Поезд на Чаттанугу

Несколько тёмных фигур промелькнули в маленьком коридорном окошке. Малфой изменился в лице, вскочил, как был, голышом, но запутался в одеяле. Первое заклинание запустил волшебной палочкой почему-то не в сторону нападавших, а к гардеробной, рядом с которой размещалась ванная. Рон только по искрам и искривлению пространства догадался, что Малфой мощной магической волной затолкал Гермиону в ванную и запечатал за ней дверь каким-то щитом. Сам Драко прикрылся уже после того, как был ранен. Из маггловского оружия, похоже, автоматического; и прикрылся, судя по всему, слабовато: было видно, что его торчащие из-за кровати ноги прошило автоматной очередью, под Хорьком на светлом ковре быстро расплывалось красное пятно. Потом в его укрытие ударило несколько молний — значит, нападали маги. Рон не видел их, лишь очень стремительное и нечёткое мелькание теней. Всё происходило очень быстро. В какой-то момент Драко пополз в угол и схватил сумку Гермионы. В него врезались заклинания, но все отскочили, озаряя комнату яркими всполохами и разбивая мелкие предметы. Хотя, кажется, не все: зачем-то судорожно роясь в сумке, Малфой странно дёрнулся, как переломился, неестественно вывернул плечо и шею, упал мешком. Дверь ванной взорвалась изнутри. В сгустках бело-перламутрового света, как в доспехах, появилась женская фигура с палочкой в вытянутой руке. Рон понял, что уже какое-то время не дышит. Он очнулся и, саданув по стеклу кулаком, направил в разбитое окно волшебную палочку, ударил несколькими Защитными. Но они не долетели до цели, а бить по нападающим не получалось — их почти не было видно. Рон послал в небо самый сильный сигнал «Маг в опасности», какой только сумел сотворить, и не чуя ног рванул к выходу. Обернувшись, заметил, как Гермиона, приседая и уклоняясь от разноцветных молний, лупит по врагам. На улице Рон на свой страх и риск попробовал аппарировать — получилось, и удалось прилично сократить расстояние. Держа палочку наготове, он толкнул разбитую, обгорелую дверь ногой, боком заскочил в прихожую. Спрятался за шкафом, пригибаясь, перебежал по коридору. В квартире стояла тишина. Слышались лишь шаги самого Рона по осколкам и мусору и громкие монотонные стоны. Ни бандитов, ни Гермионы. Кажется, Малфой смог послать сигнал аврорам, это заметили — атака захлебнулась, а Герми что, умчалась преследовать нападавших? Или её похитили? Нет, убили бы на месте, за этим наверняка и пришли. Не за Хорьком же. Рон вошёл в спальню и посмотрел на Малфоя, тот корчился в луже крови. И выглядел неважно: его сильно колотило, губы посинели. Лежал он на спине, с перебитыми пулями ногами, между которыми виднелся жалкий бледный пенис. Да, Ваше Слизеринское Высочество, это вам не чужих жён трахать и не галлеоны считать в конторке. Одна рука Малфоя, левая, до локтя была похожа на обгорелую головешку тёмно-зелёного цвета. В широко раскрытых глазах застыл ужас. И Смерть. Рон брезгливо усмехнулся. Зелень поднималась по руке всё выше, прорастая блестящими волокнами в коже. Ещё несколько мгновений — и неведомое тёмное проклятие доберётся до плеча Малфоя, потом до сердца. С минуты на минуту прибудут авроры и могут его спасти. Или не успеют? А если успеют? Одно точное заклинание — и проблема будет решена. Драко Малфою было очень больно, он кричал, но, увидев помутившимся взглядом Рона, вдруг замолчал и перестал трястись. — Герми. Жива, — сообщил он, с трудом произнося слова. Из его рта пеной вытекала кровь. — Хорошо, — кивнул Рон, — это главное. — Я люблю. Её. Всегда. Любил. А рядом. Был. Ты. Рон на миг закрыл