Обрывки 360

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Ориджиналы

Пэйринг и персонажи:
м/м
Рейтинг:
NC-17
Жанры:
Ангст, Драма, Повседневность
Предупреждения:
Смерть основного персонажа
Размер:
Мини, 13 страниц, 1 часть
Статус:
закончен

Награды от читателей:
 
«Отличная работа!» от Pancreas
«Отличная работа!» от LanaDW
«Боль моя,радость моя,жизнь моя» от Alenuha
«И биться сердце перестало...» от Choki2609
«Как вас не любить?Супер проза)» от Несмеяна_
«Отличная работа!» от Dari Einho
«Выстрел навылет» от Tref
Описание:
Ярик выстраивает непроходимые баррикады, отгораживается от меня злым цинизмом днем. Возвращается пропахший чужой любовью на излете ночи и бьется в мои руках в пропитанные светом утренние часы. Невыносимо. Невозможно.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
http://s020.radikal.ru/i720/1405/6b/dff363ec3a30.jpg
вот такую обложку сделала для меня Мотик, даже не зная текст)
спасибо)
Соль! Спасибо за каждую каплю крови)
бесценно
от Шир
http://s011.radikal.ru/i317/1508/eb/eff8ef9c4e4b.jpg
24 мая 2014, 21:23
Besame, besame mucho,
Como si fuera esta noche la ultima vez.
Besame, besame mucho,
Que tengo miedo tenerte, y perderte despues.

– заполняет хрустальный голос Робертино Лоретти светлую террасу.
Besame, besame mucho,
– поднимается голос к балкам выбеленного дуба и уходит сквозь них в бирюзовую синь неба звенящей страстной мольбой.
Besame, besame mucho,
Que tengo miedo tenerte, y perderte despues.


– Купина ты моя неопалимая. Боль моя, радость моя, жизнь моя. Сгорел в тебе дотла, – шепчу я, перебирая вишневые от крови волосы, разбирая их на пряди. Не отрываясь смотрю на страшный глянцевый рубиновый ручеек, что вместе с жизнью вытекает из Ярослава. Аккуратно перекладываю голову его на свои колени, обтираю окровавленные пальцы о когда-то светлые брюки и нежно оглаживаю брови, рыжими росчерками летящие к вискам, горбинку заостренного смертью носа, треугольник лица, рисунок большого насмешливого рта. Привычным жестом трогаю темное пятно родинки под нижней губой, словно стараясь стереть этот огрех с безупречно белой кожи. Переплетаю свои пальцы с пальцами Ярослава, прижимаюсь губами к выступающим костяшкам, стараясь согреть своим теплом и дыханием остывающее тело, словно это может исправить случившееся.

Двадцать лет назад

Я сижу на залитой полуденным солнцем веранде и в легкой дреме клюю носом под укоризненное бормотание матери, которая, перекинув полотенце через плечо, накрывает обеденный стол.
– Шляешься невесть где до утра, никакой пользы от тебя по дому, какой ты пример мальчишкам подаешь? Старший брат! Отец приедет, я ему все расскажу.
Я лениво и сонно смотрю за мелькающими руками мамы и улыбаюсь. Хорошо. Как хорошо! Тело томно звучит еще не остывшими ночными ласками. Солнце скользит по плечам, нескромно оглаживает загорелую кожу, путается во взъерошенной шапке волос, высекая синеватые искры из упрямых завитков.
У ворот, шурша гравием, останавливается машина и громко рявкает, требуя открыть тяжелые кованые ворота.
За спиной тут же горохом рассыпается радостная дробь торопливых шагов и яркий перезвон мальчишеских голосов.
– Отец! – близнецы скатываются со ступенек и бегут к воротам.
– Отец! – протяжно воркует мать, проводит теплой ладонью по моей спине и, прижавшись, тут же забывает в радости про свое ворчание. – Иди, сынок, встречай.
Сдерживая улыбку, спокойно спускаюсь навстречу. Я старший, мне не к лицу, как близнецам, прыгать, переливаясь неприкрытой радостью, у большой ласково урчащей машины, а хочется.
Отец тяжело и неторопливо выходит из автомобиля, тут же сграбастывает большими ручищами две чернявые макушки и прижимает их к себе. Сдержанно кивнув мне, словно обняв теплым взглядом, спрашивает:
– Как дела? В доме порядок?
Подражая манере отца, так же неторопливо киваю головой.
– Все хорошо. Мать стол накрывает. Устал?
Отец отлепляет от себя близнецов и открывает заднюю дверь машины:
– Выходи.
Мне хочется зажмуриться – кажется, солнце во всю свою силу полыхнуло и само обожглось о рыжую голову ребенка, выбирающегося из салона.
– Это Ярослав, – сжав худое плечо мальчишки и подталкивая его вперед, говорит отец. – Он будет вашим братом.
Весь двор, охнув, замирает, рассматривая сжавшегося ребенка. Но близнецы, не понимая важности происходящего, воспринимая еще все как счастье, тут же, защебетав, принимаются тормошить рыжего, одаривая того авансом своей любви. Брат – это хорошее слово. Это семья. Это свое.
Мать не спеша спускается по ступеням и, затаив в межбровной морщинке сотню вопросов, подходит к отцу. Он обнимает ее и очень тихо, так чтобы слова не застряли в ушах бурно знакомящейся друг с другом троицы, произносит:
– Это сын Никиты.
Горестные складочки жестко очерчивают возраст отца и тут же отбликовывают на лице мамы похожим выражением.
Я смотрю на полыхающую макушку, на осторожные глаза, перебегающие от меня к близнецам. Мальчишка весь какой-то угловатый: худые руки, голенастые ноги, острые скулы. Заноза. Где-то внутри твердым камушком сворачивается настороженность, не позволяющая мне улыбнуться навстречу робким, но острым взглядам, которыми исподтишка обстреливает мальчишка.

