Хайль Гидра, Капитан Америка

Andy Williams – Where Do I Begin (Love Story)

Комната с белыми стенами и пуленепробиваемым стеклом-зеркалом давит своей стерильностью: из неё хочется сбежать и никогда не возвращаться. Стив смотрит в отражение и видит там покрасневшие глаза — настолько пустые, что становится страшно. Мысли, все как одна, окрашены в алый едкий цвет. Стив больше не может кричать, потому что связки порваны и выходит рваный, страшный хрип; Стив больше не может бить стены, потому что руки трясутся в треморе; Стив больше не может жить, потому что истина выжигает нутро их глазами, застывающими от его руки.

***

— Задание выполнено, цели устранены, — Роджерс смотрит прямо, говорит твёрдо, только внутри всё стягивается в тугой комок и рвётся с каждым словом. — Похвально, Капитан Америка! Я верил в вас и, как оказалось, не зря, — доктор одаривает свой объект улыбкой и продолжает: — Наверное, месть не может быть полной, если вы не обретете чувства вновь, мистер Роджерс? — он кивает головой в знак подтверждения собственных слов стоящим поодаль врачам. — Верните ему эмпатию. — Хайль Гидра, — Стив понимает всё, но противиться не может. Приказа не поступало.

***

Физическая боль как никогда радует истерзанного аппаратами Роджерса. Становится немного проще, когда электромагнитные излучения проходят сквозь кожу, сковывая сознание от настоящей боли — душевной. Обрывками киноленты перед глазами проплывают два месяца: там смеется Баки, там Старк матерится по-русски, как учила Наташа, там Сэм взмахивает крыльями и подмигивает, улетая в небо. Там они живы, здесь — уже нет. Чувства возвращаются резко, со свистом врываясь в сознание. Стив пальцами рвёт подлокотники, с ужасом смотря на сбитые руки. На них запекшаяся кровь Баки — Баки, которого нет. Стив всегда был сильным, даже когда был сопляком. В нём жила вера, чувство справедливости и надежда на лучшее; теперь он видит в самом себе лишь отчаяние и безысходность, в бреду надеясь, что ему попадется что-то под руку, чем он себя и убьет. Отчаяние заполняет собой всё, и деться от мёртвых лиц друзей некуда: они везде, будто то сон или явь. Алые отметины на груди — падая на колени в пустой палате-камере, Стив пытается вырвать своё сердце по-настоящему. Глухие, утробные рыдания режут слух, сам себе Роджерс напоминает дикого зверя, загнанного в клетку. Его клетка — память. — Ты — задание, — шепчет Роджерс в исступлении, прижимаясь к холодному, кафельному полу всем телом. Ладони пахнут кровью — Стив знает, что их кровь никогда не сотрется ни с рук, ни с души. Со временем, текущим непозволительно медленно, Стив начинает разговаривать вслух. Эфемерная Романофф улыбается так, как прежде, только из глубокого пореза на шее сочится кровь, и Роджерс рвёт на себе волосы, прося призраков простить его и забрать нахрен с этого света, потому что жить с ними так, зная, что их нет по его вине, невозможно. Он проклинает ГИДРу, яростно кидаясь на стекло всем телом, веря, что рано или поздно, сможет его расколоть и осколками вспороть каждого, кто принимал участие в операции «Хамелеон». Никакой пощады, никакого прощения: они сделали его оружием, вырвав с корнем всё святое, что теплилось в груди. Потерянный в датах, полубезумный в своём горьком одиночестве, Роджерс рычит, когда видит доктора в тюрьме: тот изучающе смотрит, цепляя на лицо мерзкую ухмылку. — Как ваши дела, мистер Роджерс? — Иди к чёрту, ублюдок. — Право, как грубо. Я думал, что у вас манеры много лучше, чем у Зимнего Солдата. — Не смей произносить! Не смей его имя.… Не смей! — воспоминания той ночи вспарывают грудь, как гнойник, и Стив, не думая, кидается на доктора, но не успевает. Охрана заламывает руки, и он безуспешно пытается вырваться. Расстояние в метр ничтожно, и от невозможности что-либо сделать скрипят зубы — доктор скалится, наслаждаясь павшим бойцом. — Больно осознавать, что вы теперь — предатель и убийца? Понимаю, мистер Роджерс, но разве вы дали ГИДРе выбор, когда забирали её лучшего наёмника? За всё надо платить, мой друг. Все причастные к делу Зимнего Солдата мертвы от ваших рук. Иронично, не правда ли? — Заткнись, сволочь. Не смей больше, — теряя связь с реальностью, повторяет на выходе Капитан Америка и закусывает до боли потрескавшиеся губы. В тысячный раз проходит личный круг ада: убивает Сэма, потом Тони, после идёт в спальню и перерезает горло Наташе, и под конец, хлопок — пуля в сердце Баки. В голове слышатся взрывы осколочных гранат; Стив представляет, как умирает. У него нет возможности умереть, но он не прекращает мечтать о смерти. Это всё, что у него осталось. — Хорошо, хорошо, больше не буду напоминать. Вы — безупречный исполнитель, хоть и не понимаете этого. Впрочем, это не имеет значения, мистер Роджерс, у вас новое задание, — сердце от этих слов проваливается в выгребную яму, и Стива начинает трясти мелкой дрожью. Опять убивать — снова друга. Он это знает и без слов, но всё равно шепчет: — Кто? — Соколиный Глаз. Ваш товарищ убил одиннадцать агентов, поэтому его стоит устранить. И сделаете это вы. Хайль Гидра, Капитан Америка, — безучастный гад бросает кивок и выходит прочь, оставляя Стива с новой лавиной безумия один на один.

