Теперь ты - ничтожество. Димочка

Идти домой не хотелось, все равно никто ни ждал. Появись он, и мать затеет скандал на пустом месте, а отец будет поддакивать, уставившись в телевизор. Дима мерз на скамейке сквера, упорно надеясь, что появится кто-нибудь из товарищей, хотя и знал, что ждет напрасно. Сегодня все в клубе на концерте местной популярной группы, а он… А у него банально не было денег! Юноша зло сплюнул и достал сигареты. В мятой пачке осталось всего три штуки. От холодной тоски хотелось завыть. Город вокруг был огромным, серым и мокрым от моросящего дождя, а паренек в зеленой куртке – маленьким и совсем одиноким. В такие отчаянные минуты коварно наползали мысли о собственной ничтожности, начиналось саможаление и самокопание, от чего все только ухудшалось. Грызущую душу тоску хотелось заглушить как можно скорее. Выпивка помогла бы, но на нее нет средств. Родители чадо финансами не баловали. Сигареты немного притупляли ощущение беспросветного одиночества, но этого было мало. При подобном настрое недолго и до сведения счетов с жизнью. Нужно было срочно что-то делать, пока еще не слишком поздно, в смысле времени. Теплая компания подняла бы Диме настроение лучше всего, но где ее сейчас взять? Немного ослабив натиск неприятных чувств, никотин дал мозгу возможность спокойно подумать, и приемлемый ответ нашелся. Юноша вспомнил о единственном человеке, которому… По строгой договоренности, сам Дима никогда не звонил, но мог отправить СМС-сообщение. Пальцы быстро забегали по кнопкам телефона, набирая: «Мне паршиво. Встретимся?» Через несколько минут пришел ответ: «Нет. Я в школе. Собрание». - Ну и пусть! – заявил Дима безмолвствующему телефону. – Все равно. Ожидать в тепле практически пустой школы было гораздо приятнее, чем продолжать мерзнуть на улице. Вахтерше юноша соврал, что пришел исправлять двойку, и уговорил не препятствовать его тяге к знаниям. Поднявшись на второй этаж, Дима подошел к двери учительской и прислушался. Изнутри доносились голоса. Шло весьма оживленное обсуждение какого-то вопроса, и нерадивый ученик решил туда не влезать, а отправил на хорошо известный номер еще одно сообщение: «Жду возле учительской». Потянулись томительные минуты ожидания. Диме было страшно подумать, что его отвергнут даже тут. Тогда у него ничего не оставалось. Совсем. Только холод и убийственное одиночество. Запевший мобильник выдернул юношу из задумчивости. «Иди в туалет на третьем», - гласило пришедшее послание. Дима облегченно вздохнул и улыбнулся. Его не отвергли. В туалете было темно, но юноша решил не включать свет. Для того чтобы скоротать время, ученик достал сигарету, немного подумав, открыл окно и уселся на подоконник. Аромат в уборной витал соответствующий, так что проветривание было очень кстати. Время растянулось, превратившись в нескончаемый поток однообразности. Над сигаретой вился дымок, выплясывал и растворялся. Дождь усиливался. Брызги начали попадать на занявшего довольно рискованную позицию в раскрытом проеме. Отчаянье крепло с каждой истекшей минутой, все увереннее сжимая холодной рукой юное сердце, но стоило в коридоре зазвучать знакомым шагам, и мир переменился, даже расцвел. Дверь открылась, мужчина заглянул внутрь. - Один? – уточнил он, прежде чем войти. - Один. - Точно? – преподаватель осторожничал, прекрасно понимая, чем грозит разоблачение. - Точно, - выдохнул юноша. В следующее мгновение учитель стремительно вошел в туалет, схватил Диму за руку и втянул в крайнюю кабинку. - Давай быстро. Я отлучился только на пару минут, - горячо прошептал мужчина, расстегивая брюки и вынимая из-под одежды уже тронутый напряжением орган. Без всяких церемоний, резким нажимом Дима был опущен на колени, а орудие страсти вставлено ему в рот. Учитель действительно спешил, что выдавала не только быстрота фрикций, но и то, как мало времени он предавался любимому занятию. Достигнув необходимой стадии возбуждения, а заодно и обеспечив наличие достаточной для комфортного погружения смазки, преподаватель потянул ученика вверх, рывком развернул к себе спиной и, уже тяжело дыша от предвкушения стремительного удовольствия, попытался обнажить предлагаемую плоть. Требовательным рывкам одежда не поддалась. - Димка, брюки еще не расстегнул? – раздраженно бросил мужчина. - Не думал, что так сразу… - юноша попытался как можно быстрее справиться с застежками, но от спешки это не слишком хорошо получалось. - Некогда. Я же сказал. Ждут. Распаленный желанием сам вмешался в процесс, что принесло больше результатов. Прорвавшись внутрь, учитель быстро заработал бедрами, стремясь достичь разрядки как можно скорее. Опираясь двумя руками о стену, Дима подставлялся под страстные удары, нависая над унитазом. К счастью, в помещении было темно, и нелицеприятные подробности общественного отхожего места не слишком бросались в глаза и тревожили разум. Но все же было в этой поспешности акта и спонтанности выбора места нечто унизительное. Вместе с тем юноша понимал, что хоть как-то лучше, чем совсем никак. Ему не отказали, проявили хотя бы видимость