пока кто-то лечится

Каждый новый день отгрызает от него по куску — сначала это больно, потом привыкается, и Юнги приучает себя не обращать внимания на неприятные ощущения. Каждое утро начинается с пары тонких волос, выловленных в умывальнике, мутного отражения в зеркале и мысли о том, что всё хорошо, пока у него нет СПИДа или рака лёгких. Утренний свет красит стены кухни в светло-серый, Юнги пьёт кофе и проверяет входящие: ночью звонил Намджун, звонил три раза с промежутком в три-четыре минуты; Юнги думает, что же ему надо было, и хочет перезвонить, но кофе кончается, и, недовольный, он ставит кружку в умывальник. Мысли о Намджуне вытесняются другими, куда более насущными проблемами. Он надевает джинсы, несвежую футболку и долго ищет по комнате пару одинаковых носков, но быстро сдаётся, выбирая пару более-менее схожих, ноги проскальзывают в кеды с помятыми задниками, и, набрасывая на плечи куртку, Юнги оборачивается к зеркалу. Думает: кто же этот мудак, смотрящий на меня оттуда? И закрывает дверь на все замки, запирает его, этого помятого, несимпатичного незнакомца, в полумраке коридора. Ключи приятно холодят ладонь, Юнги вертит их на пальце, пока спускается по лестнице. У него на сегодня большие планы — ему надо убить очередной день, это его маленькая месть — за каждый звонок будильника, чашку кофе и минуту, проведённую в ожидании поезда в метро. Ему некуда торопиться, но медлить нельзя, потому что таких как он, злых и раздосадованных, не один и не два, а Юнги не хочет быть последним в этой очереди неудовлетворённых жизнью неудачников. Метро глотает его, подхватывает языком узких эскалаторов и проталкивает дальше, и Юнги оказывается в кишке этого города, варится вместе с толпами серых и шумных придурков, которые даже толком не осознают, в какой заднице оказались. Юнги-то всё понимает, ага. Намджун звонит ещё раз, но Юнги сбрасывает звонок, он не в настроении разговаривать, не в настроении слушать и молчать, он не в настроении жить, потому что всё в нём вопит, вопит громче обычного, что всё не так, что всё настолько неправильно, что дальше уже некуда. Весь его мир, его окружение, он сам — всё словно вывернуто наизнанку, и он скользит по ткани дней в поисках аккуратного ровного шва, чтобы убедиться в этом, но тот всё не находится и не находится, и это не просто раздражает — бесит до невозможного. Поезда-поезда, брелоки, развешанные по школьным рюкзакам, чей-то поплывший макияж или криво завязанный галстук; Юнги сканирует толпу взглядом, но не видит ничего — ничего интересного или нужного, ничего живого и светлого. К чёрту, думает Юнги и забивается в угол последнего вагона. Из-за стекла на него смотрит оживлённая платформа — она тает по мере того, как удаляется поезд, темнота выдавливает свет изо всех щелей, и Юнги почему-то кажется, что ничего уже хорошего не будет, словно для этого хорошего просто не осталось места. Намджун присылает сообщение: зайди после работы ко мне; Юнги разглядывает экран мобильного три станции (тот успевает несколько раз потухнуть), но всё-таки не отвечает. С Намджуном в последнее время чертовски сложно. Юнги не знает, в чём проблема, правда, и это точно не из-за того, что их отношения — за это слово он хочет ударить себя по лицу, но — немного изменились. Не левел ап, но что-то близкое. Нет, не в этом дело. Это из-за Юнги, из-за того, что у него внутри каша мутная, грязь и отсыревший мел, из-за того, что в последнее время у него слишком много времени и поводов для того, чтобы лишний раз подумать. Он говорит сам с собой внутри своего черепа, и слов для остальных просто не остаётся. Намджун заполняет паузы, но Юнги почему-то не может и не хочет его слушать: всё это проходит мимо, просачивается сквозь, словно он — решето в крупную сетку. Вот дерьмо, думает Юнги и выключает мобильный к чёртовой матери. Это по-детски и глупо, наверное, но раздражение, необоснованная, колючая и отчаянная злость давят на шею, не позволяя сделать вдох, и Юнги злится и артачится ещё больше; он выскакивает из дверей вагона на платформу, и людской поток подхватывает его и выталкивает наружу, словно инородное тело или что-то испорченное и противное. О да, думает Юнги, очень похоже. Юнги тошнит от метро, от этих людей, от этого города, метрополитен блюёт им, выбрасывая в бетонную серость улиц — всё честно, никто ни на кого не в обиде. Юнги заходит в магазин через чёрный вход, сбрасывает куртку в угол подсобки, цепляет бейдж на грудь и выходит к прилавку; очередное утро перетекает в рабочий день, бесконечный и унылый. Я работаю в музыкальном магазине, а чего добился ты — вот, что хочет крикнуть Юнги проходящим мимо людям, которым до него, правда, нет никакого дела. У них нет времени смотреть на него, у них нет времени думать о том, что какой-то там Мин Юнги вообще существует, а он таращится на них, как придурок, из-за стекла. Глупая грустная рыба в аквариуме. Намджун бы сказал: рыба-капля. Юнги бы дал ему по шее и поржал. Вот так — было бы круто и нормально, а сейчас всё через задницу. Какого-то хрена всё изменилось. Это не из-за того, что теперь Намджун может иногда поцеловать его или взъерошить ненароком волосы — неожиданно интимный жест, правда — или там прижаться к спине Юнги и выдыхать спокойно в плечо, изредка брать за руку и не сцеплять пальцы — это ведь не настолько серьёзные изменения, чтобы. Чтобы что? Полетело всё в тартарары. Они ведь всё такие же бро, best friends forever и все дела, только с особыми плюшками в виде возможности прикасаться друг к другу чуть по-другому. С Намджуном всё так же просто пить, драться и спорить, классно писать треки, называя его придурком и получая в ответ густое, гулкое "упрямый баран", от которого смешно и хорошо, а потом делать что-то по-настоящему крутое и говорить: не так плохо, а? Потом можно не спать всю ночь и смотреть фильмы, можно молчать и пить пиво, а можно целоваться, и это не будет неловко или тяжело — потому что это Намджун, а всё, что связано с ним, для Юнги просто и привычно, в этом нет ничего неестественного или странного. Странный здесь только Юнги. Это длится последний месяц: ебучее чувство опустошённости и бессмысленности, Юнги не видит в себе ничего — ни хорошего, ни плохого и уж тем более стоящего. Намджуну он ни о чём не говорит — нечего просто, а тот не делает вид, что не замечает — просто говорит больше и смотрит обеспокоенно. Юнги думает, что это временное, как ПМС или обострение гастрита, что нет в этом ничего смертельного, только от того, как его давит это невидимое нечто, плохо физически: он температурит всё время, мигрень долбит в голову, плавит череп, как свечу, а пицца и кофе-кола лезут из горла. Это как-то надо пережить-переждать, думает Юнги и замыкается в себе, закрывается в тесной комнате, заполненной собственными чувствами, прячет лицо за ладонями, но, кажется, всё-таки терпит. Всё проходит, говорит он себе и считает время дальше: секунды складываются в минуты, минуты в часы, часы в... Когда уже, а. Как же он заебался. По утрам в магазин редко кто заглядывает, а сегодня вот пацан какой-то, лет четырнадцать-пятнадцать: приник к витрине, едва не прижавшись носом к стеклу, смотрит зачарованно на ряды гитар, думает, наверное, какую попросить у родителей на день рождения. Юнги бы сейчас тоже попросил у родителей чего-нибудь, мозгов или там терпения — хотя бы подарком на давно прошедший выпускной. Хрена с два он что-то из этого получит. Пацан отлипает от витрины, смотрит на Юнги испуганными блестящими глазами, думает, может, что он тут вроде божества, повелевающего каждым инструментом, дающего им жизнь и выбирающего их дальнейший путь. Юнги и выбирает: вешает на двери табличку закрыто — спустя пятнадцать-то минут после открытия — и, включив телефон, набирает торопливо Намджуну. Его голос родной и вечно усталый, Юнги прижимает телефон к уху и выдыхает с облегчением, пробует даже улыбнуться, но с этим как-то не складывается. В любом случае, слышать Намджуна он по-настоящему рад. — Мин Юнги, объяснись, — смеётся Намджун в динамике, и у Юнги на шее ослабевают узлы, ровно настолько, чтобы он почувствовал себя немного живее и глотнул воздуха для следующего раунда. — Я просто не отвечал на твои звонки, а ты так занервничал? — хмыкает он в ответ и слышит приглушённое ладонью "вот мудак". — Так ты всё-таки зайдёшь ко мне? — Намджун становится чуть серьёзнее, Юнги даже представляет, как он слабо хмурится, сосредоточенно разглядывая свои руки. Юнги молчит, кусает губы: всё-таки по телефону говорить немного проще. Потом кивает сам себе и отвечает: — Да, зайду часов в семь. Проверь, есть ли дома кофе. Он представляет, как Намджун улыбается, прикрыв глаза, выбеленная чёлка падает ему на лоб, и отключается. Да, конечно, главное, что он хотел ему сказать — это про кофе.