***

Ноющая внутри пропасть покрывается льдом — электромагнитное излучение лечит душу, избавляя от боли и отчаяния. ГИДРа делает своё чёрное дело вновь, забывая об одном немаловажном факте — Капитан Америка не машина, а человек.

***

Тёмная крыша высотного здания освящается блеклой луной, что Бартону на руку. Выслеживаемый последние три дня агент ГИДРы на мушке, и от смертоносной стрелы разделяет лишь расстояние в триста метров — Соколиный Глаз довольно усмехается, наблюдая, как ублюдок корчится от боли. Умирать этот парень будет мучительно и долго, так, как и нужно самому Бартону. Сердце, ноющее на постоянной основе, требует возмездия: за рыжеволосую бестию, чей взгляд он больше никогда не поймает; за бесшабашных Старка, Уилсона и даже Барнса, которых сам порой хотел убить, а теперь только и мечтает, чтобы они восстали из мёртвых и затянули его, отчаявшегося, в очередную авантюру. Так, как раньше. Бартон ненавидит себя за то, что ненавидит Роджерса. Понимает всё, но ненавидеть того не прекращает даже во снах, где находит его и бьет до тех пор, пока лицо Стива не превращается в кровавое месиво. Бросаясь на любой, даже самый ничтожный след, Бартон оставляет за собой дорогу из трупов, с пришпиленными к ним навечно стрелами. На несколько мгновений становится легче дышать, когда Клинт понимает, что пару голов ГИДРы он срезал собственноручно. Иногда отчаяние заполняет до предела — ничтожные поиски заканчиваются ничем. Стив — призрак, подобраться к которому невозможно. Такой же, каким когда-то был Зимний Солдат. Мысли о том, где Роджерс находится и что с ним творится сейчас, Бартон в себе убивает, потому что больно настолько, что приходится глотать таблетки. Выдержать на своих плечах всё это невозможно физически. Ответы он получает на этой самой крыше, когда спинным мозгом чувствует присутствие ещё одного человека. Бартон стискивает лук в правой руке — полная боевая готовность и абсолютная атрофированность мыслей. Он знает, что эти тихие, разрывающие голову шаги, принадлежат Стиву. — Настал мой черед? — Клинту удаётся грубо съехидничать, но когда глаза сталкиваются с другом, любое желание утопает в море боли — одной на двоих. Пустые глаза больше не излучают тепло, и холодная тень луны подходит этому взгляду своей отреченной безупречностью. Бартону хочется закричать, встряхнуть его плечи, но он продолжает смотреть на Роджерса, в руке которого уже блестит нож. — Таков приказ, Клинт, — потерянная человечность дрожит в голосе Капитана, и Клинт слышит, как сердце бьётся внутри. Внутри человека, а не тупой, бездушной машины. — Я вырублю тебя, и мы всё исправим, слышишь? Я верну тебя, — Бартон не верит своим словам, но хочет, чтобы они были правдой. Хочет настолько, что на каждый шаг Стива отступает на шаг назад. Без слов он понимает, что Роджерс тянет время, как только может. — Мне некуда возвращаться. Больше некуда, — Стив кивает в темноту, будто бы с ней соглашаясь. Внутри так пусто, так безобразно холодно, но он помнит, что нужно делать. Помнит и сделает: они не отдали ему приказ с Бартоном не разговаривать. — Клинт, я приходил в себя. Я знаю, что сделал. Я всё помню. Заряжай лук и делай то, что должен. — Есть выход — борись, — хрипит в ответ Бартон, натягивая тетиву и направляя лук на Роджерса. — Мы вместе найдем эту тварь и уничтожим. Они бы хотели, мать твою, чтобы ты боролся! — Я больше не могу, — как-то странно усмехается Стив и бросается вперед на врага/друга. Пальцы по инерции соскальзывают с тетивы, и стрела пробивает рёбра. Клинт откидывает оружие в сторону, срываясь с места: подхватывает падающего Роджерса и прижимает рану рукой, чувствуя, как кровь бьёт в ладонь противной пульсацией. Бьющийся в агонии Капитан Америка быстро, быстро моргает, запоминая эту луну и запоминая лицо друга, оставшегося в живых, навсегда. Сквозь агонию, он хватает Бартона за руку и тихо хрипит то, что сказать обязан: — Спасибо... что простил. — Держись, ты справишься. Справишься, сукин ты сын! — рыдания стискивают глотку жгутом ,и Бартон продолжает говорить со Стивом, даже когда сердце того перестаёт биться. Безликая холодная луна отражается в застывших, лазурных пропастях. Клинт не находит объяснения кроткой улыбке, запечатлевшейся навсегда в уголках губ Капитана. Он, как рёбенок, верит, что Стив, мать его, Роджерс, просто-напросто сумел обрести покой.

***

Все стены в тёмной квартире Бартона болят и крошатся пепельно-серой пылью от стрел.