Поезд на Чаттанугу

Луна — идеально круглая, ровная, без единого пятнышка, светло-жёлтая лепёшка — играла с облаками, то ныряя в них, то выпрыгивая из серых ошмётков, быстро плывущих по чернильно-синему небу. Почему в городе по ночам не бывает настоящей, подлинной темноты, никогда? Мешает свет от фонарей, ярких витрин и неспящих окон? Нифига! Потому, что вся темнота, та, которой по-настоящему стоит бояться, зарылась глубоко в людские сердца... Сегодня Рон ждал слишком долго. Время наверняка уже к полуночи, в их окнах так и не зажегся свет — значит, можно включить лампу: этой ночью Герми действительно на дежурстве. Он, с трудом разминая затёкшую спину, поднялся со своего продавленного скрипящего наблюдательного кресла и уже собрался нажать на выключатель люстры, но передумал: настроил слабенький Люмос, этого было вполне достаточно, чтобы покинуть квартиру. Газету со статьёй о предстоящем скандальном бракоразводном процессе Малфоев и дрязгах по поводу наследства в их семье оставил на столе: перечитает в следующий раз более внимательно. И будет выпивка в буфете, С прицепом сто - И мне не страшно ничто, Она в слезах, А я стою пред нею сам не свой - О, Чаттануга Чу-Чу... За спиной уходящего по спящей маггловской улице Рона балдели сами от себя саксофоны и квакали тромбоны, имитируя разгоняющийся паровоз и сигнальные железнодорожные гудки, на всю стену пристройки дома пели и танцевали радостные артисты старого американского фильма. Беспечный путешественник ехал и ехал в Чаттанугу, чтобы повидаться со своей Funny Face (2), и вдохновенно вещал об этом всему миру вместе со знаменитым ретро джаз-оркестром Гленна Миллера. Рональд Уизли не понимал, как можно называть, да ещё и при посторонних, любимую девушку «Смешным личиком». Самую красивую, самую нежную, ту, от близости которой в груди копошится что-то горячее и очень хорошее, а при расставании с ней сердце ноет почище больных зубов. Рон вообще много чего в этой жизни не понимал... Как оказалось. * * * «Моя любимая, милая, самая лучшая на свете, всегда всё знающая, решительная, командир в женской мантии. Терпеливая, всё прощающая... Желанная каждую минуту... Герми, девочка, солнце моё, ну почему с ним?! С кем угодно, хотя бы даже с Гарри... Раз тебе это было так необходимо... понимаю: живая молодая женщина, от желаний тела не убежишь... Я бы бесился, рвал на себе волосы, выл на луну, ушёл, как обычно, в запой, врезал бы лучшему другу по морде... или вызвал его на дуэль. Магическую. И пусть бы наши волшебные палочки схлестнулись в благородном поединке! И решили, кто останется с тобой, а кто лишний. Победил бы, конечно, Гарри, но я хоть смог бы показать, что не разучился ещё держать в руках палочку! И заодно выпустил бы пар... Или бой на маггловском оружии. Не дурацкие пукалки, конечно. Холодная сталь. Клинки! До первой крови. Или до первой серьёзной раны. А ещё можно было бы сражаться в боксёрских перчатках. Нокаут — и женщина достаётся тому, кто устоял на ногах! Но ты сошла с ума, Гермиона Уизли! Ты тупо сбрендила — и раздвигаешь ноги перед... Драко Малфоем! Слизеринец! Хорёк! Делить тебя с ним?! Выяснять отношения с ним?! Никогда! Я даже не понимаю, больно ли мне — внутри бушует такой пожар, который не даёт ни телу, ни голове, ни душе ощутить хоть что-то, кроме жадных яростных языков, слизывающих все — все! — эмоции и чувства... Так страшно было узнать, что ты больше не только моя, что другой мужчина называет тебя по имени в постели, шепчет тебе на ушко нежное «Герми, моя Герми», и делает это потому, что имеет право, потому, что ты сама это право ему дала. Но ещё страшнее было осознать невероятную