На столе ярким ворохом фотографий раскинулось прошлое. Оно улыбается белозубо, радостно, оно сочится насыщенным счастьем и полнотой жизни и вызывает где-то внутри щемящую тоску от непричастности. На фотографиях другой отец. Не просто молодой, полный сил жгучий красавец. Совсем другой. На склоне горы, покрытой ослепительно-белым хрустким снегом, в расстегнутом комбинезоне, он обнимает второго, такого же искрящегося. Они оба кажутся такими счастливыми, их переполняет такая энергия, что снимок страшно тронуть, кажется, он стукнет разрядом этой бьющей через край молодости. Еще снимок, почти домашний: сонный отец, присев на подоконник, баюкает в руках большую кружку с чаем. Рядом с ним на стуле сидит тот же самый человек. Он запустил свои пальцы в ежик светлых волос, глаза закрыты. Они улыбаются – отец глазами, тот, другой, губами. Но улыбаются одинаково. Никита. Друг отца. И в любом кусочке прошлой жизни есть эта синхронность чувств, есть это чувствующаяся в любом жесте связь, есть это счастье.
– Это твой отец. Никита.
Ярослав жадно всматривается в снимки, ворошит их, перебирая то быстро-быстро, то медленно. Впивается взглядом в одну из фотографий.
– Он был хорошим? – выдавливает он комок пронизанной слезами боли из горла.
Отец молчит. Берет у мальчика из рук фотографию, нахмурившись, пристально рассматривает ее:
– Он был лучшим, Ярик. Лучшие не бывают хорошими, у них на это не остается сил. Я очень любил твоего отца. Мы были как… братья. Выступали в одной команде. Он был уникальным…
Я, проглотив накопившуюся горечь, тихо выхожу из комнаты. Никита! Его смерть сильно ударила не только по отцу. Она шарахнула по всей семье разом. Отец ушел из спорта. Навсегда. Но он не просто ушел, он забрал все – горы, лыжи, скорость, ветер, толкающий в грудь и вырастающий крыльями за спиной, – и у меня, запретив заниматься горнолыжным спортом. Перевез семью подальше от гор, оставляя внутри заунывную тоску. Я долго перебирал одно увлечение за другим: плаванье, гимнастику, борьбу, бокс, но так и не вернул себе то разрывающее нутро счастье, что дарили белоснежные трассы и кусающий лицо ветер. Не смея, не умея ненавидеть отца, я перенес свою обиду на это имя. Никита…
Спустившись по ступенькам террасы и прижавшись к стене дома, вдыхаю запах перебродившего летнего воздуха, смотрю на удивительно крупные сколы звезд. Мне нужны время и тишина, чтобы унять волну вскипевшего застарелого гнева. Дверь, тихо скрипнув, высвечивает на земле квадрат света – отец, шагнув на террасу и тяжело опершись на перила, молча смотрит на эти же звезды. В квадрат света выплывает силуэт матери. Она, прислонившись к косяку, глухо говорит:
– Иногда мне кажется, что ты любил его больше, чем можно мужчине.
– Я любил его меньше, чем нужно было, – так же глухо отвечает отец.
Я еще сильнее вжимаюсь в стену дома, не желая понимать то, что звучит в ответе отца. Не желая даже думать об этом.
***
Злые зеленые глаза в обрамлении склеенных от слез потемневших ресниц. Обветренные губы, изгрызенные в попытке не разреветься. Наливающийся, пока еще красный синяк на острых скулах.
Я, скрестив руки на груди и широко расставив ноги, взираю на мальчишку:
– Повтори, что ты сказал?
– Вы мне никто! – полузадушенно и раздроблено слезами.
Рука оставляет точно такой же синяк на другой стороне лица Ярика.
– Будешь расстраивать такими словами отца и мать, я на тебе живого места не оставлю. Понял?
Губы Ярика, уже не слушаясь, дрожат в сдерживаемом плаче.
– Ты заноза, рыжая неблагодарная дрянь. Они для тебя не жалеют ничего. А ты им в лицо такое бросаешь?
Мне восемнадцать. Я закончил первый курс иняза и вернулся на лето домой. В телефонных разговорах мама, тяжело вздыхая, говорила «трудный подросток», близнецы горячо защищали, бросая «он же рыжий, заноза», отец вздыхая обещал, что «Ярослав перерастет».
Ярик бросается к стене. Содрав с нее фотографию лучезарного блондина, швыряет ее на пол.
– Я не ваш. Я чужой! И даже на него я не похож!
Перехватываю рванувшего к двери подростка и, скрутив его, тесно прижимаю к себе, пытаясь унять бьющееся пламенем тело. Слышу ладонями заполошный птичий стук сердца.
– Не похож. Не похож. Но наш. Мой. И спрос будет как со своего. Понятно? – подтаскиваю его к кровати, бухнувшись на нее, укачиваю мальчишку и, уткнувшись в его макушку, шепчу.
Ярик всегда доводит все до крайности. Если злость – то оголтело стучащая в висках, если нежность – выворачивающая наизнанку сердце, если страх – до мурашек по спине и поджавшегося живота.
Горячими пальцами смазываю влагу, затянувшую медные ресницы, обвожу припухшие от ударов скулы. Пытаюсь стереть лепесток родинки под нижней губой. Хочу заласкать, зацеловать эти глаза, эти скулы, заложить в самое сердце рыжика свои слова. Ярик, тяжело и хрипло дыша, заклинивает свои руки на моей шее, мокро и горячо дышит в ключицу, под ладонью ходуном ходит тощая спина. Он пахнет терпкой подростковой горечью. Всего понемногу: чуть-чуть щенка, чуть-чуть полыни, чуть-чуть сигарет, чуть-чуть нагретых солнцем перезревших фруктов.
***
Третий курс, сложный и самостоятельный. Чувствую себя оторвавшейся лодкой, которую уже далеко отнесло от родного берега, но четкого направления нет. Я летаю по подработкам и все реже появляюсь на пороге родительского дома, чувствуя себя уже гостем. Желанным, долгожданным, но гостем. Близнецы уже не виснут на шее, солидно протягивают руку для пожатия. Замолкают на полуслове, если я вдруг оказываюсь в зоне слышимости, и неуверенно прощупывают почву, тут же сворачивая разведывательный лагерь, стоит мне чуть нахмуриться на вольности. Яр дичится пуще прежнего, отмалчивается и ускользает из комнаты, если вдруг мы остаемся наедине.
Лето подкинуло последние каникулы – на практику меня отправляют в родной город вожатым в детский лагерь. Родители с облегчением спихивают впридачу трех оболтусов, которых удается пристроить в первый отряд. Но они фактически всегда крутятся рядом, укрепляя ослабленные нити родства. Близнецы как губки впитывают щедрость южной природы, пропитываются ранней томной зрелостью, провожают влажно блестящими глазами женщин. Тормошат меня, требуя новых впечатлений и эмоций, постоянно выбиваются за рамки дозволенного. Ярослав другой, вместе с ними, рядом, но другой. Он, насмешливо кривя свой яркий рот, сыпет колкостями и с молчаливым упрямством отгораживается. Настороженно следит за мной, почти не таясь. Я уже даже привыкаю к блуждающим за мной зеленым глазам. Сам отыскиваю эту россыпь темного золота среди других голов, если он перестает мелькать вместе с близнецами то тут, то там.
Когда, утихомирив разноголосый выводок детей, я окунаюсь в насыщенную флиртом и ярко, но быстро перегорающими романами ночь, нередко слышу заинтересованные, прикрытые плохо сыгранным равнодушием вопросы о близнецах, но чаще о Ярославе. Он волнует. Своей резкостью, невозможностью пригладить, приласкать, заинтересовать. Своей непохожестью. Я удивляюсь, приглядываюсь, негодую и немного горжусь.
– Ратмир, там твои парни с обрыва сигают, – заглядывает в комнату один из вожатых в сончас.
– Головы им сейчас оторву, – обещаю, отрываясь от «окучиваемой» девушки.
Обрыв находится за пределами территории и манит своим крутым боком, возвышаясь над зеленью прохладного озера, всех сумасбродов лагеря. Близнецы уже блестят мокрыми антрацитовыми макушками, отогреваясь на берегу, а на самом краю обрыва, раскинув руки, тонкой иглой застыл Ярослав. Страх пополам со злостью заставляют меня шикнуть близнецам:
– Живо в корпус! Заберу этого камикадзе, там и поговорим.
Братьев как ветром сдувает. Ярослав красивой дугой почти без плеска уходит под воду. Я невольно подаюсь вперед, и глаза бегают по лениво перекатывающему волны озеру.
– Где же ты, заноза? – кажется, что прошло безумно много времени, когда на поверхность выныривает эта бедовая голова. Я, резко свистнув и махнув рукой, приказываю ему сейчас же плыть к берегу.
Сделав несколько сильных гребков, Ярослав встает и бредет ко мне, разбивая ребристую водную гладь на сотню мелких капель виноватыми рваными движениями. Я невольно слежу за границей воды, которая нехотя уступает, обнажая тело парня шаг за шагом. Вот уже показался поджатый в ожидании наказания живот, мелькает темным от воды золотом линия паха. Сердце дергается глухим толчком и заливается прерывистым поверхностным стуком. Это золотая полоса вдруг становится откровением. Чем-то невероятным, чем-то таким, от чего так сложно оторваться. Глубоко вдохнув, заставляю взгляд отлепиться от этого невозможного золота, и он медленно и нехотя ползет выше по телу Ярослава, подмечая какие-то странные вещи. Бороздки вен под тонкой кожей живота, остроту бедренных косточек, проступающие валики ребер, яркие пятнышки сосков, линию задранного непокорного подбородка, глаза… Вспенившаяся стыдом кровь, сгустившись лихорадочным румянцем на щеках, захлестывает лицо, окатывает шею, сползает по груди и обжигает пах резким и острым желанием. Глаза! Вызов плещется в зелени этих глаз. Неприкрытый, бешеный, на грани страха. Я отвожу ослепший от золота взгляд, смотрю пустыми глазами на берег, пытаясь зацепиться хоть за что-то как за спасительную соломинку и выплыть из накрывшего с головой неправильного, порочного, стыдного желания.
Ярослав останавливается невозможно близко. Молчание густо насыщает воздух между нами невысказанными словами, так густо, что каждый вдох дается обоим тяжело. Хочется потрясти головой, чтобы согнать этот нахлынувший морок.
– Пошли в корпус. Будете отрабатывать свои заплывы, – получается разорвать молчание.
Он приходит ко мне в вожатскую под утро, в самый тяжелый час собаки. Когда я уже перекурил случившееся на берегу затмение, когда сон уже подкрался и налил тяжестью веки, раздается тихий стук. Ярик скользит бледной тенью в приоткрывшуюся дверь и тут же прибивается к окну, словно оставляя за собой шанс для побега.
– Что случилось? – я решаю сделать вид, что ничего не произошло.
Ярик, кажется, разве что не вибрирует от внутреннего напряжения. Опять искусанные в кровь губы и этот мазок шоколада под нижней губой. Так хочется стереть его. Так хочется его… Ярослав резко подается вперед, отчаянно вцепляется в мои плечи и жестко припечатывает своим ртом. Это даже не поцелуй. Это черт знает что, болючее, кусающее, втискивающееся. Такое, от чего вдруг не хватает воздуха, сердце, слетев с ритма, бешено колотится где-то в горле, руки, заметавшись по мальчишескому телу, не находят места, жадно, всецело, лихорадочно загребают его в себя. Сбитое дыхание вибрирует где-то у кадыка, выливается то ли стоном, то ли хрипом на эти искусанные губы и захлебывается новой серией поцелуев. Внутри что-то раскалывается и обрушивается вниз диким пожирающим внутренности огнем желания. Клубится, обжигает, кипит внизу. Заставляет сильнее втиснуть в себя, задрожать под шероховатыми узкими ладонями, впиться в белоснежное открытое горло жадным и голодным вампиром. На горле всполохами расцветают следы. Расцветают. Отрезвляют.
– Что мы делаем? Что это? – отстраняю его от себя.
Он затуманенным взглядом, непонимающе смотрит на меня, всем телом тянется снова в кольцо рук.
– Нет, – отталкиваю парня. – Никогда больше не смей. Понятно?
Ярослав, все еще не осознавая, стоит, беспомощно обводя комнату пьяным взглядом.
Жгучая боль, приправленная страхом, круто замешенная на неудовлетворенном желании топит меня, выплескивается яростью на паренька.
– Никогда больше не смей подходить ко мне! – жестко перехватываю руку Ярика, почти выламывая ее, вышвыриваю его за дверь и стекаю вниз по этой самой двери, обесточенный.
***
Сложенный прямоугольником лист обычной бумаги формата А4 прячет в себе большие перемены. Такие, от которых чуть кружится голова и сердце сладко замирает в предвкушении исполняющейся мечты. Другая страна, другое небо, другая жизнь, наградой за последние два года упорной учебы. Но сначала семья. Я приехал в этот дом, чтобы уехать из него навсегда. Приехал прощаться. Мама украдкой смахивает прорывающиеся весь вечер слезы, отец обнимает чуть крепче, близнецы опутывают бесконечными разговорами, густо примешивая туда свои планы. Ярослав прячет глаза под медью отросших волос. Он изменился – ушла та несуразная мальчишеская худоба, вытянулся, перегнав близнецов почти на полголовы. Он ржавой занозой все время пульсирует на периферии, стараясь уйти от прямого взгляда, ускользнуть от разговора. Мне хочется сказать ему что-то такое, нужное и важное, что исправило бы эту невозможную дистанцию. Затянуло бы пониманием тот разлом, что случился тогда, ранним сумасшедшим утром два года назад. Но время идет, просыпаясь золотым песком сквозь пальцы, неумолимо тратится, но не сдвигает ни на миллиметр взятую дистанцию.
Лежу на разворошенной кровати. Не спится. Планы на будущее перемешиваются с настоящим, и в эти мысли острыми занозами впивается прошлое. Занозами цвета темного золота. За окном насыщенно плещется ночь, заставляя звучать жалостливым мотивом в сердце какие-то смутные чувства. Полная луна нескромно заглядывает в раскрытое окно, беспокоя невысказанными вопросами. «Простил ли?» – звучит один из них. «Забыл ли?» – совсем тихо, едва слышно звучит другой.
Дверь, тихо охая, впускает Ярика. Он прижимает палец к моим губам, заставляя замолчать. Стягивает футболку и прижимается сразу всем телом, так сильно, что дышать сложно. Или сложно дышать совсем не поэтому? Перехватываю его руки, которые торопливо гладят плечи, пытаюсь найти все-таки эти чертовы слова. Но губы Ярика торопливо срывают их с губ, даже не давая зазвучать.
– Молчи, только молчи, – умоляет Ярик, захватывая лаской все больше и больше. – Один раз. Всего один. Потом ты уедешь. Прошу тебя, – мешает он поцелуи с просьбами, чувствуя, как тело мое уже согласилось, но я еще пытаюсь сопротивляться.
Ярик торопливо, настойчиво, беспринципно скользит пальцами к паху, выглаживая возбужденную плоть, рассыпает мелкие торопливые поцелуи по груди. И нет времени задержаться подольше, распробовать вкус. Поэтому поцелуи скатываются еще ниже, а пальцы уже совсем откровенно обхватывают, сжимают, скользят вверх-вниз в извечном движении удовольствия. Пальцы уступают место губам и языку. Под Яриком, изгибаясь, сдается, бьется пытаемое лаской мое тело.
Нельзя, так нельзя. Но невозможно это прекратить, невозможно отказаться от этого рта, то целующего, то умоляющего. Невозможно изгнать эти пальцы, так правильно и умело дразнящие. Невозможно оторвать льнущее тело, прогибающееся и вздрагивающее от любого прикосновения. И ладони скользят по молочной коже, оглаживая, разминая, узнавая, наслаждаясь. И губы ищут жаркий горячий шепот и сами уже целуют, замыкая слова в полости этого ненасытного рта. А в голове туман, сладкий, душный, горячий туман, застилающий любые мысли, заволакивающий одним лишь желанием. Тону в болотной зелени этих мутных глаз, золотая россыпь огнем плещется и рассыпается под руками, сминаю это белоснежное тело, вдавливая его в развороченную, сбитую постель. Двигаюсь, дышу, смотрю на беззащитно открытое, выгнутое в требовании ласки горло. Смотрю на яркие ареолы сосков, пробую их, удивляюсь их твердости. Смотрю на почти пульсирующий плоский в бороздках вен живот и падаю в медную полоску паха. Забывая про границы и правила, вгрызаюсь голодным ртом в нежную кожу бедра, пекущего щеку, прихватываю губами золотой завиток и тяну его, жадно вдыхая запах Ярика. Он бьется подо мной пойманной рыбкой, готовой исполнить любое желание. Целую и оторваться не могу от раскинувшегося подо мной парня, не могу никак насытиться вкусом этой кожи, не могу остановить ладони, которые гладят, трогают, лелеют. Не могу притормозить разогнавшееся до запредельной скорости сердце.
«Мой!» – безумно бьется, колотится в виски желание. «Мой!» – глушу поцелуем выгнутое болезненным спазмом тело. «Мой! Мой! Мой!» – отбивает ритм первобытное обладание.
Сладкий, горький томительный поцелуй. Последний. Самый последний и еще один. Как же отпустить его теперь? Тесно переплетенные, до боли сжимающие друг друга пальцы. Как же теперь? Утро, проскользнув в комнату, отрывает нас друг от друга. Захлестывает серой, мучительной болью, наполняет невыносимой уже сейчас тоской. Как же теперь?
– Я не приду тебя провожать. Понимаешь? – шепчет Ярик, еще на одну секунду прижимаясь ко мне.
– Не приходи.
***
Полгода назад.
– Это твоя жена? – Ярослав стоит перед камином, перебирая стоящие там фотографии.
– Жена, – я, скованный вот этой первой спустя много лет встречей, скупо роняю слова.
– Красивая, – предельно аккуратно возвращает Ярослав снимок рыжеволосой девушки на место. – Давно в разводе?
– Давно. Прожили вместе всего два года.
– Странно держать фотографии бывших на видном месте, – пожимает плечами.
– У нас хорошие отношения. Почти семейные.
– Извини.
– Не за что.
– Как родители?
– В норме.
Под сердцем перекатывается колющий вопрос.
– Спроси уже, – усмехается Ярик.
– Как давно ты сидишь на этой дряни?
– Лет десять-одиннадцать, но были периоды завязки.
– Почему никто не знал?
– Я хорошо зарабатываю, – пожимает плечами Ярослав.– У родителей бываю редко. Близнецы, сам знаешь, вечно в разъездах.
– На этот раз окончательно?
– Надеюсь, – Ярослав кружит по комнате, рассматривая обстановку, передвигая мелкие вещицы, застывает в проемах французских окон и снова кружит. – Ты мне поможешь?
– Надеюсь, – возвращаю ему скользкую фразу.
Ярослав все также кочует по комнате, словно движущаяся мишень под пристальным тяжелым взглядом.
– Покажешь мне дом? – обводит он широким жестом пространство.
Скупо киваю, нехотя открывая перед Ярославов двери в свою жизнь. Сколько не виделись? Лет шесть? Нет. С той ночи и не виделись. Нельзя считать встречами неловкие, наполненные общими фразами мгновения, когда мы пересекались, и то случайно, в родительском гнезде. Почему именно сейчас Ярослав решил сломать к чертям собачьим эту дистанцию? Почему он, так и не признавший меня старшим братом, теперь требует этого? Слишком личные вопросы, которые пока не могут прорвать плотину отчужденной вежливости между нами.
Просыпаюсь внезапно. Так резко выныриваю из сна и сажусь, что сжимает виски и голова идет кругом.
– Что ты здесь делаешь? – глухо рявкаю, глядя на Ярика, пристроившегося на самом краю кровати.
Ярик лихорадочно растирает руки, сутулится, рвано дышит, смотрит на меня немигающим провалом потемневших глаз.
– Меня через несколько часов скрутит. Отвези меня в клинику, – Ярик сворачивается клубком и натягивая на себя одеяло. – Обещай, что ты не оставишь меня там одного!
Собираюсь на ощупь, не могу даже на минуту отвести взгляд от скрученного болью тела на своей кровати.

