таком раскладе, у Дина не было шансов, что его шея сломается при падении, как было бы на обычной виселице. Его ждали несколько минут мучительной боли, прежде чем его прикончит недостаток воздуха. Юноша вспомнил признание Дина в их последнюю встречу: «Я боюсь, что они будут убивать меня медленно. Я надеюсь, что все произойдет быстро». Эйдан почувствовал, как его охватывает паника. Он обернулся и поймал взгляд преподобного Блэкхока. Пастор смотрел на него с победной улыбкой, и Эйдан понял, что именно таким был его план с самого начала. Он хотел, чтобы убийца его сына страдал как можно дольше. Глаза пастора все еще излучали то демоническое сияние, и Эйдану это показалось странно знакомым. В глазах Блэкхока он увидел пламя преисподней. «Дракон! – мысленно воскликнул Эйдан. – Дракон с рисунка Дина. Сам дьявол!» Он запаниковал, но не мог издать ни звука. Не мог даже пошевелиться. – Приступайте, – распорядился судебный пристав. Дин все еще смотрел на возлюбленного. Легкая улыбка, адресованная только ему, так и не сошла с его губ. Лишь когда его жизнь исчислялась уже секундами, он разомкнул их, чтобы прошептать последние три слова, всегда предназначавшиеся лишь одному человеку. Лишь Эйдану. Я люблю тебя. Палач выдернул лестницу из-под ног Дина, и сердце Эйдана остановилось. Он окаменел, широко расширившимися глазами наблюдая за происходящим. Дин остался без опоры и рухнул вниз. Крик, вырвавшийся у Эйдана, сложно было назвать человеческим. Это не были слова. Лишь боль. Боль, испытываемая существом, чью душу разрывают на части. Это даже с трудом можно было назвать его собственным голосом. Но этот крик был так похож на плач тех женщин из Вудхиллс. Дин захрипел, задыхаясь, и Эйдану хотелось лишь сжаться в комок и закрыть глаза и уши, чтобы не слышать и не видеть этого. Это было невыносимо, но в то же время он понимал, что должен что-то предпринять. Он не мог позволить возлюбленному страдать. Он бросился вперед, и никто не смог бы удержать его… но никто, к счастью, и не пытался. Обхватив ноги Дина, но потянул его вниз, добавляя свой вес к весу возлюбленного. Эйдан понимал, что не сможет спасти его, но так он мог хотя бы ускорить его конец. Он не хотел, чтобы Дин страдал больше, чем это необходимо, и лишь надеялся, что Дин его поймет… – Прости, Дин. Прости. Умоляю, прости меня… Любимый, прости… – захлебывался он слезами, обезумев от боли и ужаса, уткнувшись лицом в коленки Дина и крепко зажмурившись. Он не знал, сколько времени он провел так – рыдая и обнимая безжизненное тело. Наконец, ему на плечо легла тяжелая крепкая рука. Он попытался высвободиться, но не смог, будто собственное тело было не в его власти. – Эйдан… – раздался спокойный тихий голос. Голос мистера Армитэджа. –Тихо… Все кончилось, Эйдан… Все хорошо… Я с тобой… Эйдан открыл глаза. Рука книготорговца лежала на его плече. Сквозь слезы он увидел, что свеча почти догорела.