мысль, что этот другой — Малфой... Злая шутка? Жестокая, глупая, гадкая? Действительность, падающая с высоты гранитной надгробной плитой, дробящая кости и душу, расплющивающая сердце в тонкую лепёшку, не способную толкать живую кровь». Рон опрокинул в рот полную стопку огневиски, тяжело глотнул и поморщился. У него выступили слёзы. Не от обжигающего глотку ядрёного алкоголя — к этой щекотке давно привык. А от скверных, удушливых, неподъёмных мыслей и мутных, но ярких картинок: жена, улыбающаяся в объятиях слизеринца, стонущая у него в ногах, вскрикивающая под его голым, потным, энергично двигающимся торсом. Мерзкая тощая хорёчья задница — туда-сюда, туда-сюда; а на широких костлявых белых плечах — женские аккуратные ножки с розовыми пяточками и блестящими ноготками... Миссис Уизли-младшая предпочитает бесцветный лак... «Вон! Пошли вон из моей башки! Похотливые ублюдки! Трахайтесь, сколько вам будет угодно, где захотите, и как только сможете придумать, заебитесь до смерти, во все дырки, до мозолей, до крови, до блевотины! Только оставьте меня в покое! Не могу больше думать о том, как вам хорошо и сладко вдвоём. И о том, как вам лучше и слаще...» Рон саданул костяшками кулака по столу так сильно, что посуда задребезжала, а на суставах пальцев выступила кровь, схватил бутылку с огненным спиртным и принялся жадно пить прямо из горлышка, обливаясь и кашляя, кашляя и обливаясь. Он шандарахнул пустую литровку об пол, нетвёрдой походкой прямо по осколкам прошёл к дивану и рухнул на него без сил и без мыслей в голове. Мысли вернулись уже утром. С ломотой, тяжестью, отвратным вкусом во рту. С наглым солнцем, бьющим в незанавешенное окно. Прямо наотмашь! Который час? А какой день? Месяц?.. Вспомнил. Блядь, зачем-то вспомнил. Зачем?.. Когда это началось? А Мерлин его знает. Рон всегда был ревнив, но слепо доверял жене. Когда Гермиона приняла его предложение выйти замуж, Рон сам без всяких намёков и принуждения пообещал, что неконструктивные сомнения, одолевавшие его в детстве, и глупая ревность останутся в прошлом. Любимая девушка согласна стать его женой, жить с ним под одной крышей, спать под одним одеялом, рожать от него детей, вести быт — значит, все сомнения и комплексы надо оставить позади. Она выбрала его из множества мужчин, они смогли пронести школьную привязанность, подростковую симпатию и влечение через многие испытания и, сохранив, преумножив дружбу, превратили её в настоящую любовь, подлинную близость, истинное доверие. А как же иначе, если семья, если супруги, муж и жена, перед магией и людьми... Когда же это драконово дерьмо началось? Рон был беспечен, самоуверен, просрал жену? Или она — обычная потаскушка? Ни то и ни другое... Как бы ни обидно и даже стыдно было сознавать, что Герми ему изменяет, Рон не мог утешать себя такими примитивными, пошлыми отговорками. Вопрос о причинах терзал его, мучил, лишал покоя окончательно и бесповоротно, поэтому Рон и стал следить за Герми. Он долго не решался на такое недостойное для мужчины поведение, но измучился настолько, что просто не мог больше пребывать в неведении. А поговорить с женой... задать честные вопросы прямо в лицо... Рон — Гермионе?! Да никогда в жизни! Он её любил. Он её боготворил. Он ей доверял. Абсолютно. А она предала. Не на войне, не в бою или в плену. В мирное время. Со счастливой улыбкой позволила надеть себе обручальное кольцо (красивее глаз, чем были у Герми в день свадьбы, Рон не видел никогда!), без принуждения ответила «да» на вопрос, хочет ли стать женой Рональда Артура Уизли и до самой смерти делить с ним горести и радости, подарила ему свою девственность, двоих