– Когда я могу к нему приехать? – я бьюсь вытащенной из воды рыбой в уютном кабинете врача.
– Я думаю, недели через две.
– Две недели?! – останавливаюсь перед доктором, недоверчиво рассматриваю еще совсем молодое лицо. Может ли он что-то знать? Поможет ли он Ярославу? Он же почти одного возраста с ним.
– Поверьте, раньше смысла нет. Это будет сложно, как для пациента, так и для вас.
– Я приеду завтра.
– Это малоприятное зрелище. Ваш брат будет фактически невменяем. Вы ничем не сможете помочь ему.
– Я приеду.
Безликая роба в безжизненном пространстве палаты, белые ремни, перехлестнувшие грудь, живот, руки, ноги. Выгнутая в болевом спазме шея. Запрокинутое отекшее лицо, глаза безумными провалами огромных зрачков. Рвотные спазмы, хриплые проклятия пополам с мольбой и в просветах ищущий взгляд.
– Не уходи.
Сижу на стуле, мышцы буквально окаменели от напряжения в попытке удержать на лице хотя бы сочувствие, лишь бы оно не исказилось брезгливой гримасой отвращения. Сколько я так сижу? Не помню.
– Вам бы отдохнуть, – вежливо выставляет меня из палаты медсестра, меняя очередную капельницу.
Я затянут, будто вакуумной упаковкой, этим ежедневным, ежеминутным кошмаром. День за днем он ни на минуту не оставляет меня. Изломанное мукой тело, перечеркнутое белыми ремнями. Оно пожирает разум и душу. За что? За то самое… За то, что оставил его одного. За то, что не нашел в своей жизни места для случившегося той ночью. Теперь один из нас корчится в телесных муках на кровати, пристегнутый к ней. Другой корчится в муках душевных, пристегнутый к нему.
Ярослав, похудевший, с серым лицом, ищет меня бездонной пропастью глаз, заполненной болью.
– Ратмир. Я больше не могу. Забери меня отсюда. Прошу тебя.
– Еще немного, Ярик.
– Бессмысленно. Все это бессмысленно.
– Это скоро пройдет. Ты слышишь?
Пересаживаюсь на край кровати и вытираю покрытый крупными каплями пота лоб.
– Забери, – целует он пересохшими губами мои руки. – Если ты хоть немного любишь меня. Хоть немного?
Я не могу унять дрожь своего тела, которая синхронна тремору Ярослава. Хочется обнять то ли его, то ли обхватить руками себя и завыть и так же умолять кого-нибудь забрать меня из этой палаты. Прекратить все это.

– Общественно-полезный труд, – машет мне Ярик садовыми ножницами – Считается, что это помогает мне не думать о дозе. Подождешь?
– Подожду. А ты думаешь?
– Каждую секунду.
– Я привез тебе фильмы и книги, что ты заказал.
Смотрю на состригающего ветки Ярослава, прицельно, дотошно отмечая изменения.
– Вот и все. Пошли?
В палате Ярик перебирает диски, книги, новые вещи. Вытягивает ярко-синюю в белых разводах футболку.
– Похоже на твою террасу. Забери меня на выходные?
– Тебе еще нельзя, большой риск того, что ты сорвешься.
– Я контролирую себя.
– Пока тебя контролирует наркотик.
– Пфф… – Ярик стягивает рабочую одежду. – А ты невысокого обо мне мнения, да?
Взгляд скользит по обнаженному торсу, как-то слишком медленно и неторопливо отмечая, что кожа уже не покрыта расчесами, ушел землистый оттенок. Ребра уже не выпирают, как у узника Бухенвальда.
– Не передергивай.
– Забери, – Ярик подходит почти вплотную. – Мне до чертиков надоело торчать в этих стенах. Мы могли бы неплохо провести время. Да? – его тембр снижается, выпуская урчащие обертоны, которые мягко скользят вдоль моего позвоночника.
– Нет, – отшатываюсь от него.
– Да иди ты на хер! – Ярослав, резко развернувшись, уходит в душ.
Под шум воды я тяжело опускаюсь на стул. Он мне что сейчас попытался предложить? Меня, конечно, предупреждали, что Ярик будет использовать любые рычаги давления, чтобы покинуть клинику в поисках дозы, но к такому я не готов. Не готов к собственной реакции.
Ярик выходит из душа абсолютно обнаженный, повесив на шею полотенце. Прищурившись, детально рассматривает меня.
– Я думал, что любил тебя лет с тринадцати, но сейчас думаю, раньше. С самого первого дня, как только вышел из машины и увидел тебя, сердце сжалось таким восторженным ужасом. Как на американских горках. Мне все время хотелось смотреть на тебя. У тебя тогда были длинные волосы, и ты был похож на цыгана. А в тринадцать ты впервые ударил меня. Помнишь? Что-то в этом было пророческое.
– Зачем ты…
– Говорю об этом? Когда-то же надо. Я не знаю, как это называют психологи. Вроде как озвучить, пережить и выкинуть из собственной жизни. Ты меня когда-нибудь вспоминал?
– Что ты имеешь…
– Ратмир, ты за эти дни увидел, кажется, даже мою изнанку, может быть, обойдемся без приличий?
– Я думал о тебе. Не долго. Новая страна. Новая жизнь.
– Жестоко.
– Без приличий. Накрыло меня внезапно, когда я встретил свою будущую жену. Тогда я списал на свое пристрастие к рыжим. Так было удобнее, но вскоре меня стала раздражать россыпь веснушек на ее теле, мне стало казаться это настоящим уродством.
– У тебя были другие парни?
– Были. Почему ты подсел на наркоту?
– Нет. Тут ты не причем. Это было логичным, что ли… Легкие деньги, веселая жизнь, доступность всего. Очень скоро приелось. К тому же у меня было весомое оправдание – детская психологическая травма, первая трагическая любовь, гомосексуальность. Все подходит. Но на самом деле это была погоня за кайфом. А сейчас ты не хочешь меня? – Ярик медленно поворачивается, демонстрируя свое тело.
– Хватит. Это похоже на проституцию за дозу.
– Она и есть. Я сейчас кому угодно отсосу за один укол. Странное, знаешь ли, чувство – отсутствие гордости.

Уже минут двадцать не могу заставить себя выйти из машины. Сегодня первые выходные, которые мы проведем вместе вне клиники. Какой он сегодня? В прошлый раз Ярик был в глубокой апатии, которая вылилась в мгновенную злость и закончилась истерикой. Меня выматывают эти визиты, досуха выжимают, так что, возвращаясь домой, кулем валюсь на кровать и моментально засыпаю как был. Но это лучше, чем ласковый Ярик, пробирающий до самого нутра своим урчанием. Рыжее пламя, медленно разогревающее кровь, покрывающее черной копотью похоти мое желание помочь. Не дающее остыть еще долго и заставляющее коротать ночи, изучая потолок собственной спальни. И все это ради одной-единственной цели.
Я все понимаю: про актуализацию тяги, про неустойчивый психологический фон наркомана. Понимаю, но не могу простить этой продажной фальшивой ласки, что больно прикипает к стенкам сердечной мышцы. Я всегда могу шагнуть за порог и прекратить тот натянуто-вибрирующий диалог, который мы ведем раз за разом. Обнаженный диалог в деталях. Где каждое слово – абсолютно голый факт. Где каждый, не жалея друг друга и себя самого, перепахивает покрытую временем залежь прошлого, выворачивая наизнанку подноготную, выкорчевывая питавшие настоящее корни прошлых поступков. Сейчас же у нас не будет возможности остановиться. И если с обжигающе честным Ярославом, хлещущим меня откровенностью, впадающим в безудержную злость, я могу справиться, то Ярослава, глаза которого затягивает дымка похоти… тело которого бесстыже тянется к рукам… слова которого не оставляют шанса своей однозначностью – я боюсь. Боюсь уступить этому напору и купить тело, продавая собственную душу.
Какой же он сегодня? Когда же он так зацепил меня? Когда же он сам стал наркотиком, необходимой ежедневной дозой?
– Ратмир! – Ярослав в лихорадочном возбуждении беспокойно мечется по комнате, явно стесненный ее пространством. – Наконец-то! Мне уже подписали пропуск, мы можем уехать?
Ветер парусами раздувает белые кружева тюля, солнце, просачиваясь сквозь плетения, штампует по веранде кружевные оттиски. Ярослав лениво тянет ледяную сангрию и наблюдает за мной сквозь ресницы.
– Твой дом очень подходит мне, – наконец решает прервать он затянувшееся молчание.
– Я рад.
– Спроси, почему?
– Говори, – капризно изогнутые губы заставляют меня усмехнуться.
– Начнем с главного? Твоя спальная комната отделана в зеленых тонах. А покрывало напоминает оттенок моих глаз. Вот мне интересно, я там буду как дополняющая твой вкус безделица или все остальное должно дополнять меня?
– Не аргумент.
– Ладно. Твой кабинет. Синий доминирующий цвет с вкраплениями бронзы. Не хватает только моей головы на полке трофеев.
– Продолжай.
– Уют гостиной. Мягкие оттенки персикового, камин, ковер с высоким ворсом. Наиболее выигрышно я буду смотреться у камина. Молчишь? Тогда, может, посмотришь на свою террасу? Это оправа из выбеленного дерева для бирюзового неба. Тут я тебе нравлюсь?
– Ты взял курс на мою постель? – я не собираюсь сдаваться.
– Скорее, иду по ковровой дорожке. Но знаешь, – Ярик лениво вытягивается в кресле и любуется отблесками рубина в бокале, – без наркоты не хочется трахаться совсем, – поставив бокал, он оставляет меня в одиночестве.
Я провожу пальцем по тонкой ножке бокала и понемногу стараюсь переварить услышанное. Если отжать плохо сляпанное прикрытие наркотической тяги, в сухом остатке остается искусное издевательство. Зачем эта многоуровневая игра?