глаза, сосредоточился. Выбирал? О, нет, он всё решил. Ему предстояло применить серьёзное заклинание. Срочно, пока есть время. То заклинание, которым он не слишком хорошо владел. Перед глазами всплыли слова, которые Гермиона, его Гермиона, написала пальчиком на мутном оконном стекле. Поезд на Чаттанугу, отчаянно стуча колёсами и пуская в небо столб пара, разгонялся под джаз Гленна Миллера. И мне не страшно ничто, Она в слезах, А я стою пред нею сам не свой - О, Чаттануга Чу-Чу, Я вернулся домой! О, Чаттануга Чу-Чу, Я вернулся насовсем — домой! Рон Уизли взмахнул волшебной палочкой. Драко Малфой захлебнулся криком и замолчал. * * * Хорёк лежит, весь в белом, словно просто спит, устал — прилёг отдохнуть. Если напрячь воображение, то можно увидеть, как он дышит. Даже здесь выглядит щёголем. Тщательно выбрит, бледный с искусственным румянцем. Волосы, как и прежде, блестящие, будто только что уложенные дорогим стилистом. Нос остренький, черты лица некрупные — настоящий Хорёк. «Зачем я это сделал? Теперь, наверное, всю жизнь буду задавать себе этот вопрос...» Рон заглядывал в госпитальную палату из коридора через неплотно закрытые жалюзи: возле постели Драко, лежащего на кровати в коконе разнообразных колдомедицинских трубок и приспособлений, сидела Гермиона, держала того за руку, кажется, дремала. Неужели и по ночам дежурит или с утра пораньше прискакала? Раздался мелодичный сигнал — так звучит личный браслет-оповеститель Старшего консультанта Аврората Гермионы Уизли (о, нет, теперь уже начальника отдела); она встрепенулась, поморгала растерянно, настраиваясь на реальность, поправила Малфою одеяло и быстро вышла из палаты. Рона, отпрыгнувшего к окну и вставшего за пышный куст раписа, не заметила. Он вернулся к палате, ещё некоторое время понаблюдал за Малфоем. Странное чувство, чертовски странное. «У меня в руках, вернее на кончике моей волшебной палочки, была его жизнь. И её... И моя...» Малфой зашевелился и открыл глаза. Повернул голову к тумбочке — там, в простой деревянной рамке, стояла небольшая колдография: Гермиона улыбалась (почему-то становясь похожей на шестнадцатилетнюю девчонку) и живо взбивала себе копну огненно-коричневых волос (наверное, их освещало закатное солнце), потом показывала язык. Дерзкая, насмешливая, дико красивая. Редкое зрелище... Малфой потянулся к колдо, подвинулся на правый бок, ёрзая; одеяло съехало, обнажая перемотанное бинтами левое плечо. Без руки. Обрубок. Драко, кажется, ещё не привык к своему новому сокращённому количеству конечностей, он с шипением выругался и упал спиной обратно на постель. Но снова повернулся в сторону гермиониного снимка. Рону ни капли не было жаль этого гада. На то, чтобы зайти в палату, силы не находились. Что он скажет? Как посмотрит в глаза мужчине, отнявшему у него любовь? Мало ли, что тот прислал вчера вечером записку с просьбой навестить его. Нихера! Рон Уизли не обязан выполнять дебильные просьбы слизеринцев! Он ещё некоторое время постоял перед дверью палаты, уговаривая себя зайти. Не уговорил. Когда шёл по коридору в сторону туалета, его окликнула Гермиона. — Рон? Здравствуй! Как хорошо, просто замечательно, что ты, Рон, пришёл! Драко сказал, что хочет тебя видеть. — Меня не интересует, что хочет твой Драко. — Что за глупости... — Не желаю встречаться с ним. — Зачем же ты вообще тогда здесь? — Сам не знаю. Наверное, тебя повидать. Последний раз перед разводом, так? Договориться о летнем отдыхе детей, всё-таки, хоть вы и почти обезвредили торговцев коркром и их головорезов, но слово «почти» в отношении безопасности детей меня совершенно не