Пульсация твоего имени

Brian McFadden – Demons in My Dreams

Каждый вздох как разрыв грудной клетки на части, физически ощутимая потеря самого себя. Звук пилы, скребущей обрубок того, что некогда было рукой, заглушает крик, вырывающийся наружу. Смерть — сладкая ложь, которой Барнс тешится, впадая в агонию и лихорадку. Обескровлены губы, шепотом кричащие о пощаде: еще живые нервы дергаются от прикосновения металла и отдаются по вспотевшему, трясущемуся телу разрядами жгучей боли, которая не уходит. Барнс не помнит, сколько часов, дней или тысячелетий он валяется под скальпелем, потухшим взглядом сквозь слёзы наблюдая за тем, как какие-то люди в белых халатах хлопочут над окровавленной раной. Человек, страдающий от переохлаждения и непрекращающейся температуры, их не интересует. Безразличие читается в сухих фразах, выражается в механических действиях и стеклянных глазах: в беспамятстве Баки кажется, что он не человек, а пустое место. Когда боль превращается в бесконечную дорогу по битым стёклам, Баки с силой — сколько той осталось в ослабевшем теле — сжимает правую руку и молит Бога о том, чтобы сердце, наконец, остановилось.

***

И, черт возьми, Барнс верит, что эта жизнь кончилась. Верит, даже когда приходит в себя и смотрит на руки, одна из которых чужая, инородная и уже ненавистная всем сердцем. Взгляд, затуманенный от пережитой экзекуции, впивается в бездушные машины, нацепивших на себя лица людей: они занимаются своими делами и вскользь, будто его здесь и нет вовсе, смотрят на опомнившегося сержанта. Барнс подавляет приступ рвоты и, вспоминая слова, произносит то, что волнует его больше, чем пришпиленная к плечу железка и собственная жизнь в целом: — Стив Роджерс. Где Стив Роджерс? Крысы в выбеленных до треска халатах синхронно оборачивают голову на хриплый голос, но оставляют без внимания вопрос, выбивая своим равнодушием почву из-под ног и без того слабого Барнса. Молчание режет больнее ножа, и сердце в груди начинает биться, как сумасшедшее, оповещая всех окружающих об этом писком аппарата, подключенному к Баки через провода. Чувствуя, как кровь стучит по вискам, Барнс судорожно пытается вырваться из пут кожаных ремней, скрипя зубами от вспышки боли в плече, где швы уже начали кровоточить от резких движений. — Увеличить дозу морфина. Пусть поспит еще, — Барнс дышит, как рыба, выброшенная на берег, пытаясь остановить доктора в маске, вливающего в него раствор. Попытка проваливается, потому что сил нет. Ни физических, ни моральных. Под ребрами саднит от мысли о том, что дружище Стив сейчас здесь и тоже подвергается пытками ублюдков с эмблемой ГИДРы. Пытка неизвестностью заставляет Барнса кричать что есть мочи и дергаться от чужих рук, блокирующих его движения. — Даю слово, если вы сделали что-то со Стивом, то я найду способ разобраться с каждым из вас. С каждым, слышите!? Когда сознание ускользает, закрывая сонной негой веки, Барнс всё еще шепчет имя Роджерса.