Эти дни похожи на прогулки по минному полю. Я тщательно ползу по территории, стараясь нащупать заряды, и когда, казалось бы, уже все предусмотрел и прошел заданный участок, они взрываются под самыми ногами, разнося меня на сотню мелких частиц. Это странным образом будоражит, доставляя мазохистское удовольствие.
Ярик приходит ко мне на пятые совместные выходные. Он, горячий, истомленный, проскальзывает под одеяло и тут же, прижавшись всем телом, требует:
– Молчи.
Руки нетерпеливо пробегают по коже. Губы, рассыпая скупые легкие поцелуи, пунктирными точками отмечают маршрут. Он носом зарывается в подмышечную впадину, глубоко вдыхая аромат тела. Вылизывает тонкую кожу на сгибе локтя, прижигает запястье влажным поцелуем, скользит языком между пальцами, втягивает их в рот, посасывая, а рука, без предисловий скользнувшая под резинку трусов, охватывает член. Теребит тонкую кожу мошонки, сгребает в горсть, оттягивает ее.
– Выбритый, – шепчет влажно на ухо.
Пальцы медленно гуляют по уже вставшей плоти, оглаживают головку, растирают каплю секреции. Я почти не дышу, пряча лицо в подушку, и только, повинуясь рукам, шире развожу ноги, прогибаюсь в пояснице. Ярослав переворачивает меня на живот, стягивает ставшее лишним белье и раскидывает мои руки в стороны, пережимая их в запястьях. Трется возбужденной плотью между ягодиц, заставляя их невольно сокращаться, сжимая ее. Целует кожу на шее, вылизывает, слегка прихватывает зубами. Два тела синхронной волной изгибаются под тяжелое дыхание. Ярослав приподнимается, рывком ставит меня на колени и давит рукой на спину, вынуждая прижаться грудью к кровати, открыться в откровенной приглашающей позе. Покусывает ягодицы, отдрачивая в мощном напористом темпе.
– Хочу тебя трахнуть, – жарко выдыхает он, вылизывая ложбинку и обводя кружок сфинктера кончиком языка. Раздразнив нежную кожу, облизывает пальцы и начинает продавливать плотно сжатые мышцы, заставляя их стать мягче, податливее. Он не спешит. Не врывается в нутро, разминает, тянет, смачивая собственной слюной, пока я, разомлев от ласки, сам не подаюсь назад. Ярослав заменяет пальцы членом, втирает выступающую смазку головкой в колечко ануса. По миллиметру продвигается, но не спешит проникнуть глубже. И когда я со стоном насаживаюсь – замирает, позволяя мне скользнуть до упора, и пережидает мой болевой спазм. Ждет, пока я сам, понемногу выгибаясь и раскачиваясь, набираю нужный темп. Я оборачиваюсь и выдыхаю:
– Давай же.
Жестко перехватывает за бедренные косточки и начинает вдалбливаться в нутро.
– Больно, – пытаюсь выкрутиться из жесткого захвата.
– Потерпи немного. Я сейчас… – он со стоном вжимается в распластавшееся под ним тело и, уткнувшись в спину, рвано, синхронно с волнами эякуляции выдыхает воздух. Потом, нежно пересчитывая губами один позвонок за другим, спускается ниже и целует, вылизывает развороченное своим напором пульсирующее колечко ануса. А когда мое тело под ним расслабляется, он, поднимаясь, обнимает его со спины и шепчет:
– Извини. Весь вечер на взводе. Как ты хочешь? Минет или возьмешь меня?
Я, придавленный к кровати весом Ярика и его грубоватой прямотой, молчу.
– Ну же, – Ярик начинает разминать мышцы на спине, – я тебе совсем желание перебил? Извини. Извини, – рассыпает он поцелуи по коже. – Я привык без церемоний.
Мне хочется вытолкнуть его из своей постели и хочется прижать его к себе. Зацеловать, залюбить, а не трахать. Перевернувшись и прижав его к себе, начинаю, неторопливо перебирая, массировать косточки его позвоночника. Прикрыв глаза, пытаюсь уловить настроение Ярика, подслушать его тело. Подобрать точную настройку, чтобы оно зазвучало под руками не короткими оборванными вибрациями, а запело протяжным стоном, сбитым желанием, выгнулось дугой согласия. Чтобы секс перестал быть одолжением после сиюминутного полученного уже удовольствия. Опрокинув Ярика на спину, целую, глажу, слушаю тональность вдохов и выдохов, запоминаю и пробую разной остроты ласки. Заставляю его подчиниться, забыть про циничную похоть, что привела его в мою постель. Ярослав то выкручивается, пытаясь прекратить ласки, откровенно подставляясь и провоцируя перейти прямо к действию, то, затянутый в паутину чувственности, забывается и стонет, просит, выгибается, подчиняясь замыслу. И когда он, сдавшись, сам начинает отвечать, я затягиваю его в глубокий поцелуй и наконец беру. Ярослав, закусив нижнюю губу, замирает, пытаясь расслабиться и придушить завибрировавший стон боли.
– Давно никого не было, – хрипло признается он, слизав кончиком языка выступившую над губой испарину.
Обнимаю и покрываю неторопливыми поцелуями его плечи, шею, жду, когда он выдохнет и ослабит охвативший меня плотно внутри зажим. Когда бедра парня чуть расслабляются и подаются вперед, начинаю неторопливо, едва покачиваясь, двигаться, давая желанию вернуться. Неглубокими толчками, зацеловывая прикушенную в кровь нижнюю губу, все-таки добиваюсь этого. Ярик уже требовательно впивается пальцами в ягодицы, заставляя усилить размах.
– Давай, – выгибаясь, требует он. – Сильнее.
Резко отстраняюсь, удержавшись на самой кромке резко накатившего оргазма. Стянув его к краю кровати, удерживая широко разведенные ноги Ярика, прошу:
– Отдрочи себе.
Не могу оторвать взгляд от этого зрелища. Мелькающая в бешеном темпе рука, запрокинутое, занемевшее от подступающего оргазма лицо, выхлестнувшиеся перламутром дорожки семени на живот, взгляд помутневших зеленых глаз. Кончаю следом. Кровь набатным колоколом бьет в виски. По спине катятся капли пота, но я все еще не могу насмотреться на Ярослава. На это моментально просветлевшее, затянувшееся негой лицо, на приоткрытые губы, проклинающие меня горячим шепотом.
– Странная штука ненависть, – Ярик лежит на животе, кайфуя под размеренным поглаживанием. – Я тебя ненавидел дольше, чем любил. Хотя это сложнее. Любовь не требует от предмета обожания ничего. Она сама все дорисует и додумает. А вот ненависть… ненависть требует извратить все, что было, все, что есть, до неузнаваемости. Я так привык к этому, что перестал замечать. Думал – перегорело, ушло. Оказывается, нисколько. Сейчас даже острее. Мне иногда хочется убить тебя. Жестоко, кроваво. Иногда хочется влезть в душу и исковеркать все так, чтобы ты от боли загибался. А я бы смотрел на тебя и смотрел.
Я прикусываю тонкую пряную кожу под ухом, целую, дую:
– А ты не перебарщиваешь? Как-то слишком для того, что произошло давным-давно.
– А что делать, если я сначала жил любовью к тебе, а потом – ненавистью? Все прошло мимо, понимаешь? Не стало интересным.
– Я бы не хотел, чтобы ты меня ненавидел.
– А я не хотел бы тебя любить.
***
– Не приезжай сегодня, – голос Ярослава звучит буднично.
– Почему? – сжимаю руль, но так же буднично возвращаю ему.
– Я сегодня буду трахаться с доком.
– Тебе нужны новые привилегии, ты решил уязвить меня или док неотразим?
– Он нарушает хваленую медицинскую этику ради меня, мне это льстит, щекочет самолюбие, захотелось побыть богом.
– Ты сволочь.
– Тебе неприятно, больно или все равно?
– Первые два пункта.
– Это хорошо. Это весомый довод в пользу дока. Не приезжай сегодня.
Я так и сижу за рулем машины, опустив голову на скрещенные на руле руки. Это надо прекратить. Просто прекратить. Какое-то вульгарное щеголянье голой душой. Какие-то не выросшие детские обиды, но почему они так агрессивно и настойчиво грызут его нутро? Почему? Почему я не могу отказаться от этой странной игры? Он же наркоман, у него с головой не порядок. А я? Какая-то неодолимая тяга к пропасти.
Спустя четверть бутылки виски в окна наглым прожекторным светом заглядывает машина. Недовольно хлопая дверями и рыча, разрывает тишину ночи. Потом, буркнув и расшвыряв гравий на дорожке, отступает, погружая дом в тоскливое одиночество. Плотный занавес тишины рвет истерическим звонком.
Ярослав.
– Не срослось с доком? – зло хмурюсь.
Он, резко обернувшись, застывает посреди гостиной.
– Пьешь? Тоскуешь? Срослось, – он делает шаг и, прильнув, цедит в самое ухо: – Я до сих пор им пахну, чувствуешь?
– Иди в душ. Тебе налить чего-нибудь выпить?
Ярослав жестко фиксирует мою шею и впивается в губы поцелуем. Отталкиваю его от себя, но он не уступает, начинает настойчиво и лихорадочно сдирать одежду, оглаживает кожу, болезненно впечатывая поцелуи, куда получается дотянуться.
– Перестань, – вновь отшвыриваю его от себя.
Ярослав, ударившись об стену, останавливается. Медленно стягивает с себя рубашку, спускает джинсы, соскребая их с обувью и носками, и, распрямившись, идет ко мне.
Смотрю на Ярика. На всполохи волос – голова в огне. На припухшие от поцелуев губы, на россыпь мелких знаков близости на молочной коже. На острые камушки сосков, на огненную полоску, стекающую к паху. И понимаю, что проиграл, под ногами осыпалась та самая нетвердая кромка, по которой я ходил в последнее время. Поражение горькое, отдает привкусом чужого мужчины. Поражение сладкое и льется под губами расплавленным золотом, шепотом проклиная и умоляя. Под закрытыми веками всполохами кипит смесь ненависти, крепко разбавленная любовью. Вбиваюсь в стонущего Ярика, стараясь стереть с него чужой запах, пометить поверх чужих меток своими, уничтожить следы постороннего присутствия не только снаружи, но и изнутри.
Перепутав руки, ноги, мы лежим на узком диване, стараясь не скатиться с него, потому что пока мы так сочленены в единую систему жизнеобеспечения, то все правильно, понятно, решаемо. Каждый из нас боится того первого движения, которое разорвет эту стянувшую нас сеть мирной дремы, сделает уязвимыми, разомкнет клеммы и обесточит. Ярослав сильнее вжимается в мое тело, я скатываюсь из реальности в обрывки кошмарного сна. Сон, накормленный отборным страхом, заставляет дергаться и просыпаться с гулко колотящимся сердцем, сжимать еще сильнее Ярослава. Обнимаю вздрагивающее тело и шепчу слова, которые никогда не имели ко мне никакого отношения:
– Солнце мое, беда моя. Что же ты так полыхаешь?.. Обгорим же…
– Слишком много всего внутри… Перебродило, – отвечает Ярик, так же проваливаясь в сон и вырываясь из него.
***
Ярик выстраивает непроходимые баррикады, отгораживается от меня злым цинизмом днем. Возвращается пропахший чужой любовью на излете ночи и бьется в мои руках в пропитанные светом утренние часы. Невыносимо. Невозможно. Шаг за шагом он разбивает хрупкий мост, перекинутый между нами. А я как загипнотизированный иду по этому покалеченному его болью мосту, понимая, что каждый шаг может быть последним перед полетом в пропасть.
– Я тебя ненавижу! – шепчет он мне, покрывая жадными поцелуями искусанные губы.
– Я тебя тоже начинаю ненавидеть, – шепчу я, дергаясь под болезненной лаской.
– Ты люби меня! Сильно. Так же, как я любил тебя.
Боль острым комком кромсает мое горло, хочется пальцами впиться в собственный кадык и вырвать его. Хочется сомкнуть пальцы на его белоснежном горле и сжать его, перекрывая поток этих слов. Внутри густой темной патокой разбухает злость.
«Я хочу, чтобы ты любил меня», – последней мольбой звучит во мне набатный колокол.
«Никогда!» – яростно вгрызается в мое нутро, выворачивая меня наизнанку.
В глазах огонь. Вся голова в огне. Я что-то пытаюсь сказать, но горло стиснуто бешенством.
«Послушай! – хочется мне докричаться до него. – Выслушай меня!»
Но нет слов, способных рассказать про то, что происходит внутри. Нет слов. Я сжимаю его тело, трясу его в бессилии. У Ярика же много других слов, колких, режущих, выжигающих. Он захлебывается их потоком, который выплескивается из его рта.
Замолчи!
Молчи!