заинтересованности его персоной, а то, что происходило, являлось скорее платой за внимание, чем… и тут же ученик поймал себя на том, что и его возбуждение быстро нарастает. Подростковая гормональная буря имела свои плюсы: для сильной ответной реакции нужно было совсем немного. Дима тоже жаждал разрядки, яркой и мощной. Полностью удовлетвориться анальным сношением юноше пока не удавалось, поэтому он прибег к самому простому и испытанному способу – мастурбации. Рука уверенно задвигалась по стволу, быстро доводя все ощущения до заветного пика. Мужчина толкал поставляемое тело все резче и нетерпеливее, максимально усиливая приятное трение погруженного органа. В тишине пустого туалета отчетливо слышались обличительные шлепки. Юноша, подстраиваясь под ритм поступательных движений, азартно натирал свой ствол, стараясь не отстать от педагога. Но как ни стремительно ученик кинулся в омут страсти, преподаватель его опередил. Зашипев, чтобы подавить стон, мужчина излился в юного партнера. За этим последовало еще несколько ленивых ударов, а потом учитель попытался выйти из принимающего. - Подожди, - Дима удержал его за бедро. – Останься там… я сейчас тоже… - В другой раз, - отрезал учитель, отстраняясь и тут же быстро восстанавливая правильность облачения. – Ждут. Я для них в туалет вышел. Слишком задерживаться нельзя, а ты сразу не выходи. Выжди минут десять. И по школе не светись. Юноша молча кивнул. Неприятное ощущение, что его просто использовали, быстро разрасталось, грозя уничтожить сладостное возбуждение, не дав дойти до логического завершения, а тогда из потайных уголков снова выползут мрачные мысли о безысходности и одиночестве… Как и в большинстве случаев приходилось брать дело в свои руки. В прямом смысле. Преподаватель осторожно выглянул из кабинки, прежде чем выйти. Такую же осмотрительность он проявил, покидая туалет. Когда же дверь за ним закрылась, юноша зажмурился и постарался сконцентрироваться только на приятных ощущениях от самоудовлетворения. Действо было привычным и многократно отработанным, а воспоминания о только что произошедшем добавили огня. Желанная разрядка наступила быстро. Сперма излилась в унитаз. Организм расслабился, получив законный глоток счастья, но только глоток. Буре не удалось пробиться глубоко и сотрясти экстазом все до основания, хотя она и обещала, хотя от нее ожидали именно этого… Привкус неудовлетворенности ускорил процесс отрезвления. Эйфория отступила, давая неприятным чувствам опять захватить власть. Идти домой все так же мучительно не хотелось, и Дима снова поспешил к тому, от кого надеялся получить немного тепла за недозволенную связь. Из-за дверей учительской продолжали доноситься голоса. Поздравив себя с тем, что успел до окончания собрания, ученик пристроился на подоконнике и стал ждать. Внеурочная встреча педагогического коллектива, и так длившаяся слишком долго, завершилась минут через двадцать. Выйдя в коридор, учителя прощались друг с другом и расходились по домам. - Александр Владимирович! – вмешался Дима в разговор преподавателя физики с учителем английского. - Харитонов? – удивился тот. – Ты еще… - взгляд педагога насторожено пробежал по еще оставшимся коллегам. – Что ты здесь делаешь? - Я… - ученик искоса посмотрел на собеседницу мужчины, - по поводу прошлой контрольной… - Исправлять? – не заметив подозревающего что-либо интереса у других присутствующих, преподаватель немного расслабился и вошел в обычную учительскую колею. – Поздно уже. Готовься к следующей, тем и исправишь. - Ну, Александр Владимирович, можно все же с вами поговорить? - настаивал юноша. - Ты домой? Пойдем, раз уж нам в одну сторону. Там и расскажешь, в чем дело. Оказавшись на темной улице и без любопытствующих свидетелей, мужчина повел себя еще более свободно. - Ты подобные подходы прекрати, - строго заявил он. – Вне учебного процесса мы при посторонних должны общаться как можно меньше. - Я понимаю… просто… - юноша опустил голову. - Просто что? У тебя сигареты есть? А то я как бы бросил. С собой не ношу. – Дима протянул последнее, что было. Нимало этим не смутившись, мужчина закурил. - Я все же не какой-то… - с трудом выдавил из себя юноша, истязающее душу признание, - а ты со мной как… с пустым местом. - Брось. Понимаешь же. Времени на разговоры и все такое не было. Да и не девушка, чтоб с тобой… всякие амуры разводить. «Не девушка, - мрачно думал ученик, идя за преподавателем, - но все же человек. И мне чего-то там хочется. Тепла, что ли. Хоть просто поговорить. Ему ведь даже все равно, кончаю или нет. Лишь бы самому… Блядь! Но это же не скажешь! Заявит, что распустил нюни, как девчонка!» Разговор зашел в тупик и собеседники замолчали. В напряженном безмолвии они дошли до перекрестка, где дороги расходились в разные стороны. Уже по привычке оглянувшись по сторонам, преподаватель произнес: - Давай провожу. Поздно все же. - Не надо, - неожиданно резко заявил Дима. – Сам дойду. Не баба все же, - передразнил он мужчину, - чего возиться? – и, не дожидаясь справедливо-гневного ответа, юноша решительно