малышей, уютный семейный очаг, годы счастья. А потом взяла — и предала. Блудница! Гадина! Шваль! «Герми, ну зачем ты так? За что? Я же не могу без тебя!» Он учился у неё, многому учился, как бы ни уязвляло такое положение вещей его мужское самолюбие, старался соответствовать её всё возрастающим год от года требованиям. Мало старался?.. Да пошло оно всё!.. Что же надо этой обнаглевшей зажравшейся кобыле? Налево не ходил, разве что пару раз, и то из спортивного, так сказать, интереса, когда Гермиона собиралась рожать. Ну и что? Многие так делают, дрочить в кулак — для пацанов; он даже имён и лиц тех шлюх не помнит, снял напряг — и забыл, это даже не интрижка. А интрижек или флирта никогда себе не позволял. Опять же цветы по праздникам, на прошлый День рождения — серёжки ей с гелиотропами, между прочим, полгода на них откладывал. С малышами гулял, с собакой иногда тоже. Каждый кнат — в дом! Ну, да, не такой уж Рон Уизли удачливый коммерсант, но по помойкам они никогда не побирались и детям в школу всегда покупают всё самое лучшее. На тёплом море почти каждый год отдыхали, два раза даже в Австралию летали. Коттедж, вон, почти достроил. Какого хуя этой лахудре надо? Именно, что хуя! И обязательно малфоевского! Можно подумать, что у Слизеринской Беляночки между ног что-то особенное торчит! Небось, стручок недоразвитый! И вообще говорят, что он пидор! С чего бы нормальному мужику делать маникюр и каждый день укладывать волосы? И не одеколон у него, а духи, цацками-побрякушками-брошками-кольцами обвешан — извращенец! Не известно ещё, как с ним, с таким сладким, Тёмный Лорд развлекался, и с чего это Визенгамот помиловал? Все старики там — гомики! И под кого ему пришлось лечь, чтобы такую карьеру себе после войны сделать — под бабу или под мужика! У Малфоев всё через задницу! Не зря говорят — голубая кровь! «Мерлин, какое же дерьмо! Паскудство! Ну чем, Герми, чем я тебе не угодил? Ведь нельзя, просто нельзя любить сильнее, чем я! Герми, голубка моя, душа моя! Как же это?! Как больно-то! Блядь!» Рон вскочил с кровати и принялся остервенело месить кулаками подушку, одеяло, пинать матрас, что было сил саданул в стену, сбросил светильник с тумбочки, схватил стул и, размахнувшись, грохнул его об пол. Легче не стало. Устал, рваное дыхание вырывалось из перекошенного рта с брызгами слюны. Дракон Уизли! Огнедышащий и свирепый. Способный показать своей самке её место. Рон представил себя со стороны, злого, красного как рак, с искажённым от ярости лицом, полуголого, в мятых несвежих трусах, с трясущимся пивным животиком — и, подняв второй стул, запустил им в окно. Большое зеркало над трельяжем разбил тяжёлым металлическим флаконом, маленькое, на тумбочке жены, скинул на пол и растоптал босыми ногами. Теперь в комнате не осталось стёкол, где Рон Уизли мог бы увидеть своё отражение. Которое ненавидел. Холодный ветер гулял по комнате. Весна нынче поздняя. Рон озяб, но не мог пошевелиться даже, чтобы что-то на себя надеть — сидел на перевёрнутой комом постели, совершенно без сил. Перед глазами стояла темнота, казалось, внезапно наступила ночь. Нет, ночью светят звёзды, луна, фонари, вокруг Рона же была абсолютная чернота, густая, какая-то дымная, осязаемая, живая. И в этой темноте — лицо Гермионы, изменницы, предательницы. Надо с этим кончать. И как можно быстрее. Кончать. Раздался гулкий бой — у Рона словно включился слух. И ориентация в пространстве и времени. Это били часы в гостиной. Сколько раз? Вроде бы десять? Сегодня среда? Значит сейчас придёт жена. С ночного дежурства. Или от Драко Малфоя. Он встал, оделся, привёл волшебной палочкой комнату в порядок, наколдовал