Молчишь.
– Купина ты моя неопалимая…
бета
пойду предложу здешней администрации добавить в подарки сердце на ладони. а пока так - тебе
Прекрасная, глубокая работа... И слог хорош, и герои живые, и конец предсказуем...
Я бы что-нибудь сказала, но могу только плакать и материться, увы.
Преклоняю колена.
Боже, как же это... - "Он был лучшим, Ярик. Лучшие не бывают хорошими, у них на это не остается сил."
Читаю дальше...
Это настолько ахуенно, что других синонимов я подобрать не могу.
Больно, рвано, страшно, сладко, тяжело, но по-настоящему.
Не поймешь - повезло ли им или это болезнь, без которой бы прожили спокойно.
Я тут реву и писать толком не могу, просто огромное спасибо тебе за этот текст - за богатый язык, который и описывать не возьмусь, просто он режет по живому.
И еще - вот это ТЫ, так можешь писать только ты, спасибо.
Бляяя...
Я знала,что будет плохо,знала,что будет больно...не знала,что может так жечь в груди и спустя время понять,что ногти все еще впиваются в ладони.И все еще не могу выключить песню...Пусть это звучит неправильно,но я хочу сказать тебе спасибо за эту боль.За то,что мы все ее чувствуем,за то,что умеешь о ней рассказать.Спасибо тебе за тебя.За то,что ты есть и за каждую написанную тобой букву.Никогда не перестану удивляться и поражаться твоему внутреннему космосу) Никогда не перестану радоваться нашему знакомству и дружбе)
Соль,тебе низкий поклон!Очень вас люблю)
автор
>**МАЙОР СОПЛЯУС**
>Прекрасная, глубокая работа... И слог хорош, и герои живые, и конец предсказуем...

спасибо)
автор
>**Tref**
>Я бы что-нибудь сказала, но могу только плакать и материться, увы.
>Преклоняю колена.

Треф...спасибо вам, за обмен эмоциями особенно)
автор
>**пылинка**
>Боже, как же это... - "Он был лучшим, Ярик. Лучшие не бывают хорошими, у них на это не остается сил."
>Читаю дальше...


>**пылинка**
>Боже, как же это... - "Он был лучшим, Ярик. Лучшие не бывают хорошими, у них на это не остается сил."
>Читаю дальше...
надеюсь все таки это "бляяя" было положительным)
автор
>**oldmonkey**
>Это настолько ахуенно, что других синонимов я подобрать не могу.
>Больно, рвано, страшно, сладко, тяжело, но по-настоящему.
>Не поймешь - повезло ли им или это болезнь, без которой бы прожили спокойно.
>Я тут реву и писать толком не могу, просто огромное спасибо тебе за этот текст - за богатый язык, который и описывать не возьмусь, просто он режет по живому.
>И еще - вот это ТЫ, так можешь писать только ты, спасибо.

спасибо Манки, это те самые не растраченные эмоции) которых тебе не хватило в предыдущем тексте)
автор
>**motik71**
>Я знала,что будет плохо,знала,что будет больно...не знала,что может так жечь в груди и спустя время понять,что ногти все еще впиваются в ладони.И все еще не могу выключить песню...Пусть это звучит неправильно,но я хочу сказать тебе спасибо за эту боль.За то,что мы все ее чувствуем,за то,что умеешь о ней рассказать.Спасибо тебе за тебя.За то,что ты есть и за каждую написанную тобой букву.Никогда не перестану удивляться и поражаться твоему внутреннему космосу) Никогда не перестану радоваться нашему знакомству и дружбе)
>Соль,тебе низкий поклон!Очень вас люблю)

Мотик, тебе спасибо твой вклад в этот текст есть, а Соль как тот скульптор) лишнее отбить и отмести)
Да, Урфин... какое-то время назад я добровольно вручила вам свое сердце. За ним, спустя какое-то время, последовал разум - одной из своих историй вы буквально свели меня с ума. А теперь вот... вырвали душу. Хотя нет... вынули.
Уверена, вы знаете как с этими термя составляющими обращаться.
Бл*
И сказать больше нечего. Вы меня буквально размазали, в голове пусто. Сижу, пялюсь в монитор, пытаюсь вспомнить, как надо дышать.
С трудом собрал разогнанные эмоциями мысли. Это произведение по силе воздействия подобно взрыву, и пропорции компонентов выверенные: всего хватает, без перебора. ВЕЛИКОЛЕПНО! Читатели и почитатели аплодируют Автору, оглушая криками: "Браво!", а не достигших такого уровня мастерства, гложет зависть, и впечатляют разверзшиеся перспективы. Спасибо!
Вторая Ваша за короткий срок отличная работа. Желаю еще и еще вдохновения, и успехов!
>**Урфин Джюс**
>надеюсь все таки это "бляяя" было положительным)
>

Эм... Ага. Это все, что крутилось на языке. Да я даже сейчас не могу сказать ничего кроме...
Ну, разве что... Спасибо.
Поставила только нравится.
Нет у меня слов. до меня все выразили.
атдайте мне мою душу назат, афтар... Зачем Вам ненужные вещи? Мне без неё тоскливо(((
Спасибо! оооочеееень понравилось)
Ну вот теперь, когда я уже "переспала" основной заряд, могу сказать что-нибудь внятное.
Действительно, обрывки... обрывки судеб, которые складываются в это яркое лоскутное одеяло одного большого проклятия - уж больно на то похоже.
У Ратмира ведь изначально было все, что было нужно для того, чтобы сделать всё правильно, разорвать этот порочный круг.
Вот эта ключевая фраза его отца "я любил его меньше, чем нужно было" - вот в ней ведь всё, правда?
И Ратмир это то ли забыл, то ли намеренно оставил за скобками. И вышло то, что вышло... он свой собственный порочный круг разрывал иначе.
Глупо, безнадежно, безысходно и больно все это. И именно так оно всё и бывает. На чужих ошибках не учится никто и никогда - исключительно свои, с отличительным знаком "качества"...
Спасибо вам за эту встряску.
автор
>**Cothy**
>Да, Урфин... какое-то время назад я добровольно вручила вам свое сердце. За ним, спустя какое-то время, последовал разум - одной из своих историй вы буквально свели меня с ума. А теперь вот... вырвали душу. Хотя нет... вынули.
>Уверена, вы знаете как с этими термя составляющими обращаться.

Cothy, я давно не видел ваших строчек, а это знаете как заметно) так что я счастлив тому, что нашлись те слова и эмоции, которые вернули мне вас)
автор
>**Сихайя**
>Бл*
>И сказать больше нечего. Вы меня буквально размазали, в голове пусто. Сижу, пялюсь в монитор, пытаюсь вспомнить, как надо дышать.

значит все получилось) спасибо вам)
автор
>**друг в тоске**
>С трудом собрал разогнанные эмоциями мысли. Это произведение по силе воздействия подобно взрыву, и пропорции компонентов выверенные: всего хватает, без перебора. ВЕЛИКОЛЕПНО! Читатели и почитатели аплодируют Автору, оглушая криками: "Браво!", а не достигших такого уровня мастерства, гложет зависть, и впечатляют разверзшиеся перспективы. Спасибо!
>Вторая Ваша за короткий срок отличная работа. Желаю еще и еще вдохновения, и успехов!

спасибо вам)
когда я смотрел на ваш последний драблл я все время думал, почему вы жадничаете?
автор
>**пылинка**
>Эм... Ага. Это все, что крутилось на языке. Да я даже сейчас не могу сказать ничего кроме...
>Ну, разве что... Спасибо.

пылинка, вам спасибо) я помню ваши отзывы, пересыпанные юмором, надеюсь дар речи вернется и вы мне еще поулыбаетесь)
автор
>**Финка**
>Поставила только нравится.
>Нет у меня слов. до меня все выразили.
>

Финка, спасибо) вы все же нашли пару нужных слов)
автор
>**никиШики**
>атдайте мне мою душу назат, афтар... Зачем Вам ненужные вещи? Мне без неё тоскливо(((
>Спасибо! оооочеееень понравилось)

никиШики, души не бывают ненужными)))спасибо вам)
автор
>**Tref**
>Ну вот теперь, когда я уже "переспала" основной заряд, могу сказать что-нибудь внятное.
>Действительно, обрывки... обрывки судеб, которые складываются в это яркое лоскутное одеяло одного большого проклятия - уж больно на то похоже.
>У Ратмира ведь изначально было все, что было нужно для того, чтобы сделать всё правильно, разорвать этот порочный круг.
>Вот эта ключевая фраза его отца "я любил его меньше, чем нужно было" - вот в ней ведь всё, правда?
>И Ратмир это то ли забыл, то ли намеренно оставил за скобками. И вышло то, что вышло... он свой собственный порочный круг разрывал иначе.
>Глупо, безнадежно, безысходно и больно все это. И именно так оно всё и бывает. На чужих ошибках не учится никто и никогда - исключительно свои, с отличительным знаком "качества"...
>Спасибо вам за эту встряску.
Tref, "с вами страшно иметь дело" © иногда после ваших отзывов чувствуешь себя голым.
спасибо за такое невозможно личное понимание
>**Урфин Джюс**
>когда я смотрел на ваш последний драблл я все время думал, почему вы жадничаете?

Т.е. ограничиваюсь малым объемом или не ныряю в глубину, барахтаясь на поверхности? Стоит ли тут об этом, а за интерес - спасибо.
Автор с жестокой методичностью маньяка-садиста вынул из меня всю душу. Орудуя словами, как скальпелем, безжалостно и нежно препарировал ее, разрезал на составляющие и повесил бирочку на каждый кусок. Страх, ярость, похоть, любовь, ошибка...
И последнее отчаянное прощай горького раскаяния.
Applause.
Занавес.
автор
>**друг в тоске**
>
>Т.е. ограничиваюсь малым объемом или не ныряю в глубину, барахтаясь на поверхности? Стоит ли тут об этом, а за интерес - спасибо.

после прочтения остается ощущение, что вы даете лишь маленький кусочек текста)оставляя большее "за кадром")
автор
>**Масена**
>Автор с жестокой методичностью маньяка-садиста вынул из меня всю душу. Орудуя словами, как скальпелем, безжалостно и нежно препарировал ее, разрезал на составляющие и повесил бирочку на каждый кусок. Страх, ярость, похоть, любовь, ошибка...
>И последнее отчаянное прощай горького раскаяния.
>Applause.
>Занавес.

Масена, спасибо за отзыв, надеюсь я все же не вынимаю душу, а даю ей кусок и не малый своей)
Очень понравилось, особенно стиль - такой красочный, просто офигеть...спасибо!
>**Tref**
>У Ратмира ведь изначально было все, что было нужно для того, чтобы сделать всё правильно, разорвать этот порочный круг.
>Вот эта ключевая фраза его отца "я любил его меньше, чем нужно было" - вот в ней ведь всё, правда?
Треф, есть еще одна фраза:
"**Я старший, мне не к лицу,** как близнецам, прыгать, переливаясь неприкрытой радостью, у большой ласково урчащей машины, **а хочется.**"
Он ведь наследник. Он ведь не можнт опозорить имя отца. Он слишком его уважает. Он, как отец для него, пример для подражания, и глава семьи в отсутствии отца. Он права не имеет.
Я так понимаю источник всех противоречий. Есть личные желания, которые не берутся в расчет, когда на тебе лежит груз ответственности первенца. Это долг и ответственность, которые нужно отдавать и нести как крест. Семья для него - тот столп, на котором держится его мир. Легко ли отречься и стать изгоем добровольно?
А Ярослав... он солнечный, он бунтарь, и у него не осталось долгов. Он один и он чужой, поэтому он имеет роскошь идти на поводу у своих желаний.
Нет тут виноватых. Нет и правых. Это система. Думается, вековых традиций.
Ратмир... это трагедия, очень больно было читать абзац до погружения в начало конца. Он познал всю силу "хочется". Как только жить теперь с этим будет...
автор
>**Продаю_Гараж**
>Очень понравилось, особенно стиль - такой красочный, просто офигеть...спасибо!