направился к своему двору. - Как хочешь, - бросил раздосадованный педагог и повернул в противоположную сторону. Первоначальная уверенность покинула юношу уже через пару шагов. Он обернулся и тоскливо посмотрел на удаляющуюся спину преподавателя. Тот так ни разу и не оглянулся. Как Дима не сопротивлялся, а кроме дома идти было некуда. Юноша медленно побрел к родному двору, терзаемый одновременно злостью и сожалениями. Мысленно он высказал бесчувственному партнеру все, что о нем думает, и даже многократно заявил, что больше никогда!.. Хотя знал, что сам же первым и прибежит. Через все эти переживания к сознанию кое-как удалось пробиться сигналу опасности. Юноша уловил за спиной неясный шум. Обернувшись, в темноте узкого прохода между домом и гаражами он ничего не заметил, и продолжил путь, убеждая себя, что никому он не нужен. Денег при себе не было. С дворовой шпаной он достаточно знаком, чтобы не задирали без дела. Опасаться иного нападения причин не было, он же не девчонка. У маньяка на этот счет было другое мнение. Одинокий и потерянный ему приглянулся, и свою заинтересованность изверг выразил ударом по голове. *** Мужчина проверил крепость всех узлов на руках и на ногах, и только убедившись в полной надежности, отошел на несколько шагов, чтобы полюбоваться основным элементом своей жуткой картины. Практически распятое на кровати тело в своей обнаженности и беспомощности было одновременно жалким и восхитительным. Садист вернулся к жертве и провел по груди рукой. Теплая нежная кожа… еще такая чистая, как пустой холст, но настоящий художник чувствует желание картины быть созданной, он начинает видеть ее на зовущей белизне раньше, чем лягут первые мазки… ему чудятся тени контуров в самом переплетении нитей… Довольно осматривая юное тело, маньяк уже представлял, куда вонзятся крючки, какой узор создадут разноцветные нитчатые кисточки. Ладони ласкали еще бесчувственную плоть, предвкушение распаляло жажду, и не только творчества… Мальчик был субтильным, нежным и хрупким, как фарфоровая статуэтка. Приоткрытые губы... Казалось, что он спокойно спит, пока не подозревая о тех ужасах, что ему приготовлены. Садист вздохнул и довольно улыбнулся. Пора было начинать. Стек взвился в воздух и обрушился на беззащитную плоть. Боль заставила разум очнуться. Юноша вскрикнул, а потом заметался на кровати, пытаясь освободиться и понять, что происходит. Маньяк придал трепыханиям жертвы приятной живости, нанеся еще несколько секущих ударов по груди и животу. Следы от стека чарующе заалели на нежной коже, становясь первыми мазками нового шедевра. - Какого хрена?! Какого хрена?! – возмущенно закричал юноша, которому, несмотря на все усилия так и не удалось ни сорвать с глаз черную повязку, ни высвободить ни одной конечности, ни разобраться в ситуации. Боль от ударов требовала, чтобы тело уклонялось. Оно извивалось, как могло, паническим страхом мешая разуму составить даже примерную картину новых обстоятельств. - Будем веселиться, ничтожество, - заявил изверг. – Отныне и до конца твоей жизни. Услышав рядом чей-то голос, Дима замер. - А что происходит? – задал он насущный, но весьма бесполезный вопрос. - Для тебя есть пренеприятное известие, - засмеялся мужчина, - ты попал по полной. - Какого?... – юноша дернул руками. – Я не понимаю… Отпустите меня! - Нет, ничтожество. Вольной жизни пришел конец, теперь ты идешь на убой. И если хочешь, чтобы это произошло не слишком мучительно… - стек снова ударом впился в плоть. - Подчиняйся! Юноша закричал и дернулся в сторону, пытаясь избежать нового удара, но путы не давали ни единого шанса. - Подчиняйся! Подчиняйся! – восклицал садист, хлеща снова и снова, жестко вколачивая доктрину послушания. - Хватит! Хватит! Блядь, прекратите! – отзывался истязаемый, отчаянно извиваясь на железной сетке, чем заставлял ее раскачиваться и подбрасывать себя навстречу немилосердному орудию пытки. Немного утолив темную жажду чужих мучений, маньяк остановился. Дима, ощутив, что его больше не бьют, тоже перестал рваться из пут. Красные отметины все явственнее проступали на коже, вызывая у извращенца довольную усмешку. Грудь жертвы высоко вздымалась от судорожно тяжелого дыхания. Болевая пляска совсем сбила Диму с толку и перепутала все мысли. Тело кричало: «Спасайся!», а разум недоумевал: от кого и почему? - Какого хрена вы делаете?! Вы кто такой?! – воскликнул истязаемый, уже далекий от ясности мышления. - Разве не ясно? Я – маньяк-извращенец, - заявил садист. – Но ты будешь называть меня Повелителем, ничтожество. И никак иначе. А за любое ослушание… - и вместо слов фразу закончил очередной хлесткий удар по животу. Тело дернулось и попыталось согнуться, чтобы хоть немного стать не таким уязвимым. - Вы… - юноше хотелось заявить, что мужчина сумасшедший, но если так и было, то любые слова бесполезны, и даже, скорее всего, разозлят маньяка. Дима сделал над собой усилие, чтобы не выдать истинных чувств и мыслей, и произнес: - Я вам не подхожу. Я же… - Ты – ничтожество, - перебил мужчина. – Знай это. Помни каждую секунду твоего