Влюбись в меня и подари себя

Тсунаеши была зла, как тысячи чертей. Ярость, как магма, текла по венам, будоража сознание, что воздух словно потяжелел и вот-вот и его можно будет потрогать. Ярость — это не гнев. Ярость — лучший советчик. Она помогает мыслить трезво, не застилая глаза кровавой пеленой. Как у него вообще мозгов хватило выйти из дому, когда она вчера четко слышала, как Шамал сказал ему сидеть дома? И она думала, что он болеет! А вот оно как оказывается. Ах, ну да, чертовы травоядные хищникам не указ. Красивые губы искривились в усмешке, глаза полыхнули адским огнем — сейчас она ему покажет, кто тут кто. Она не замечает, как ярость сметает все ее маски и выстроенные ограничения. Она видит лишь шокированного Хибари Кею, чей аромат распространяется по двору и уже сделал близ находящихся альф слюнопускающими дегенератами. От этого хочется рычать, смести все на своем пути и… Вдо-о-ох — вы-ы-ыдох. Подлететь в секунду и вперить в него уничтожительный взгляд. Она видит, как он делает глубокий вдох, и его зрачки расширяются, дыхание сбивается. Немного усиленный аромат альфы дезориентирует — на это и рассчитано. Тсунаеши хватает его за руку и быстро идет в направлении его кабинета. Злость клокочет в грудной клетке, скребется о ребра, словно разъяренная кошка, в глазах темнеет, что приходится закусить губу. Запах фиалки, жасмина, ванили, мускуса, вербены — от изобилия запахов в школе кружится голова, но ничего не привлекало, не привлекает и не будет привлекать, кроме одного. К третьему этажу его запах усиливается еще больше. Вроде бы не омега, но и не альфа. Сладкие ноты смешиваются с пряными, отдавая легкой горечью на кончике языка. Тсунаеши рывком поднимается туда, так и не отпуская его кисть, мигом пролетев лестницу. Дверь одной аудитории, другой, третьей… Чем дольше рядом с ним, тем сильнее глаза застилает пелена, а к до боли родному — ставшему частицей самой себя — запаху примешиваются разные оттенки. До кабинета главы дисциплинарного комитета оставалось совсем чуть-чуть, когда ей начало сносить крышу. Нет, все же нужен свежий воздух. Да, определенно. Немедленно.

***

— Это еще хуже, чем антидот от сакура-кура. — Люди клана Хибари всегда славились своей независимостью при каких-либо обстоятельствах. — Ты хочешь, чтобы он понял, что она его Пара? — Нет. Мне просто надоело смотреть, как моя ученица загоняет себя в рамки.

***

Хибари чувствовал себя буксиром. Вот он только подошел к воротам своей школы, а вот они уже заходят — точнее его толкают — на крышу. Изнутри начало подниматься глухое раздражение. Обернувшись, он еле подавился в себе порыв позорно отшатнуться. На него смотрели карие глаза, в которых полыхало холодное пламя. — Слышишь, хищник недоделанный, — шипение не хуже анаконды разрезает мертвую тишину. — Ты чем думал, когда решил прийти в свою так горячо лелеемую школу, а? Сумка летит в сторону, с глухим стуком ударяясь об стенку, следом летит с остервенением снятый галстук. Она расстегивает верхние пуговицы рубашки и закатывает рукава. И видя, как его взгляд скользит по ее шее, звереет еще больше. Без таблеток в гипер-режиме лишь отточенным движением на руках материализовываются перчатки. — Зверек, — рычание ни чем не поможет, а вот тонфа, которые так привычно легли в руки, уже летят в голову.

***

Поворот — рывок — захват. Да-а-а, с такой яростью она на него еще не смотрела. От этого не по себе. Жарко. Замах — блок — удар. Ртутные глаза, в которых сейчас не было ни капли привычно холода, расширяются — сильный цельный удар в «солнышко», а перчатки без пламени — металлические — доставляют боли намного больше. Еле хватает времени на то, чтобы перевести дыхание — немного задевает следующий удар в бок. Слишком жарко. Пиджак с плеч летит в сторону — не отрываясь от взгляда разъяренного зверька. Волосы растрепаны, щеки раскраснелись, грудь высоко вздымается от слегка сбитого дыхания. Юбка задралась, оголяя молочную кожу бедра. Стройные ноги… — Все рассмотрел? — юркий язычок облизывает потрескавшиеся губы, приковывая внимание. Пламя вспыхивает на перчатках. Аромат альфы усиливается, хочется вздохнуть его поглубже. По телу пробегает приятная дрожь, внутренности скручиваются. — Почти, — лаконичный ответ хриплым голосом. Глаза прищуриваются — выдержка дает сбой. Почему-то зверек сейчас кажется особо привлекательной. В ответ тонфа охватывает фиолетовое пламя, и они оба снова срываются с места, вступая в безумный танец с вихрями пламени. Часы сменяют друг друга, как и атаки, предпочитая парировать, стараясь достать побольнее, чтобы доказать непонятно что, но понятно кому. Тонфа отлетает, выбитая изящным жестом тонкой кисти. И Кея, пользуясь моментом, хватает и за нее притягивает к себе, откидывая второе оружие, чтобы обхватить тонкую талию. Как можно ближе прижать к себе, словно хочешь вжать ее в себя. Меланхоличные мысли напрочь улетают в небытие, когда он носом утыкается в каштановую макушку, вдыхая опьяняющий пряный запах. В горле сразу пересохло, а по телу разлился еще более обжигающий жар от не менее обжигающего кровь аромата. Корица и мед.

***

С минуту Тсунаеши стояла, словно молнией поражена. Близко. Слишком близко. Сильные руки бережно прижимают к горячему телу, и жар чувствуется через рубашку. Хотелось расслабиться… «Стоп!» Дурман, застилающий глаза, нехотя отступает, и она уже ощущает свой собственный запах — корица переплетается с мятой, создавая взрывной коктейль. Она осторожно посмотрела в его глаза, и сердце пропустило удар, дыхание участилось. Нет привычной маски, она сползла с его лица. Дыхание участилось. Его глаза блестели, словно мириады звезд. На скулах играл румянец, а на лице выражение дикого голода. Вполне известного голода. «Чертов Кея, совсем не понимает, что творит». Зрачок сужен до предела, радужка сменяет цвет с серого на голубой. Так завораживающе, но так неправильно фальшиво. Она с силой дергает воротник свободной рукой — ткань трещит, пуговицы со звоном падают на крышу. Провести носом от яремной впадинки вдоль ключицы до шеи, вдыхая аромат свежей мяты и апельсинов… И резко прокусить фарфоровую кожу до крови, не обращая внимания, что с силой сжали кисть, не думая о том, что завтра там будут синяки. Обвести языком свежую метку, слизав выступившие капельки крови, и снова с жадностью вдохнуть, полностью заполняя легкие, впитывая в себя новый дурманящий аромат из их сплетенных запахов теплой кожи. Это обжигает легкие, и чувствует, как организм откликается на него — внизу живота скопился горячий, обжигающий ком. Тсунаеши закусила губу, борясь с желанием дотронуться до обнаженной шеи и наброситься на открытую ключицу. — Мне нужен настоящий ты… — хриплый шепот обжигает щеку. «…а не одурманенный», — повисло в воздухе. Нехотя выбравшись из желанных объятий, она забрала сумку и скрылась за дверью, оставив после себя шлейф их запаха, растерянные серые озера и единственную пульсирующую в сознание мысль: «Зверек превратилась в хищницу…»