вам спасибо)
автор
>**Cothy**
>
>Треф, есть еще одна фраза:
>"Я старший, мне не к лицу, как близнецам, прыгать, переливаясь неприкрытой радостью, у большой ласково урчащей машины, а хочется."
>Он ведь наследник. Он ведь не можнт опозорить имя отца. Он слишком его уважает. Он, как отец для него, пример для подражания, и глава семьи в отсутствии отца. Он права не имеет.
>Я так понимаю источник всех противоречий. Есть личные желания, которые не берутся в расчет, когда на тебе лежит груз ответственности первенца. Это долг и ответственность, которые нужно отдавать и нести как крест. Семья для него - тот столп, на котором держится его мир. Легко ли отречься и стать изгоем добровольно?
>А Ярослав... он солнечный, он бунтарь, и у него не осталось долгов. Он один и он чужой, поэтому он имеет роскошь идти на поводу у своих желаний.
>Нет тут виноватых. Нет и правых. Это система. Думается, вековых традиций.
>Ратмир... это трагедия, очень больно было читать абзац до погружения в начало конца. Он познал всю силу "хочется". Как только жить теперь с этим будет...

Cothy, мы часто идем привычной дорогой жизни, с недоумением отвергая ответвления, только потому что все так идут-живут, пусть даже по этой дороге идти с каждым шагом сложнее, пусть даже она ведет совсем не туда.
>**Урфин Джюс**
>Cothy, мы часто идем привычной дорогой жизни, с недоумением отвергая ответвления, только потому что все так идут-живут, пусть даже по этой дороге идти с каждым шагом сложнее, пусть даже она ведет совсем не туда.

Ниникому не дано знать заранее и наверняка, что выбранный Путь неверен, пока ты сам не начинаешь замечать уродливость сопутствующего тропе пейзажа. Тогда и только тогда человек начинает заглядываться на ответвления и хорошо, если инерция не настолько сильна и тебе хватит сил свернуть с основной дорожки, выбрав не самую ровную, но гораздо живописнее , по которой каждый шаг - неизвестность.
Кому-то опять же со стороны может показаться твой путь скучным и неинтересным, неправильным и лишенным смысла. Но сторона - это не ты сам. Сторона пусть со своим буреломом разберется прежде, чем давать советы и комментировать чужое, правда?
Мне из представленных вами путей не нравится ни один. Чуть больше прошлое, чуть меньше трусливое настоящее, в котором схлестнулись две блин крайности. Один по отвесной, крошащейся кромке горной тропы шагает, а другой и вовсе решил преодолеть силы тяжести, карабкается по гладкой крутой скале без подстраховки, и как оно дух захватывает, когда одна рука срывается и ты чувствуешь момент истины, и эйфория накатывает лавиной, стоит лишь ощутить мгновения невесомости. А если бы один шел по чуть более уверенному грунту, и другой не забирал так круто... Эх, патетика.
Я на близнецов заглядываюсь. Думается, эти двое шагают по жизни более легкой походкой :)
Читать вас, Урфин, все равно что держать в руках книгу судеб. И очень хочется верить, что это не истории из жизни. Возможные, но все же писанные бутафорской кровью, не настоящей.
автор
>**Cothy**
>
>Ниникому не дано знать заранее и наверняка, что выбранный Путь неверен, пока ты сам не начинаешь замечать уродливость сопутствующего тропе пейзажа. Тогда и только тогда человек начинает заглядываться на ответвления и хорошо, если инерция не настолько сильна и тебе хватит сил свернуть с основной дорожки, выбрав не самую ровную, но гораздо живописнее , по которой каждый шаг - неизвестность.
>Кому-то опять же со стороны может показаться твой путь скучным и неинтересным, неправильным и лишенным смысла. Но сторона - это не ты сам. Сторона пусть со своим буреломом разберется прежде, чем давать советы и комментировать чужое, правда?
>Мне из представленных вами путей не нравится ни один. Чуть больше прошлое, чуть меньше трусливое настоящее, в котором схлестнулись две блин крайности. Один по отвесной, крошащейся кромке горной тропы шагает, а другой и вовсе решил преодолеть силы тяжести, карабкается по гладкой крутой скале без подстраховки, и как оно дух захватывает, когда одна рука срывается и ты чувствуешь момент истины, и эйфория накатывает лавиной, стоит лишь ощутить мгновения невесомости. А если бы один шел по чуть более уверенному грунту, и другой не забирал так круто... Эх, патетика.
>Я на близнецов заглядываюсь. Думается, эти двое шагают по жизни более легкой походкой :)
>Читать вас, Урфин, все равно что держать в руках книгу судеб. И очень хочется верить, что это не истории из жизни. Возможные, но все же писанные бутафорской кровью, не настоящей.

Cothy, а как узнать что пейзаж уродлив? м? ты идешь и идешь, принимая пейзаж как должное)может в душе у тебя Дали живет с его невозможной искаженной реальностью? и вот это уродство и не уродство в общем то?
строители ли мы собственных судеб? или это иллюзия свободы выбора?
>**Урфин Джюс**
>после прочтения остается ощущение, что вы даете лишь маленький кусочек текста)оставляя большее "за кадром")

Не знаю даже, что ответить. Уважаю наблюдательность и понимаю теперь, каковы отчасти истоки Вашего авторского мастерства. Умение сочинять, переплетая в тексте вымысел с информацией и собственным опытом, дорогого стоит и является отличием писателя от графомана. Я же ни то, ни другое, а скорее репортер своих эмоций, имеющий навыки складно излагать.
''Ясенец или купина неопалимая.
К этому растению ни в коем случае нельзя прикасаться и нюхать. Особенно опасны именно цветы и коробочки с семенами. В момент прикосновения человек ничего не чувствует (в этом главный подвох), но потом, часов через 12 кожа в месте прикосновения краснеет, и появляются волдыри, а потом ожоги.
Ожоги со временем заживут, но бесследно не исчезнут, останутся малоэстетичные рубцы и шрамы, обширные темные пятна, которые держатся еще около года. Поражение кожи на большой поверхности опасно для жизни. Все это происходит в солнечную погоду, в пасмурный день ясенец безопасен."

Вот видишь, Урф, читая твои произведения я не только проникаюсь рассказом, переживаю все вместе с героями, но еще и познаю много чего нового...
Спасибо тебе огромное за твое творчество!
Оно так глубоко заседает в душе, что уже и не понимаешь реальны герои или просто плод воображения... переживаю за них я реально...

''– Солнце мое, беда моя. Что же ты так полыхаешь?.. Обгорим же…
– Слишком много всего внутри… Перебродило, – отвечает Ярик, так же проваливаясь в сон и вырываясь из него." - читая именно эти строчки я почему то несдержалась и расплакалась....



автор
>**KianaK**
>''Ясенец или купина неопалимая.
>Особенно опасны именно цветы и коробочки с семенами. В момент прикосновения человек ничего не чувствует (в этом главный подвох), но потом, часов через 12 кожа в месте прикосновения краснеет, и появляются волдыри, а потом ожоги.
> Ожоги со временем заживут, но бесследно не исчезнут, останутся малоэстетичные рубцы и шрамы, обширные темные пятна, которые держатся еще около года. Поражение кожи на большой поверхности опасно для жизни. Все это происходит в солнечную погоду, в пасмурный день ясенец безопасен."
>Урф, читая твои произведения я не только проникаюсь рассказом, переживаю все вместе с героями, но еще и познаю много чего нового... спасибо тебе огромное за твое творчество!
>Оно так глубоко заседает в душе, что уже и не понимаешь реальны герои или просто плод воображения... переживаю за них я реально...''– Солнце мое, беда моя. Что же ты так полыхаешь?.. Обгорим же…
>– Слишком много всего внутри… Перебродило, – отвечает Ярик, так же проваливаясь в сон и вырываясь из него." - читая именно эти строчки я почему то несдержалась и расплакалась....
KianaK))) каждый раз жду тебя)
а еще неопалимая купина горящий, но не сгорающий терновый куст, в котором Бог явился Моисею, пасшему овец в пустыне близ горы Синай))
вот такая богатая на метафоры штука))
спасибо тебе за то что читаешь, переживаешь и не молчишь)
автор
>**друг в тоске**
>
>Не знаю даже, что ответить. Уважаю наблюдательность и понимаю теперь, каковы отчасти истоки Вашего авторского мастерства. Умение сочинять, переплетая в тексте вымысел с информацией и собственным опытом, дорогого стоит и является отличием писателя от графомана. Я же ни то, ни другое, а скорее репортер своих эмоций, имеющий навыки складно излагать.

я надеюсь увидеть другие кусочки этого пазла)
>**Урфин Джюс**
>
>KianaK))) каждый раз жду тебя)
>а еще неопалимая купина горящий, но не сгорающий терновый куст, в котором Бог явился Моисею, пасшему овец в пустыне близ горы Синай))
>вот такая богатая на метафоры штука))
>спасибо тебе за то что читаешь, переживаешь и не молчишь)

А я каждый раз жду тебя и твоего нового творения)
Спасибо еще раз)
>**Урфин Джюс**
>Cothy, а как узнать что пейзаж уродлив? м?
У нас есть органы чувств и способность к анализу собственных ощущений.

>ты идешь и идешь, принимая пейзаж как должное)может в душе у тебя Дали живет с его невозможной искаженной реальностью? и вот это уродство и не уродство в общем то?
Если мне (гипотетически) претит Дали, я не смотрю в его фантасмагорию и выбираю, скажем, Хохлачёва, или ухожу в Климт-пространство. Или, господи прости, окружаю себя пейзажами Ван Гога. Если ты заходишься в экстазе от видов Дали, о каком уродстве может идти речь? Чужое видение не должно быть основополагающим. Да, часто иначе. А легко ли отказаться от такого привычного, стабильного и предсказуемого Шишкина? Пока абсцесс не образуется и не вскроется, Иван Иванович будет продолжать быть лучшим из возможного. А то и до конца дней останется единственно правильным, категорически и без вариантов.

>строители ли мы собственных судеб? или это иллюзия свободы выбора?
А это уже во что мы верим, как нам удобнее думать чтобы было. То и истина.
автор
>**Cothy**
>У нас есть органы чувств и способность к анализу собственных ощущений.
а еще есть стереотипы
>Если мне (гипотетически) претит Дали, я не смотрю в его фантасмагорию и выбираю, скажем, Хохлачёва, или ухожу в Климт-пространство. Или, господи прости, окружаю себя пейзажами Ван Гога. Если ты заходишься в экстазе от видов Дали, о каком уродстве может идти речь? Чужое видение не должно быть основополагающим. Да, часто иначе. А легко ли отказаться от такого привычного, стабильного и предсказуемого Шишкина? Пока абсцесс не образуется и не вскроется, Иван Иванович будет продолжать быть лучшим из возможного. А то и до конца дней останется единственно правильным, категорически и без вариантов.
Cothy, если вырос в комнате, где на стене были те самые "три медведя" как ни крути, оно подсознательно останется в категории "правильное" так вот к чему про эти картинные образы... вы говорите пейзаж
правильным пейзажем можно искренне считать "трех медведей" даже если тебя в самое сердце ранило "твердое время"
>А это уже во что мы верим, как нам удобнее думать чтобы было. То и истина.