отвратительного существования. Оно будет коротким, но насыщенным. Я тебе обещаю, – и садист ткнул юноше стеком в солнечное сплетение. У Димы перехватило дыхание, он непроизвольно попытался сделать судорожный вздох. Губы разомкнулись. Воспользовавшись этим, маньяк схватил жертву за волосы и вцепился алчным поцелуем. Теперь юноша задохнулся от возмущения и неприязни, но прежде чем зубы ответили мучителю на неуместную ласку, мужчина отпрянул и хлестанул истязаемого стеком по щеке. - Козел! Что ты делаешь?! – зашипел пострадавший и тут же почувствовал, как рот наполняется кровью, текущей из поврежденной о собственные зубы щеки. - Очередное тупое ничтожество, - ледяным голосом отчеканил садист. В качестве просветительского наказания он схватил жертву за мошонку и дернул вниз. От сильнейшей, пробившей всю сущность боли юноша даже не закричал, завыл. - Я – Повелитель. И никак иначе. Скажешь что-то другое – вырву тебе язык, - гневно заявил маньяк. Дима прикусил губу и глухо простонал, осознавая свое бессилие. Видя, что жертва предпочла разумную покорность, изверг опустил орудие пытки. - Ты сейчас уродливое ничтожество. Мерзкое и жалкое в своей природной наготе, как гусеница, ведомая только примитивным желание набить брюхо. Я же превращу тебя в бабочку. Правда, ты, как и они, после такого превращения проживешь недолго, - и маньяк засмеялся, посчитав примененное сравнение очень удачным. - Отпустите меня, - прошептал юноша, натягивая путы. - Только на тот свет. И не переживай. Долго все это не продлится, зато ты станешь поистине прекрасным, - рука мужчины прошлась по алым отметинам на животе юноши. – Как тебя звали до того, как стал ничтожеством? - Ди… меня Дима зовут, - невольник пытался сопротивляться хотя бы в мелочах. - А теперь забудь это имя. Ты только ничтожество, - властно заявил маньяк и подкрепил свои слова новым ударом, оставившим на коже истязаемого очередную бордовую линию. Юноша вскрикнул и дернулся. Железное ложе заскрипело. - Приступим, - объявил сам себе садист. Жертва, лишенная возможности что-либо видеть из-за повязки на глазах, могла только прислушиваться, стараясь хотя бы в общем предугадать, какие испытания ждут ее дальше. Из-за обострившейся восприимчивости всех органов чувств, Дима вдруг понял, что спиной, ягодицами и ногами ощущает неприятную холодность металлической сетки, а это значило, что на нем нет никакой одежды. Тут же закралось неприятное подозрение, что простыми издевательствами дело не ограничится, его намерены использовать, в том числе и как сексуальный объект. - А, может, вы меня… того?.. – робко спросил юноша. – Я не буду сопротивляться, и вы меня потом отпустите. - Я тебя того, - согласился мужчина, – убью, а потом могу отпустить на все четыре стороны. Пленник не видел, чем был занят садист, а тот в это время набирал в шприц некий раствор из пузырька без этикетки. - Нет, я хотел сказать, что вы меня… поимеете, а потом отпустите. Обещаю, что не буду сопротивляться. И рассказать не смогу, я ведь не видел вашего лица. Отпустите. Пожалуйста. Изверг удивленно покосился на говорившего. - Ты пидор, что ли? – презрительно бросил он. Даже в столь жуткой ситуации для юноши это прозвучало оскорбительно. «Ты вообще… извращенец – педофил!» - зло подумал Дима, но так как произнести этого не мог, то лишь дернул руками в бесполезных потугах совладать с веревками. - Ничтожный пидреныш, - усмехнулся садист, сам догадавшись о положительном ответе, и вдруг сел юноше на правую ногу. От неожиданной резкой боли истязаемый закричал и приподнялся верхней частью тела над ложем, следуя закону рычага. Воспользовавшись тем, что жертва поглощена своими переживаниями, маньяк всадил в бедро шприц. Резким нажатием все содержимое было введено в мышцу. Дима на фоне другой более сильной боли этого даже не заметил. Не произнеся больше ни слова, изверг ушел. Юноша слышал удаляющиеся шаги, но еще несколько минут не давал себе поверить в то, что остался один. Так и не уловив никаких новых звуков, пленник отважился на попытки улучшить свое положение. Первое, что он постарался сделать, это избавиться от повязки. Дима потерся сначала о правое плечо, потом о левое, но черная ткань слишком плотно прилегала к лицу, сдвинуть ее не удалось, не удалось невольнику и дотянуться до веревок, удерживающих руки. В отчаянье от очевидности собственного бессилия, юноша принялся неистово дергать конечностями, стремясь порвать путы, уже не заботясь о том, что громкий скрип кровати выдает его намерения. Все эти трепыхания изначально были обречены на провал, о крепости веревок и узлов маньяк позаботился особо. Приступ злости сменился упадком сил. Пленник затих, утонув во мраке безнадежности. Все показалось бессмысленным, теперь хотелось просто умереть… или заснуть… и никогда не просыпаться. Тело постепенно расслабилось, одолеваемое странным оцепенением. В голове сгустился туман, ватной пеленой отгородивший сознание от реалий происходящего. Мысли потянулись медленно и лениво. Постепенно все стало далеким и неважным. Не развеял дурман успокоения ни