***

— Мистер Барнс, как вы себя чувствуете? — глаза пытаются привыкнуть к яркому свету, где неотчетливым пятном мельтешит кто-то, взывающий к сознанию. Барнс щурится и пытается понять, где, черт возьми, находится: белые стены и больничная койка не дают необходимых ответов, но с успехом давят на психику своей стерильной белизной. — Я… где я? — рассеянные мысли хаотично кружатся в голове, но всплывающий образ Стива убивает растерянность, заставляя распахнуть глаза и рассмотреть человека напротив. — Где Стив Роджерс? Пожилой мужчина с комичной внешностью расплывается в улыбке, от которой Барнсу становится мерзко. — Вы удивительный человек, мистер Барнс. Едва очнулись после столь сложной операции, но волнуетесь не о себе, а о своем ближнем. Преданность — весьма полезное качество, если правильно расставить приоритеты. — Где Стив? — желание задушить этого проклятого философа топится в физической беспомощности, чьим пленником Баки стал по воле ГИДРы. — С ним всё в порядке, жив и здоров, скорбит о погибшем друге. Кстати, я доктор Зола, — он тянет руку, но Барнс оставляет жест без внимания. От сердца отлегает гранитный камень, под которым он мысленно уже успел похоронить Капитана Америка, но жечь начинает от других слов. — Значит, официально я мёртв. — А фактически очень даже жив. Можете не благодарить, мистер Барнс, — Зола кивает на имплант, смотря на заворожённым взглядом. — Как вам новая рука? Я не хотел, чтобы вы чувствовали себя калекой. Такой солдат, как вы, заслуживает лучшей участи. — Зачем я ГИДРе, доктор? — Барнс вкладывает в эти слова всю свою ненависть, медленно сжимая и разжимая металлический кулак. Больно, но терпимо. Баки забывает о руке, когда слышит чересчур правдивый ответ, заставляющий стынуть кровь в жилах. — Мистер Барнс, неужели в тени Стива Роджерса вы позабыли, кем являетесь? Храбрый, бесстрашный воин, готовый отдать жизнь за родину! Разве я мог бросить вас на верную гибель? Никто не понимал вашего предназначения, даже вы сами, но теперь можете расслабиться — я сделал выбор за вас, мистер Барнс. — Какой, к черту, выбор? — нарастающая злость бьётся через край, отражается в зрачках, но сделать что-либо нет возможности. Баки понимает, что слишком слаб даже для этого человека. — Я сделаю вам подарок, мой друг, и, надеюсь, вы будете благодарны. Я избавлю вас от груза прошлого и ненужных вам воспоминаний, сделав самым сильным и опасным оружием, при упоминании которого люди будут дрожать от страха. Только представьте, мистер Барнс, каково это — быть лучшим из лучших, не имея впереди затмевающего вас Капитана. Поверьте мне, вместе мы сможем сделать куда больше, чем поодиночке, — Зола встает на ноги, осторожно поправляя очки в роговой оправе. Улыбаясь так, будто они только что заключили мировое соглашение, спокойно добавляет: — Я дам вам два дня, а после мы приступим к программе очищения вашего разума от памяти. Сами понимаете, она будет только мешать исполнению вашей важной миссии перед миром. — Стив не позволит этому случиться. Он найдет меня и уничтожит ГИДРу, понимаете? Он уничтожит вас, — не сорваться на крик стоит больших усилий, но Баки хватает ума не выдать своего страха и ослабевающей надежды перед этим напыщенным индюком, возомнившем себя Богом. — Вы ошибаетесь, мистер Барнс. Вас не найдет никто, потому что искать не будут. Отдыхайте, нужно набираться сил, — мерзкая улыбочка на прощание запоминается Джеймсом навсегда. Он стискивает кулаки и молча провожает доктора взглядом, упираясь в закрытую металлическую дверь. Барнс не хочет верить, но уже знает, что из этой тюрьмы выхода он не найдет. Не в этот раз.

***

Барнс чувствует себя опустошенным. Свыкнуться с тем, что самое драгоценное, что у него осталось, уничтожат, не получается. Он пытается представить, каково это не помнить лучшего друга, людей, которых знал всю жизнь, армию и разбитные вечеринки под джаз: становится дурно и душно. Мысли о самоубийстве, всегда им презираемые как таковые, теперь кажутся лучшим исходом в треснувшей напополам жизни, но и они пропадают, когда доступ к любому колюще-режущему предмету блокирует охрана, находящаяся рядом круглосуточно. Безысходность прилипает, как вторая кожа — Баки ждёт, что сопляк, его лучший друг, с минуты на минуту снесет эту чертову дверь с петель и заберет его домой, пусть и с этой железякой, заменяющей руку, но чуда не происходит. Баки Барнс мёртв — окончательно и бесповоротно. Плечо перестаёт ныть, и Барнс медленно привыкает к бионике, которая, как ни крути, заменить живую руку не может — холодная гладь не пульсация теплой крови. Два дня пролетают, как один миг, и когда Барнса сковывают в наручники и ведут по тёмному коридору со множеством закрытых дверей, он понимает, что это конец. Он не пробует вырываться, не веря, что подобная выходка скрасит его существование. До чертовой очистки остаётся мало, а сказать доктору Золе нужно слишком много. Мускулы лица начинают нервно дёргаться, и лишь воля не даёт страху вырваться из ноющей души на свободу. Что-что, но пустить слезу перед гидровскими мразями Баки себе не позволит даже перед собственной смертью: то, что он будет существовать и исполнять приказы этих людей, не имея ни роду ни племени, жизнью он не считает. Терзаемый мыслями о том, что предал собственную страну, попав в лапы этой организации, Баки чувствует, как внутри всё мертвеет, и ноги с каждым шагом тяжелеют. Наверно именно так себя чувствуют люди, идущие на казнь. Правда, Барнс с радостью бы согласился на плаху или петлю на шее.