временное оконное стекло и отправился в ванную. Потом наспех убрал на кухне, разогрел сырные палочки и поставил на огонь большую турку — на двоих. Гермиона вошла ровно в 10.35, минута в минуту, как всегда после ночных смен в Аврорате. Пунктуальная, блядь. — А что это у нас под окном снаружи валяется? Похоже на стул. — Она вскользь чмокнула Рона даже не в щёку, а в подбородок, зыркнула на следы разгрома, которые тот не сумел как следует скрыть, нахмурилась и тяжело опустилась на стул. Вздохнула. Посидела так молча, не глядя мужу в глаза и не притрагиваясь к выпечке и кофе. — Извини, я сегодня никакая. Устала очень. Сплю на ходу. А вечером снова на работу. Аврорат на ушах стоит, в Министерстве приняли мой план по борьбе с наркотиками и, похоже, хотят назначить меня начальником нового узкоспециализированного отдела. На днях всё решится. Наконец-то признали опасность этой чумы. Так что, Рон, я пойду спать? — спросила Гермиона виновато. — Да, с новым назначением придётся соблюдать особые меры осторожности. К нам приставят охрану, в доме щиты усилят, это необходимо. С детьми, когда они вернутся из школы, надо будет серьёзно поговорить, а лучше отправить их на лето в какое-нибудь безопасное место. Не в Нору. В Аврорате уже занимаются обеспечением безопасности всей нашей семьи, лично Гарри занимается. Надеюсь, это ненадолго: уничтожим торговцев коркром (3) — и всё станет по-прежнему. — Не дожидаясь реакции мужа, Гермиона встала из-за стола и ушла в спальню. «По-прежнему?» — Рон усмехнулся и, скривив губы в подобии улыбки, сплюнул на пол. ..................................................................... (1) Перевод Винокуровой и Вайнштейна: — Послушай, друг! А где здесь Чаттануга Чу-Чу? — Десятый путь! Вперед и вправо свернуть. — Могу успеть И сесть на Чаттанугу Чу-Чу, Я взял билет И сдачи есть шесть монет. Вот за окном поплыл вокзальчик - Нам открыт светофор, Ты прочел журнальчик - И уже Балтимор, Ужин в ресторане - Нет ничего желанней, Чем съесть свою яичницу В Кэролайне, В восемь поезд свистнул - Время выпить пришло, Знаю я, что Теннесси Недалеко, Подбрось угля лопату, Чтобы ход не падал, А вот уже и Чаттануга За стеклом! Здесь я сойду - И будет выпивка в буфете, С прицепом сто - И мне не страшно ничто, Она в слезах, А я стою пред нею сам не свой - О, Чаттануга Чу-Чу, Я вернулся домой! О, Чаттануга Чу-Чу, Я вернулся насовсем — домой! * Альтернативный перевод: Эй, друг, постой, Здесь этот «Чаттануга Чу-Чу»? (Здесь, Здесь) Путь двадцать пять. Друг, дай тебя мне обнять. Мне по плечу Чу-чу на «Чаттануга Чу-Чу», Есть на билет — И сверху пара монет. Из Пенсильвании ты отбыл где-то в три сорок пять, В Балтиморе ты успел журнал дочитать, Блюда в ресторане, Пик твоих мечтаний — Ветчина с яйцом, что ел ты в Керолайне. Свистнет восемь раз перед границей свисток, Знаешь ты, что Теннеси уже недалёк, Уголь весь заправить, Чтобы ход не сбавить, У-У... В Чаттануге ты дружок! Там быть должна Одна особа на вокзале, Атлас и шёлк, В милашках знаю я толк. Будет рыдать, Чтоб я умерил дух бродяжий свой... Что ж, «Чаттануга Чу-Чу», Мне бы «чу-чу» домой, «Чаттануга Чу-Чу», Мне бы «чу-чу» домой. (2) Funny Face — Смешное Лицо (3) По созвучию с Corcra (пурпур, фиолетовый (ирл.) — сильнодействующий наркотик, ставший распространённым в магической Британии в послевоенные годы; готовится из редких ирландских водорослей, вызывает быструю сильную зависимость, разрушает магическую энергию чародея, лишает человеческого облика и социальных привычек; порошок красно-фиолетового цвета, при употреблении у новичков перед глазами полыхают пурпурные пожары, отсюда и название.