звук приближающихся шагов, ни скрип спинки кровати, ни тихое бормотание садиста. Мужчина же приступил к очень важному делу: основной подготовке шедевра. К ножкам и спинке ложа были прикручены две длинные металлические стойки с множеством отверстий. Обе имели длину около двух метров, и теперь возвышались над местом пыток, как антенны. Проверив надежность их крепления, мужчина ушел к столу, перейдя к более творческому занятию: привязыванию разноцветных кисточек к крупным рыболовным крючкам. Маньяку нравилось возиться с радужными нитками, поэтому время от времени его лицо озарялось улыбкой, и он почти любовно поглядывал на жертву, которой было суждено примерить все приготовленные украшения. Помимо задорных маленьких кисточек устрашающие рыболовные снасти были снабжены и длинными поводками из толстой лески. Готовые к употреблению крючки изверг аккуратно втыкал в специально приготовленный кусок пенопласта, чтобы не пораниться самому и не растерять важные элементы забавы, пока не пришло их время впиться в плоть. Первый этап подготовительных работ занял больше часа. За ним наступил второй – самый приятный. Садист приблизился к ложу, где, не шевелясь, пребывал в тягучем почти наркотическом дурмане юноша. Изверг снова залюбовался жертвой. Было в этом мальчике что-то изящно надломленное, сладость его страданий хотелось испить до конца, чтобы уничтожить последнюю хрупкую опору разума и души. Мужчину редко тянуло на прикосновения, в основном на удары, проколы и порезы, но в этот раз… Сквозь кожный покров ощущалась внутренняя теплота и сладость, как при гниении… вязкость и мягкость разложения… Склонившись, маньяк провел языком по выпуклости правого соска пленника, затем по околососковой окружности и, наконец, обхватил полусферу губами. Юноша резко выдохнул от слишком пробирающих ощущений и напрягся. Быстрыми потирающими движениями язык дразнил чувствительную зону. Дима впервые получал такую разновидность ласк, и реакция тела показалась ему странной и неожиданной. Плоть отозвалась приливом тонкого удовольствия и начала посылать сигналы возбуждения вниз. Невольник тяжело задышал, что не ускользнуло от садиста. Усмехнувшись, мужчина отстранился, затем оттянул сосок пальцами и всадил крючок в самую середину, прокалывая полусферу насквозь и выводя острый конец сбоку у основания. От жуткой боли Дима закричал, что было сил, и непроизвольно дернулся в сторону, стараясь спастись от жестокого воздействия. И тут он с ужасом понял, что не может пошевелиться. Тело не слушалось его. Отрезвленный болью разум, казалось, мыслил весьма ясно. Юноша чувствовал все, что позволяло осязание, но не мог по своей воле управлять мышцами. Не желая в это верить, Дима напрягся, потом стал извиваться всем телом. Ему чудилось, что все получается, но…кровать не скрипела, выступы сетки не терлись о кожу… он не двигался. Перепуганный пленник сделал попытку что-нибудь сказать, но смог издать лишь нечленораздельные хрипы и возгласы. Маньяк тихо посмеивался, видя ужас жертвы, и продолжал свои развлечения. Подошла очередь второго соска. И эта розоватая выпуклость была сначала раздразнена до состояния приятного напряжения, а затем безжалостно насажена на крючок. Из ранок проступила кровь, обогащая цветовую палитру шедевра багрянцем. Не имея возможности говорить, юноша жалобно скулил, пытаясь призвать мучителя к состраданию, но только распалял стремление наслаждаться дальше. Обездвиживание жертвы было необходимо для того, чтобы отчаянные трепыхания не нарушили совершенство задуманного. В этот раз было важным соответствие каждой точки, поэтому маньяк даже предварительно отметил все места крепления красным фломастером. Соблюдая дистанцию в четыре сантиметра, изверг принялся цеплять рыболовные снасти одну за другой, оттягивая кожу и пробивая так, чтобы острие вышло наружу. Жертва хрипела и скулила, будучи не в состоянии сделать что-либо иное. Первая садистская дорожка протянулась от начала правого плеча юноши к правому соску, затем к пупку, а оттуда повернула к правой тазовой косточке. Аккуратные проколы кровоточили. Стекающие капли исполосовали бока алыми следами. Украсив в соответствие со своими извращенными представлениями одну сторону мучимого тела, маньяк перешел ко второй. Он прокалывал кожу пленника, с удовольствием ощущая, как она сопротивляется, пружинит, но все же поддается. Извергу не хватало трепета изнывающей от боли плоти, но сейчас спокойное и точное размещение крючков было важнее. Задорные кисточки, привязанные к хищным крючкам, с одной стороны скрашивали жестокость получающейся картины, а с другой придавали ноту дьявольского цинизма и издевательского шутовства. Вторая дорожка планомерно и неотвратимо протянулась по левой стороне терзаемого тела, зеркально повторяя свою соседку. Прикрепив последнее украшение на выпирающей косточке, мужчина отошел от кровати, чтобы оценить красоту и симметричность проделанной работы. Основой узора он остался доволен. Затем центральные элементы были дополнены россыпью, казалось бы, хаотично рассеянных белых кистей. На самом