>**Урфин Джюс**
>а еще есть стереотипы
а еще страх, который активизирует первобытные инстинкты самосохранения. выталкивает наружу насильственные методы достижения желаемого.
(внутренним голосом): в ткани текста даже "молчи" звучит как "прости".
надеваешь шоры на глаза, делаешь музыку погромче, окружаешь себя суррогатами и шагаешь себе дальше, содрогаясь порой в эпилептических припадках вины-вины-вины, перед самим собой (это же кошмар кошмарный!), перед тем "парнем"...
но же страх.
это какую силу нужно иметь, для того, чтобы на протяжении большей части жизни жить иллюзией победы разума над порицаемыми обществом желаниями и не сойти с ума?


>Cothy, если вырос в комнате, где на стене были те самые "три медведя" как ни крути, оно подсознательно останется в категории "правильное" так вот к чему про эти картинные образы... вы говорите пейзаж
>правильным пейзажем можно искренне считать "трех медведей" даже если тебя в самое сердце ранило "твердое время"
>
Можно, Урфин, вы правы настолько, насколько возможно что-то абсолютное.
Мне кажется правильным хранить в коробке с диафильмами ретроспективные плёнки, не предавать свое прошлое, каким бы ни было, в угоду цифровому настоящему и голографическому будущему (ни в коем случае не умаляю значимость последних двух). "Три медведя" оценены и признаны, непоколебимы во времени, верно? Я говорю о том моменте, когда одного только Шишкина становится мало. Когда он уже больше не делает тебя подлинно и всецело счастливым. И еще я говорила о смелости признать это и таки посмотреть по сторонам и согласиться с выбранным пусть Дали. Личным выбором. Это достойно уважения как минимум.

Мне не знаком тезис "твердое время". Покажете в какую сторону смотреть?
автор
>**Cothy**
>а еще страх, который активизирует первобытные инстинкты самосохранения. выталкивает наружу насильственные методы достижения желаемого.
>(внутренним голосом): в ткани текста даже "молчи" звучит как "прости".
>надеваешь шоры на глаза, делаешь музыку погромче, окружаешь себя суррогатами и шагаешь себе дальше, содрогаясь порой в эпилептических припадках вины-вины-вины, перед самим собой (это же кошмар кошмарный!), перед тем "парнем"...
>но же страх.
не всегда это страх,Cothy, концентрация чувств возможно только сиюминутно, она не может проходить сквозь годы, ты просто живешь, а в памяти отложенная тяжесть, но жизнь обычная шлифует наждачкой выпирающие углы, поэтому все возможно. я очень часто слышу, насмешку над желанием "быть как все" и не пойму что в этом желании плохого? зачем насильно выдавливать из себя какие-то "сверх", "анти" и "анде"?

>это какую силу нужно иметь, для того, чтобы на протяжении большей части жизни жить иллюзией победы разума над порицаемыми обществом желаниями и не сойти с ума?

не нужна для этого особая сила, не нужны никакие сверхмощи, просто желание жить и найти себя и понять что дела постельные отнюдь не определяющий фактор.

>Мне кажется правильным хранить в коробке с диафильмами ретроспективные плёнки, не предавать свое прошлое, каким бы ни было, в угоду цифровому настоящему и голографическому будущему (ни в коем случае не умаляю значимость последних двух). "Три медведя" оценены и признаны, непоколебимы во времени, верно? Я говорю о том моменте, когда одного только Шишкина становится мало. Когда он уже больше не делает тебя подлинно и всецело счастливым. И еще я говорила о смелости признать это и таки посмотреть по сторонам и согласиться с выбранным пусть Дали. Личным выбором. Это достойно уважения как минимум.Мне не знаком тезис "твердое время". Покажете в какую сторону смотреть?
>
смотрите в сторону Дали))) и его сюра)
личный выбор, вот тут Cothy, остановитесь, личный выбор может и не совпадать с тем, что кажется нам правильным. качнуться в сторону большинства тоже личный выбор, требующий равнозначного уважения. и это не слабость.
>**друг в тоске**
>С трудом собрал разогнанные эмоциями мысли. Это произведение по силе воздействия подобно взрыву, и пропорции компонентов выверенные: всего хватает, без перебора. ВЕЛИКОЛЕПНО! Читатели и почитатели аплодируют Автору, оглушая криками: "Браво!", а не достигших такого уровня мастерства, гложет зависть, и впечатляют разверзшиеся перспективы. Спасибо!
>Вторая Ваша за короткий срок отличная работа. Желаю еще и еще вдохновения, и успехов!

Именно этим фик и разочаровал. Все это у вас уже было. Недосказанность, сексострасти, душевные терзания (для меня так на ровном месте). Получилась история ЧДА – чистая для анализа. Не для души. Как доза наркотика. Принял – словил кайф от этих «ужастев чужой судьбы» - как в одном из отзывов: «Больно, рвано, страшно, сладко, тяжело…». Особенно обидно наблюдать эту химическую реакцию в лабораторных условиях после «Закона подлости», например.
И нет, это не зависть - вижу, что перспективы наооборот НЕ разверзаются.Это конечно, мастерство, никто не спорит. Но вы стоите на месте.
автор
>**fan_moot**
>Именно этим фик и разочаровал. Все это у вас уже было. Недосказанность, сексострасти, душевные терзания (для меня так на ровном месте). Получилась история ЧДА – чистая для анализа. Не для души. Как доза наркотика. Принял – словил кайф от этих «ужастев чужой судьбы» - как в одном из отзывов: «Больно, рвано, страшно, сладко, тяжело…». Особенно обидно наблюдать эту химическую реакцию в лабораторных условиях после «Закона подлости», например.
>И нет, это не зависть - вижу, что перспективы наооборот НЕ разверзаются.Это конечно, мастерство, никто не спорит. Но вы стоите на месте.

я вам даже больше скажу))) все это уже было не только у меня)у многих других и не однократно и по-настоящему талантливо) в литературе вообще всего 36 драматических ситуаций))) и ничего нового я не придумаю) может вы можете? так что я стою на месте и внимаю)
>**Урфин Джюс**
>я вам даже больше скажу))) все это уже было не только у меня)у многих других и не однократно и по-настоящему талантливо) в литературе вообще всего 36 драматических ситуаций))) и ничего нового я не придумаю) может вы можете? так что я стою на месте и внимаю)

Угу, обиделись. Приятнее было бы вести диалог в русле:
- Ку-ку
- Кукареку?
Ну, наверное, когда мне совсем наскучит инсценировка этой басни, я постараюсь выдумать 37, и у вас появится возможность вернуть мне должок, но на этой площадке толковище ведется вообще-то не за мои перспективы в частности или литературы в целом.
автор
>**fan_moot**
>
>Угу, обиделись. Приятнее было бы вести диалог в русле:
>- Ку-ку
>- Кукареку?
>Ну, наверное, когда мне совсем наскучит инсценировка этой басни, я постараюсь выдумать 37, и у вас появится возможность вернуть мне должок, но на этой площадке толковище ведется вообще-то не за мои перспективы в частности или литературы в целом.

приятнее было бы услышать толковую критику вместо заурядного "фэ"
так что трепетно жду 37 сюжета)))
>**Урфин Джюс**
>
>приятнее было бы услышать толковую критику вместо заурядного "фэ"
>так что трепетно жду 37 сюжета)))

Не надо передергивать. Вас не просили изобрести велосипед, и упрекнули не в отсутствии способностей, а в том что из 36 кубиков, при ваших возможностях, вы всегда строите одно и тоже, ... пленник Снежной Королевы. Что еще нужно было "растолковать" в моей критике? В данном случае, получается что "заурядность" можно отнести не только к моему "фэ".
автор
>**fan_moot**
>
>Не надо передергивать. Вас не просили изобрести велосипед, и упрекнули не в отсутствии способностей, а в том что из 36 кубиков, при ваших возможностях, вы всегда строите одно и тоже, ... пленник Снежной Королевы. Что еще нужно было "растолковать" в моей критике? В данном случае, получается что "заурядность" можно отнести не только к моему "фэ".

все свернули тему, а то сейчас начнем одно и то же из угла в угол перетаскивать.скучно оно и мне и вам.
>**Урфин Джюс**
>
>не всегда это страх,Cothy, концентрация чувств возможно только сиюминутно, она не может проходить сквозь годы, ты просто живешь, а в памяти отложенная тяжесть, но жизнь обычная шлифует наждачкой выпирающие углы, поэтому все возможно.
Если говорить в общем, не в части описанной истории. 20 лет, Урфин.

>За что? За то самое… За то, что оставил его одного. За то, что не нашел в своей жизни места для случившегося той ночью. Теперь один из нас корчится в телесных муках на кровати, пристегнутый к ней. Другой корчится в муках душевных, пристегнутый к нему.

Хорошо нождачка потрудилась. Она эти углы лишь заточила.
Трагедия длинною в жизнь.


>я очень часто слышу, насмешку над желанием "быть как все" и не пойму что в этом желании плохого? зачем насильно выдавливать из себя какие-то "сверх", "анти" и "анде"?
>
"стаду" задана программа не быть "стадом"? :) и дабы быть в тренде, многий чувствует своим долгом хотя бы попробовать. Ну, как же выбиться из общего потока-то?
А те, "как все" живут себе и не высовываются. Гармонично, достаточно счастливо, и не чувствуют себя обделенными. На зависть тем, кто "сверх". Им-то нужно постоянно доказывать свой префикс - ни минуты желанного покоя. Вот и насмехаются из вредности. Меня насилуют, я насилую. Может поэтому?

> не нужна для этого особая сила, не нужны никакие сверхмощи, просто желание жить и найти себя и понять что дела постельные отнюдь не определяющий фактор.
>
а он, Ратмир, нашел себя? в какие моменты жизни он был действительно счастлив? лыжи? но отец сказал нет. слово его - закон. зов гонад, песнь сирен о любви - снова нет. ну, да, человек же разумный, не животное. супружество? вот тут я готова поверить в его эйорию. наконец-то наваждение исчезло. опс. не долго пах искустсвенный ароматизатор. а может и вовсе не пах, но ты знал, как его аромат называется и убедил себя, что именно тем самым, желанным, он насыщает твои обонятельные рецепторы. работа? спасала? это жизнь? построить дом для него, но не с ним в нем? повесить на стену репродукцию, при том, что ты вполне можешь себе позволить оригинал? он ведь сделал свой выбор, только не последовал ему. одна ли постель стала определяющим фактором его выбора? очень хочется вставить "а если бы..."
Урфин, у меня есть Грог. Говорят в малых дозах помогает при несварении :) пакую бандерольку :)))

>смотрите в сторону Дали))) и его сюра)
вы про "постоянство памяти"? (тупизм - как направление в искусстве диалога :)))) ха!
ужааасно на самом деле чувствовать себя слепой.

>личный выбор, вот тут Cothy, остановитесь, личный выбор может и не совпадать с тем, что кажется нам правильным.
А если я не могу существовать в общепринято правильном? Мне плохо и я страдаю? Я пробую, но раз от раза у меня ничего не выходит? Видит небо, я хотела бы и сделала для этого все, что могла. Но и жить я тоже хочу. Не существовать. Поэтому я следую личному выбору. Я не говорю, что личный выбор - это просто. Напротив.