устраивает. Ещё выслушать похвалу от Главного целителя за то, как своевременно и почти профессионально отсёк Малфою руку и тем самым не пустил проклятие в сердце. Поболтать с Невиллом о том о сём. Знаешь, ведь колдомедик Лонгботтом на хорошем счету в Мунго. — Знаю. Может, тебе и неинтересно, но Драко быстро идёт на поправку. Я там, в квартире, успела наложить на него Универсальное Заживляющее, это и не дало ему истечь кровью или умереть от болевого шока. Но то хитрое тёмномагическое мои чары не сдержали. Если бы не ты... — Ага, если бы не я!.. — Рону никогда особо не удавались ирония и сарказм, сейчас он превзошёл сам себя. — Рон, ты меня простишь когда-нибудь? — спокойно, без надрыва, спросила Гермиона. Как же она была красива сейчас: нежный румянец, хоть и усталые, но невероятно прекрасные, словно бездонные, глаза, губы, чуть тронутые тёмно-брусничной помадой, лёгкая небрежность причёски, синее шёлковое платье, схваченное бархатным ремешком на тонкой талии... — А тебе нужно моё прощение? — Очень. — Тогда вынужден тебя разочаровать. Не прощу, Герми, никогда не прощу. — Ладно, — она кивнула, вздыхая. — Только не спрашивай меня, почему, вообще и именно с Драко. — Даже не собирался, — хмыкнул Рон. — Всё равно соврёшь. Ты умеешь отлично врать, как выяснилось. Но дело не в этом. Я не встречал ни одного честного человека, да, если только Гарри... Хотя и он тоже в этом смысле не идеал. Соль ведь не в том, врёшь или не врёшь, а в том, зачем врёшь. — Всё так. — Я знаю, что на вопрос «Почему?» ответа просто нет. Во всяком случае, такого, в который я смогу поверить, который устроит меня, а тем более что-то изменит. Поэтому не вижу смысла задавать его. Из меня никудышный философ, ты знаешь, и мыслитель так себе. — А поцеловать себя разрешишь? — После непродолжительного молчания, повисшего над ними плотным плащом, Гермиона уверенно взяла его за руку. — Конечно. Почему нет? Она приблизилась к нему и коснулась губами щеки. Задержалась так, почти не дыша. Лёгкий сквозняк играл с завитком её волос. У Рона защекотало в носу. И заныло в груди. Под кадыком застрял ком. В паху проснулась тяжесть. Прогнать это состояние стоило огромного труда. Не шевелиться — ещё большего. Гермиона снова вздохнула (вздыхательница, тоже мне!) и посмотрела ему в глаза: — Спасибо. — Перестань, — он смог произнести это слово почти недрогнувшим голосом, но понял, что другие слова не потянет. — Спасибо за то, что ты есть. — Гермиона одёрнула платье и направилась к двери палаты Драко. — У Розы и Хьюго самый лучший отец на свете, — добавила она, уже тронув дверную ручку. Рон подумал, что вот такой и запомнит Гермиону на всю оставшуюся жизнь. Красивой, тонкой, элегантной, спокойной, уверенной в себе. Чужой. Его любовь к ней никогда никуда не денется, не исчезнет. Наверное, любви даже не станет меньше с годами. Но ему придётся научиться держать её под замком, в тесной клетке. Ничего, человек, так уж заведено, ко всему привыкает. Даже к тому, что ему предпочитают кого-то другого. Он когда-то выбрал эту женщину и никогда её не предаст. И сделает всё, чтобы она была счастлива. Пусть даже и без него. Это трудно, больно, но он, Рональд Уизли, сможет с этим жить. Стелить постель бывшей жене и её хахалю, разумеется, не собирается — не дождутся! — лобызаться с Хорьком в дёсны тоже, но если понадобится отрезать тому ещё одну руку или что там ещё, чтобы сохранить белобрысому везунчику жизнь для Гермионы Грейнджер, то волшебная палочка Рона Уизли не дрогнет. Гы-гы, точно, гы-гы, обращайтесь! Если серьёзно, то он сделает всё от него зависящее, чтобы его