деле, все они отмечали наиболее чувствительные точки человеческого тела. Особое внимание было уделено подмышкам и бокам жертвы до последних ребер. Нитчатые изделия разместились там так густо, что образовали почти непрерывную бахрому. Организм отозвался обильным кровотечением, и невинная белизна украшений приятно дополнилась красными вкраплениями. На фоне радужно расцвеченной верхней части тела нижняя казалась слишком унылой и скучной. Садист приготовил для нее лишь одно украшение. Обхватив расслабленную чувственность юноши, мужчина быстро заработал рукой, стремясь придать органу должное напряжение. Дима, совершенно не ожидавший такого от мучителя, замер, невольно прислушиваясь к приятным ощущениям, которые пробивались даже через стоны многократно проколотой кожи. Добившись устойчивой реакции и сползания крайней плоти с головки, мужчина оттянул кожу у основания уздечки и ловко прикрепил крючок и туда. От острой боли в одной из самых чувствительных точек содрогнулся весь организм, и Диме даже удалось немного двинуться в сторону. Действие препарата начало ослабевать, возвращая жертве власть над мышцами. После столь коварного прокола приятное напряжение быстро пошло на спад. Садисту пришлось спешить, чтобы завершить задуманное. Последовательно, один за другим выпуклый шовчик ствола украсили еще четыре кисточки. Учитывая особую нежность органа, здесь изверг использовал маленькие крючки, но все равно проколы были очень болезненными. Следующим шагом на кровавой дороге садистских развлечений стало привязывание лесок к возвышающимся над кроватью опорам. В процессе крепления поводки неизбежно натягивали кожу, немного приподнимая и усиливая кровотечение из ранок. Юноша стонал все отчетливее, постепенно обретая возможность говорить. Только слова в такой ситуации были бесполезны, сопротивление тоже. Уклоняться не имело смысла, напротив, тело тянулось за безжалостными крючками в попытках ослабить болевое воздействие, но если оно больше подавалось в одну сторону, то неминуемо усиливало натяжение с другой. Очень расчетливо изверг привязывал не подряд все крючки одной дорожки, а постепенно продвигался от плеч, закрепляя поводки обеих радужных линий. - Пожалуйста… прекратите… - уже смог пробормотать Дима, когда маньяк привязывал рыболовные снасти впившиеся в живот. – Пожалуйста… я не могу больше… - Можешь, - усмехаясь, ответил мучитель, - только пока этого не знаешь. Достигнув тазовых косточек, садист и эти крючки привязал к опорам, после чего занялся хаотично разбросанными по телу. Он особо следил за соблюдением правильного натяжения лески. Кожа приподнималась совсем немного, но сам поводок должен был быть вытянут в струну. К концу садистской забавы Дима вместе с леской и опорами действительно напоминал музыкальный инструмент. - Моя сладкоголосая арфа, - довольно заключил маньяк, закончив украшать жертву, и ушел за фотоаппаратом. Услышав удаляющиеся шаги и немного выждав, постепенно обретающий над собой власть снова попытался освободиться, но от каждого движения крючки сильнее натягивали кожу, увеличивая ранки, а кровать предостерегающе скрипела. Диму накрыло отчаянье. Мрачное и беспросветное. Он ничего не мог сделать для своего спасения. Совершенно ничего. Только кричать и умолять. Но разве столь извращенного изверга таким возьмешь? Вспомнились родители. Всплыли перед мысленным взором, такими, какими он их обычно видел: равнодушными, занятыми только своими делами. Они вообще заметят, что он пропал? И что тогда будут делать? Ничего. Решат, что он у кого-то из друзей или еще неизвестно где. Возможно, и спохватятся дня через три, но будет ли он к тому времени жив? От приступа жалости к самому себе захотелось заскулить. Руки непроизвольно сжались в кулаки и натянули путы. И все. Это все, что он мог. Жалкий. Никому ненужный. Даже… Александру… Владимировичу. Несмотря на все, что было между ними, юноша называл мужчину только по имени отчеству, но мысленно осмелился звать Сандро. Воспоминания о растлителе немного согрели пленника, но тут же резанули новой волной отчаянья, ведь Дима больше никогда… его не увидит. Больше ничего не будет. Никакого будущего. Все может оборваться, закончиться в любую минуту, как только этого пожелает маньяк. - Отпустите меня! – хрипло прокричал Дима, поддавшись приступу паники. – Что вам от меня нужно? Сделайте, блядь, и отпустите! - Прекрати орать, ничтожество, - донесся откуда-то недовольный голос Повелителя. – Язык вырву. Или не веришь? – и шум быстро приближающихся шагов. Жертва непроизвольно напряглась всем телом и вжалась в металлическую сетку. Юноша просто кожей чувствовал, как опасность приблизилась и нависла над ним в самом прямом смысле. - Что ж ты замолчал? – усмехнулся мужчина, прекрасно видя страх пленника. – Попробуй еще что-нибудь сказать, и я не только его вырву, но заставлю сожрать! Юноша молчал, сбивчиво дыша и справедливо ожидая чего угодно. - Присмирел он, - не меняя тона, продолжал мучитель. – Думаешь, ничтожество, это отчего-то спасет или улучшит твою участь? – и тут эстет-извращенец провел