***

— Мистер Барнс, рад встрече, — проклятый Зола довольно хмыкает, приветствуя Баки кивком головы — ему доставляет удовольствие растерянный вид сержанта, закованного в наручники. — Не взаимно, — Баки хрипит в ответ, собирая крупицы самообладания и выдержки. Рациональные мысли вылетают из головы, когда он видит собственными глазами то, что еще вчера было эфемерным и далеким. Врачи с масками на лицах, медицинская аппаратура и главное, убивающее любую надежду на спасение — кресло с множеством проводов, похожее на электрический стул. Паника поднимается яростной волной неповиновения, и Барнс делает резкий выпад вперед, вырываясь из рук двух охранников. Наручники блокируют руки, но ноги свободны, а значит бороться можно. Бороться нужно. Барнс совершает запрещенные приёмы, рыча словно зверь, брошенный в клетку: бьёт ногой в пах одному из охранников, быстро переключаясь на второго, менее расторопного, рукопашный бой которого оставляет желать лучшего. Врачи инстинктивно отступают на пару шагов назад, боясь невиданной ранее свирепости и решимости того, кто всё это время находился, как в тумане. Зола хватается за рацию и требует подмогу. Баки дерётся, как в последний раз, прекрасно понимая, что сбежать не получится, но продолжает бой, считая это долгом чести. Он слышит топот в коридоре и пропускает удар в лицо, разбивающий губы в кровь. — Взять его! — Баки вырубает одного с головы, но это не спасает бедственного положения. Удар дубинкой по голове крадет сознание, и он падает ниц. Перед тем, как забыться, Барнс запоминает грязную подошву у его лица.

***

Джеймс приходит в себя уже в кресле: перевязанный ремнями и с проводами, окутывающими тело, словно паутина. Тупая ноющая боль в виске мешает даже поворачивать голову в сторону, поэтому Барнс косится вправо, наблюдая за движениями Золы. — Я надеялся, что вы будете более благоразумны. — Пошел к черту, — парирует Баки, делая рывок вперед — Зола усмехается его злости, подходя ближе. — Видимо, пора начинать, мистер Барнс сегодня слишком нервный, — из ниоткуда взявшиеся врачи начинают подключать аппараты, гудящие так громко, что хочется заткнуть уши. Барнса бросает в дрожь от осознания того, что еще чуть-чуть и его не станет на самом деле. Молиться Богам бесполезно, поэтому он кричит, надеясь, что его услышат и, черт возьми, помилуют. — Не стирайте мне память, я и так в ваших руках! Я хочу помнить, слышите, сволочи? Я хочу помнить всё! Оставьте мне хотя бы это. Оставьте! — страх сковывает каждую мышцу, когда на голову опускают какую-то механическую штуковину. Баки перестает контролировать себя, дёргаясь всем телом и еще надеясь избежать неизбежного. — Мистер Барнс, разве у машин есть память? — легкая усмешка растягивает губы Золы, и в ней вся грязь и черствость его сердца. — Прошу, начинайте. Барнс делает рваный вздох и чувствует обжигающие лицо слёзы: он вспоминает Стива и всё, что связывало его с домом. В последнюю секунду перед очисткой Роджерс славно улыбается, а после растворяется от съедающей боли. Разряды тока ударяют резко, рушат любую мысль, и Барнс больше не видит ничего — темнота заполняет каждую клетку тела. Баки Барнс умирает.

***

— Как тебя зовут? — Зола внимательно изучает мужчину с бионической рукой, взгляд которого настолько пуст, что становится не по себе даже такому, как он. — Зимний Солдат, — бесстрастный голос отражается от стен глухим эхом и утопает в пространстве. Зола довольно усмехается, ставя галочку в медицинской карте Барнса. — Прекрасно, прекрасно.… Скажи, а тебе знаком человек по имени Стив Роджерс? — он задаёт этот вопрос уже в пятый раз за две недели, уповая на то, что сегодня, наконец, добьётся необходимого результата. — Впервые слышу, — спокойно отвечает уже Зимний Соллат, но аппарат, подключенный к нему разноцветными проводами, противным писком оповещает, что сердце Баки Барнса помнит. Бионический кулак сжимается автоматически от странного звука, напоминающего что-то неясное, затуманенное. Чужое. — На этом и остановимся. Заберите его на очистку,— Солдат покорно встает и уходит вслед за охраной, зачем-то запоминая странную злость в голосе доктора Золы.

***

Зола изучает дело Баки Барнса в своем кабинете, не понимая, как такое может быть. Воспоминания стерты до единого, но пульс всегда зашкаливает, когда он говорит Солдату о Капитане Америка. Эта аномалия не входит ни в какие рамки понимания, но Зола не из тех, кто сдается. Смотря на снимок сержанта, он усмехается и говорит в пустоту: — Я сломаю вас, мистер Барнс. Рано или поздно, но сломаю.