>качнуться в сторону большинства тоже личный выбор, требующий равнозначного уважения. и это не слабость.
Без сомнения. Не слабость. Когда нет конфликта. Но когда это у вас было как по маслу? :)
И спасибо за это стотыщпятьдесятсемьраз :)
автор
>**Cothy**
>
>Если говорить в общем, не в части описанной истории. 20 лет, Урфин. Хорошо нождачка потрудилась. Она эти углы лишь заточила.
>Трагедия длинною в жизнь.
Cothy, я думаю тут "парад планет" случился прошлое слишком мощно пропитанное виной, расставание на пике, плюс возраст сомнений разом
это скорее не трагедия длинною в жизнь, это скорее пик жизненного цикла.
>"стаду" задана программа не быть "стадом"? :) и дабы быть в тренде, многий чувствует своим долгом хотя бы попробовать. Ну, как же выбиться из общего потока-то?
не люблю это слово стадо...
>А те, "как все" живут себе и не высовываются. Гармонично, достаточно счастливо, и не чувствуют себя обделенными. На зависть тем, кто "сверх". Им-то нужно постоянно доказывать свой префикс - ни минуты желанного покоя. Вот и насмехаются из вредности. Меня насилуют, я насилую. Может поэтому?а он, Ратмир, нашел себя? в какие моменты жизни он был действительно счастлив? лыжи? но отец сказал нет. слово его - закон. зов гонад, песнь сирен о любви - снова нет. ну, да, человек же разумный, не животное. супружество? вот тут я готова поверить в его эйорию. наконец-то наваждение исчезло. опс. не долго пах искустсвенный ароматизатор. а может и вовсе не пах, но ты знал, как его аромат называется и убедил себя, что именно тем самым, желанным, он насыщает твои обонятельные рецепторы. работа? спасала? это жизнь? построить дом для него, но не с ним в нем? повесить на стену репродукцию, при том, что ты вполне можешь себе позволить оригинал? он ведь сделал свой выбор, только не последовал ему. одна ли постель стала определяющим фактором его выбора? очень хочется вставить "а если бы..."
почему же он не был счастлив? был конечно, жизнь не течет в одной плоскости, возможно даже любил, возможно даже сильно)
Cothy, а не бывает у вас, что даже когда все идет как надо...есть чувство какой-то глухой тоски?
>А если я не могу существовать в общепринято правильном? Мне плохо и я страдаю? Я пробую, но раз от раза у меня ничего не выходит? Видит небо, я хотела бы и сделала для этого все, что могла. Но и жить я тоже хочу. Не существовать. Поэтому я следую личному выбору. Я не говорю, что личный выбор - это просто. Напротив.

>Без сомнения. Не слабость. Когда нет конфликта. Но когда это у вас было как по маслу? :)
>И спасибо за это стотыщпятьдесятсемьраз :)
>
просто... это такая вещь опасная простота, она не редко несет в себе такую ох..ю глубину
>**Урфин Джюс**
>Cothy, я думаю тут "парад планет" случился прошлое слишком мощно пропитанное виной, расставание на пике, плюс возраст сомнений разом
>это скорее не трагедия длинною в жизнь, это скорее пик жизненного цикла.
>
не убивай ЗПТ любовь
не убивай любовь

>не люблю это слово стадо...
хмм... оружие массового поражения и иммунитет к заболеванию? :)

>почему же он не был счастлив? был конечно, жизнь не течет в одной плоскости, возможно даже любил, возможно даже сильно)
>
истории, оставшиеся за кадром. у меня туго с воображением :) я вам поверю.

>Cothy, а не бывает у вас, что даже когда все идет как надо...есть чувство какой-то глухой тоски?
>
Урфи, вы же человек феноменально чувствующий :)

>просто... это такая вещь опасная простота, она не редко несет в себе такую ох..ю глубину
>
Почему мы, только когда теряем, понимаем ЧТО мы потеряли?
Почему мы иногда повторяем одни и те же ошибки?
Почему мы в явление "кукушка" вкладываем негативный смысл?
Почему же люди не летают, когда им дано?
Почему мы молчим, когда нужно говорить? И почему молчание так многословно?

Я мысленно согласилась с каждым словом Треф, вы не подумайте, я не спорю ни в коем случае. Больше скажу, после каждого отзыва и слов добавить что-то порой не находится :))) настолько все верно. Треф, ты слышишь?
Тут... тут личное плещется. Мне Ярослав близок и в какой-то период жизни эхом отзывается. А вот Ратмир...
Это как взять в руки заточенный карандаш, линейку, стёрку, миллиметровку для точности и построить точки на графике, чтобы визуализировать систему уравнений, определяющих функцию "не быть". Цельно и доступно, чтобы уже подвести жирной чертой этот раздел, пережитый, и шагнуть уже дальше, к новому, еще не освоенному.
И тут начинаются аттракционы с дрожанием рук и кардиограммой срыва адаптации вместо стройных твердых уверенных порабол, ломающимся грифелем или проткнутым листом.
автор
>**Cothy**

>Почему мы, только когда теряем, понимаем ЧТО мы потеряли?
>Почему мы иногда повторяем одни и те же ошибки?
>Почему мы в явление "кукушка" вкладываем негативный смысл?
>Почему же люди не летают, когда им дано?
>Почему мы молчим, когда нужно говорить? И почему молчание так многословно?
это же не ко мне вопросы, да? потому что отвечать на них не получится, за каждым характер и история)

>Тут... тут личное плещется. Мне Ярослав близок и в какой-то период жизни эхом отзывается. А вот Ратмир...
>Это как взять в руки заточенный карандаш, линейку, стёрку, миллиметровку для точности и построить точки на графике, чтобы визуализировать систему уравнений, определяющих функцию "не быть". Цельно и доступно, чтобы уже подвести жирной чертой этот раздел, пережитый, и шагнуть уже дальше, к новому, еще не освоенному.
а Ратмир... я бы так поступил, сотня других так же поступила, чувства не могут одномоментно одержать вверх над разумом, привычкой и страхом.им нужно побродить) что бы в голову уже с градусом стукнуло)
>И тут начинаются аттракционы с дрожанием рук и кардиограммой срыва адаптации вместо стройных твердых уверенных порабол, ломающимся грифелем или проткнутым листом.
я не знаю гладких историй отношений, вот так что бы глаза в глаза с первой минуты и на многие годы) может если бы знал, написать получилось бы что-то мятное) а то мне уже сказали ваш "васаби" надоел)

Официально обвиняю авторицу в убийстве меня. Своим талантом, испепеляющим чувства и разум, своими эмоциями глубиной с Марианскую впадину. И, видимо, за открытие во мне мазохизма, о котором не подозревала)
Приди, мой склероз, я хочу прочувствовать это снова!
автор
>**Sco**
>Официально обвиняю авторицу в убийстве меня. Своим талантом, испепеляющим чувства и разум, своими эмоциями глубиной с Марианскую впадину. И, видимо, за открытие во мне мазохизма, о котором не подозревала)
>Приди, мой склероз, я хочу прочувствовать это снова!
>

кхм, пощупал себя со всех сторон вроде все на месте)))за ночь не произошло ничего, что можно было бы отнести к "gender switch")))
спасибо, Sco))) за эмоции и зазвучавший мазохизм)
не знаете почему мне хочется говорить не Sco, а Cso?))
Урфин! Cothy!
Не выдержал, решился вставить свои "пять копеек", заранее прося прощения. Задели, ковырнули любимую болячку, слова: "...вот так что бы глаза в глаза с первой минуты и на многие годы..."

>**Урфин Джюс**
>я не знаю гладких историй отношений, вот так что бы глаза в глаза с первой минуты и на многие годы) может если бы знал, написать получилось бы что-то мятное)

Не выйдет написать, ни мятное, ни медовое - перчинка помешает, если ничего не приукрашивать. Она есть всегда. Разнообразие остроты, продиктованное самой жизнью, включающее внешние факторы и, как их следствие, внутренние переживания, и создает смеси, называемые взаимоотношениями. Любые ровные с виду, для посторонних глаз, они не являются таковыми на самом деле, и не это важно. Главное, чтобы они делали счастливыми двоих, и благодаря, и вопреки.
И вот об этом хочется читать, это интересно, да только писать о подобном нелегко - мое мнение.
это как-то очень по-настоящему
слишком

почитала тут отзывы, не хочу сюда переносить отрывки.
36 или 37 -это не важно...
все давно по сотни раз описано, и даже по тысячи
но не каждый умеет передавать эмоции так как здесь, далеко не каждый

автор, вы хорошо пишите, очень хорошо
не слушайте никого



>**Урфин Джюс**
>
>это же не ко мне вопросы, да?
а вдруг? :) я вот плутаю по закоулком, топографическим кретинизмом страдаю. а у вас на множество вопросов кажется что есть ответы, Урфин Джюс :)

>потому что отвечать на них не получится, за каждым характер и история)
все выше вопросы - рожденные этой историей :) мой маятник знаете ли амплитуду не шуточную развил :)
ладно, не мучаю вас боле :)))

>а Ратмир... я бы так поступил, сотня других так же поступила, чувства не могут одномоментно одержать вверх над разумом, привычкой и страхом.им нужно побродить) что бы в голову уже с градусом стукнуло)
когда у отдельно взятого индивида все не как у людей, это же не повод считать его психом или идиотом? :)))

>я не знаю гладких историй отношений, вот так что бы глаза в глаза с первой минуты и на многие годы) может если бы знал, написать получилось бы что-то мятное)
что касается первой части предложения - бэ. ну как можно жить без специй и приправ? а что до второй... хочется же :)
теоретические знания могут стать очень неплохой опорой в жизненном практикуме.

>а то мне уже сказали ваш "васаби" надоел)
много чего кто может сказать :) только вот читательские слёзы, даже приученные к ядрёной приправе, - безусловный авторский успех.
**друг в тоске**:
>да только писать о подобном нелегко - мое мнение.
>
Я вы знаете, всегда голову ломаю, как ЭТО пишется... Он, писатель, проживает в процессе уж точно поболее читателя. Отдает-отдает-отдает. А себе он хоть что-то оставляет? Откуда он черпает силу? Хочется знать и принести ему это, чтобы после ему хотелось и было чем жить.
И я счастлива буду знать, что резервуар его жизненной силы пополняется своевременно. А еще лучше, если он самопополняемый :)
>**Урфин Джюс**
>кхм, пощупал себя со всех сторон вроде все на месте)))за ночь не произошло ничего, что можно было бы отнести к "gender switch")))
>спасибо, Sco))) за эмоции и зазвучавший мазохизм)
>не знаете почему мне хочется говорить не Sco, а Cso?))

Про гендер - чудны дела Твои, Господи.
Cso - так звучит японское слово "kuso"... Короче, перевод ни вам ни мне не понравится)
По новелле - Шекспир с трагико-греками протестировали в своё время самую удачную комбинацию: Любовь+Смерть. Но такой сюжет ещё и отличная проверка глубины таланта автора (что-то меня на глубине заело), и очень важно тут не скатиться в бразильский сериал и шансон. Но господин Урс в очередной раз показал нам мать Кузьмы и остаётся тока признать его великолепие.

Люди, так это что, РАТМИР Ярослава УБИЛ??? Взял и убил?! Нееет! Не надо, Ратмир, легче не станет! Реву-у-у...
Хотя нет: не убил, а добил. Как же так!!! Это же Ярик неуравновешенный, импульсивный, с поломанной психикой, почему ты не сберёг его, Ратмир, почему пошёл на поводу у своей темноты! Есть причины, нет оправдания. Но как же теперь сам Ратмир, что с ним будет, он же тоже "сгорел"?!Excha Ооох...
Автор, ставьте, пожалуйста, в примечаниях "на ночь не читать"!
Очень сильно. Очень.
>**Урфин Джюс**
>пылинка, вам спасибо) я помню ваши отзывы, пересыпанные юмором, надеюсь дар речи вернется и вы мне еще поулыбаетесь)

Я обязательно поулыбаюсь, но над чем-нибудь другим, над Обрывками привыкла плакать...
И ругаться. ;)))
Что-нибудь легкое, светлое, прошу... Июнь на дворе. :)))
Люблю.
автор
>**друг в тоске**
>Урфин! Cothy!
>Не выдержал, решился вставить свои "пять копеек", заранее прося прощения. Задели, ковырнули любимую болячку, слова: "...вот так что бы глаза в глаза с первой минуты и на многие годы..."
>Не выйдет написать, ни мятное, ни медовое - перчинка помешает, если ничего не приукрашивать. Она есть всегда. Разнообразие остроты, продиктованное самой жизнью, включающее внешние факторы и, как их следствие, внутренние переживания, и создает смеси, называемые взаимоотношениями. Любые ровные с виду, для посторонних глаз, они не являются таковыми на самом деле, и не это важно. Главное, чтобы они делали счастливыми двоих, и благодаря, и вопреки.
>И вот об этом хочется читать, это интересно, да только писать о подобном нелегко - мое мнение.

спасибо) надо признать вашу правоту не получатся у меня медовые реки и кисельные берега) совсем другая кухня))))