пальцами по лескам, прикрепленным к левому боку пленника, имитируя игру на струнах. Жуткая арфа действительно запела чудесную мелодию страданий, но пока еще тихо, сдерживаемым стоном. По правой части инструмента мужчина провел сильнее. Боль заставила пронзенное крючками тело выгибаться навстречу тянущим кожу поводкам. Жертва была вынуждена откликнуться громче и еще мелодичнее. Очарованный звучанием новой игрушки, мужчина стал немилосердно дергать струны, хаотично и неистово, почти разрывая кожу. Стоны сменились криками. - Прекратите! Прекратите! Хватит! Больно! Больно же! Больно! Блядь, ну хватит! - Слова только все портят! Тупое ничтожество! – и маньяк дернул леску, идущую от проколовшего крайнюю плоть крючка; поводки этих маленьких крючков привязаны к опорам не были. В раздавшемся в ответ вопле места словам уже не нашлось. - Так гораздо лучше. Еще что-нибудь ляпнешь без разрешения, ничтожество… - новый рывок снова заставил арфу истошно петь. После дебютного музицирования страшный инструмент на вид стал для садиста еще более привлекателен. Раны на теле несчастного юноши надорвались сильнее, бледную кожу украсила новая волна алого, освежив подсохшие подтеки. - Как хороша, как хороша, - пропел мучитель и приступил к фотофиксации творения. Камера натужно гудела, едва успевая за полетом вдохновения мастера. Мужчина снимал жертву с невероятного количества ракурсов, стремясь запечатлеть каждый крючок, каждую кровавую дорожку. А когда ему хотелось и нового приступа мучений на лице жертвы, снова дергал за струны. Арфа стонала и мычала, но больше не осмеливалась говорить. Все происходящее доставляло садисту не только эстетическое удовольствие, но и наливало желанием привередливый орган. Возбуждение накатывало и томило, а маньяк заставлял себя терпеть, оттягивая момент полного единения с жертвой, надеясь, что в этот раз все получится. Когда же страсть начала бушевать в полную силу, мужчина отложил фотоаппарат и достал из кармана любимую игрушку. Одно нажатие на кнопку, и гладкий стержень покрывался шипами. Маньяк проделал это несколько раз, предвкушая, как безжалостные колючки разорвут жертве нежные стеночки заднего прохода, как отчаянно запоет новый музыкальный инструмент. Пойдя к Диме и уже намереваясь произвести погружение, садист вдруг остановился. Он решил отложить песню агонии боли до следующего раза, а пока послушать что-нибудь более нежное и мелодичное… Обычно мужчина так не поступал, поэтому ему даже пришлось уйти в другую комнату и провести несколько минут в поисках редко используемого. Первое, что почувствовал Дима, после того, как понял, что мучитель вернулся и стоит у кровати, - это неприятный холод в районе анального отверстия, а потом там заскользили теплые пальцы, явно распределяя смазку, сменяя ощущения на приятные. «Все-таки отдерет» - решил про себя пленник. - А вы меня… потом… отпустите? – осторожно поинтересовался Дима. - Какое же тупое ничтожество, - недовольно прохрипел изверг и, подкрепляя слово делом, дернул за крючок, украсивший правый сосок жертвы. Юноша вскрикнул от боли и прикусил губу, убеждая себя больше ничего не спрашивать. Вспомогательным составом маньяк обработал и свой орган. Забравшись на кровать у ног жертвы, мужчина пристроился между разведенными конечностями и, приподняв Диму за бедра, резко протолкнулся внутрь. - Полегче, а! – не выдержал тот. – Больно же! Больно! Как больно! Блядь! Блядь! Но это было только начало, мужчина еще только пробивал себе дорогу и удобнее устраивался. Плотный обхват юного тела подогревал темные страсти, которые так и стремились выплеснуться наружу! Продвинувшись вперед и опустившись, извращенец почти полностью лег на пленника. В отличие от многих и многих эту жертву хотелось прижать к себе и испить ее трепет до последней капли. Нависая над узником, мужчина начал с редких, но сильных ударов тазом, с резким погружением и медленным выходом. Дима ругался, грязно и отчаянно, но почему-то только про себя. Зубы словно сами стиснулись, позволяя вырываться лишь неразборчивому мычанию. Насилуемый терпел надругательство над своим телом, неизвестно на что надеясь. Упрямая сдержанность юноши ни сколько не улучшила его положение, напротив, возбуждение садиста начало ослабевать, а с ним и приятное напряжение боевого органа. - Нет, ничтожество, сейчас не молчи, - зло прорычал изверг. – Сейчас тебе полагается орать и дергаться! Насильник изменил амплитуду фрикций и задвигался мощно и быстро, налегая на истязаемого всем телом. Если бы это происходило на полу или на иной твердой поверхности, юноша не ощутил бы значительной разницы, но подвижная сетка стала прогибаться под ударами, натягивая лески. Кожа, израненная множество крючков, запылала огнем. Изгибы металлического ложа впивались в обнаженное тело снизу, делая все происходящее еще более мучительным. Изверг раскачивал сетку толчками, вбиваясь в жертву, вдавливая в кровать, терзая и мучая. От сильных поступательных движений, оказавшиеся зажатыми между телами рыболовные снасти разрывали нежный покров. Садистские украшения на