девочке было кого любить, чтобы в её беспокойном сердечке никогда не поселилась такая чёрная боль, какую он сам чувствовал и продолжает чувствовать в собственном сердце. У него есть Роза и Хьюго. Дочь очень похожа по характеру на Гермиону в детстве, а у сына глаза матери... Родители живы и здоровы, Джинни, Чарли, Перси, Джордж, племянники, Гарри. Это не всё, чего Рон хотел бы от жизни, но это не мало, совсем не мало. С этим можно жить. И нужно. А любовь? Подарить её кому-то другому? А что, не сидеть же бобылём. Он не стар, свободен, известен, чем не завидный жених? Ну, вступать в брак, разумеется, не стоит, а завести себе... э... увлечение, не интрижку, а приличную даму... Как это называется? Даму сердца. Такую, чтобы у Герми глаза на лоб полезли, а у Хорька слюнки потекли! Подыскать приятную женщину, лучше помоложе, но не малолетку, конечно, добрую, хозяйственную. Только не шатенку. Может, блондинку? О, нет, нет, нет! Значит, чёрненькую. Отлично, присмотреться к брюнеткам... Вот эта целительница с медицинской тележкой, в накрахмаленном чепчике, очень даже мила, правда, полновата немного (но не об кости же биться...) и явно старше Рона... А эта цыпа, с какими-то папками, делова-а-ая, на каблучках — ещё ребёнок, но надо иметь её в виду, лет через пять можно будет смело подкатывать. У Перси, помнится, секретарша — очень красивая арабка со светлыми глазами, и давно Рону эти самые глаза строит. Новенькая продавщица в его магазине тоже ничего так, аппетитная брюнеточка и услужливая... Мерлин и Великие Основатели, что за чушь лезет в голову?! Рон вышел из госпиталя, оставляя за спиной крепкий запах лекарств и чужую любовь. Свою он всегда будет носить с собой, её у него никто не отнимет, ни неверная женщина, ни сама Смерть... Скоро лето, птички поют, солнышко светит, собачки писают на свежий газон, девушки улыбаются, в соседнем с Мунго маггловском кафе утренние скидки на кофе-корретто (1). Он ответил на очевидное внимание двух смешливых красоток выразительным шевелением бровями и приосанился. Есть ещё порох в пороховницах? Да хоть завались этим порохом!.. И поезд на Чаттанугу, железная громадина с закопчённой трубой, ждёт... Рона Уизли или колокола начальника станции?.. Чаттануга? Где водятся города с такими названиями? На северо-западе от Атланты, на самой границе Джорджии и Теннесси. Город как город. Река, мосты, фонтаны, площади и набережные, речная флотилия, зарядная станция электрических автомобилей, работающая от солнечных батарей — XXI век всё-таки. По сути, мелкий, пыльный городишко. Но всё зависит от времени года, погоды, настроения, степени комфорта вашей обуви, от остатка на кредитке, от количества выпитого спиртного и прочих мелочей... От того, любят ли вас, ждут ли... «Сhoo-choo» — просто звук работающего паровоза... отдающийся глубоко в сердце... Поезд на Чаттанугу зашипел, как василиск, дал последний гудок и, звякнув вагонными сцепками, тихо тронулся от перрона. Медлительный и громоздкий, в клубах пара, разгонится — не остановишь! Болид! Рон Уизли, если поторопится половчее запрыгнуть в вагон, то успеет... Куда? А какая разница! Просто ехать на поезде и смотреть в окно на проплывающие мимо пейзажи — уже неплохо. Для начала. Или для продолжения. Как придётся. — Послушай, друг! А где здесь Чаттануга Чу-Чу? — Десятый путь! Вперед и вправо свернуть. — Могу успеть И сесть на Чаттанугу Чу-Чу, Я взял билет И сдачи есть шесть монет... ..................................................................................... (1) Сorretto — эспрессо с добавлением спиртного, например, ирландского виски.