свободных участках терзали кожу, оттягивая и даже выдирая небольшие кусочки плоти. Дима кричал и бился под накатывающим извергом, но, привязанный, ослепленный и почти обезумевший от страшной боли, пылающей казалось по всему существу, ничего не мог сделать. Эта вакханалия бессилия и запредельных страданий возбуждала мужчину все сильнее, превращая в дикого зверя, который желает только терзать, не задумываясь ни о чем. Кровь пленника пропитала извергу рубашку, подстегивая в стремлении к вершине. Кровать не только скрипела от резких поступательных движений, она даже приплясывала на месте. Некоторые крючки, развернувшись, царапали своего же хозяина, словно защищаясь, но ни порезы, ни несколько впившихся в тело насильника снастей не смогли уменьшить его пыл. В самый отчаянный момент переполненности ужасом происходящего и невозможности дальше выносить этой пытки, юный организм провалился до той черты, за которой ему было суждено либо погибнуть, либо лишиться рассудка. И в этой казалось бы безвыходной ситуации, тело нашло единственную спасительную лазейку – оно изменило ответ на боль. Теперь с ней не сражались, ей не противились, ее не терпели, ее смывали ложным удовольствием. Что-то словно лопнуло внутри, а потом Дима задохнулся, почувствовал невероятный горячий прилив блаженства. Волной, еще более жаркой, чем боль от истязаний, оно прошло по измученному организму, оживляя, поднимая, бросая вперед навстречу новым приступам мучений, чтобы тут же смести их собой. Юноша крупно задрожал от перенапряжения; завибрировали все мышцы, выходя из повиновения и переполняясь только одним стремлением - гореть сладостным огнем. Он перестал понимать, что происходит вокруг, приступ блаженства совершенно одурманил, оглушил и лишил воли. Теперь хотелось только рваться вперед, чтобы было еще больнее, еще жарче, еще глубже, резче и беспощаднее. Вопли боли сменились возгласами удовольствия, и вот тут арфа садиста запела по-настоящему прекрасно. Маньяк, весь во власти предвкушения своего восхождения, не сразу заметил перемену звучания, но когда обратил внимание, издаваемые вскрики показались ему странными. Он никогда таких не слышал. Мужчина налег на жертву сильнее, и та запела еще сладостнее, на каждый удар она отвечала все более нарастающим накалом. Это разожгло алчный интерес, темп поступательных движений усилился настолько, что сетка стала прыгать на крючках, грозя сорваться. Вдавленный, растерзанный, почти уничтоженный, Дима на мгновение замер, а потом издал такой грубиннорожденный, пронзительный вой, что садист вздрогнул и впился в него непонимающим взглядом. Пленник несколько раз трепыхнулся, повинуясь пробежавшим по телу судорогам, а затем обмяк. Изверг совсем остановился. То, что он сейчас видел, слишком походило на… Но этого не могло быть! Просто не могло! Маньяк приподнялся и посмотрел на пах юноши. Там обличительно белела извергнутая сперма. Продолжая не верить своим глазам, мучитель даже потрогал ее пальцами. Сомнений в том, что это такое, не было. - Ничтожество, ты кончил?! – взревел пораженный садист. Дима ответил только тихим стоном. Измученная плоть стремительно погружалась в спасительный сон. Все же убедившись в правильности своей догадки, мужчина испытал такой приступ ненависти, что ему захотелось оторвать исполнивший природное предназначение орган и затолкать его юноше в глотку, а потом бить по зияющей ране со всей силы, так чтобы кровь и плоть летели во все стороны! Как посмело это ничтожество кончить, если сам Повелитель?!.. Если он сам!.. Он сам не может? Эта мысль привела изверга в неописуемое волнение. Он соскочил с кровати, кое-как натянул и застегнул брюки и устремился прочь. Оказавшись в соседней комнате, мужчина забился в угол, зажмурился и попытался отогнать от себя страшную догадку. Он может! Он, несомненно, может! Просто все, кто ему попадаются, так ничтожны, что плоть неспособна удовлетвориться столь низменными объектами. Самовнушение, даже самое жаркое и напористое, помогало мало. Изверг схватился за спасительные кисточки. Пальцы быстро заработали, скручивая нитки. Красная, синяя, зеленая, желтенькая… красная… Горка украшений быстро росла, а волнение в крови не утихало, руки продолжали дрожать. Время от времени накатывала и лютая злоба, порождаемая завистью. Почему эта ничтожная тварь способна получить такое невероятное удовольствие, даже от мучений, а он - нет?! - Потому что ничтожество, - бормотал себе под нос маньяк. – Ничтожеству много не нужно. Только бы двинули посильнее. Ничтожество. Ничтожество! Ничтожество! А мне нужно больше! Больше! Гораздо больше! Только он сам не знал чего. Страсть бурлила в теле, темная и неудовлетворенная, и чем дольше она не могла найти выхода, тем более черной становилась, душила и истязала своего же носителя, а он никак не мог от этого избавиться. Даже собственные руки перестали помогать. В столь сильной душевной буре не спасло и обычное рукоделие. С ревом маньяк сбросил кисточки и крючки на пол и кинулся к выходу, стремясь оказаться от уже ненавистной жертвы как можно дальше.