ххх

Намджунова квартира пахнет пиццей и яблоками, Юнги устало падает на диван в гостиной и закидывает ноги на спинку, свесив голову с подлокотника. Неудобно пиздец, свернулся этой несчастной буквой зю, но лежит, потому что двинуться невообразимо лень. Намджун размешивает его кофе, облизывает ложку и стучит ею Юнги по лбу. — Ну ты, — шипит Юнги и прикрывает глаза прислушиваясь: тихо поскрипывает кресло, когда Намджун опускается в него, шуршит пакет чипсов, который наверняка завалился под его задницу, жужжит системный блок, задвинутый под рабочий стол. Это так спокойно и правильно, и Юнги кажется, что это место, этот Намджун и он сам — просто фейк, нет ничего этого, а мелкий шум скрадывает чьи-то шаги за его спиной. Юнги ждёт удара. Вот придурок. Намджун мычит себе под нос, Юнги думает, что слушал бы его так целую вечность; голос Намджуна самое реальное, что есть в его жизни в этот момент, за него хочется цепляться, идти следом, чтобы не потеряться в этом лабиринте искусственных вещей и ощущений. — Я не готов помогать тебе разбираться в себе, — говорит Намджун, и Юнги думает: наконец-то. Наконец-то он слышит, улавливает эти слова, которые не просто проходят сквозь него, а застревают намертво в голове. Не готов — и правильно, если честно, Юнги это не очень-то и нужно. Просто... знать, что Намджун на самом деле всё замечает и думает об этом — многого стоит. Юнги сам в себе отлично сварится, сам себя изнутри сожрёт, куда ему ещё помощь какая-то. Есть Намджун рядом — и на том спасибо, правда. Со своими внутренними распрями Юнги и сам разберётся, передавит всех тараканов отвращения к себе, червей сомнения, пауков тоски — вычистит себя от всей этой дряни, чтобы потом жить по-человечески, дышать по-человечески, думать по-человечески, а не гнить заживо и зарастать плесенью. Злость, раздражение и уныние рано или поздно, но вымоются, растворятся, Юнги им в этом с удовольствием поможет, потому что жить в полнейшем сраче не хочет да и не может. Только всё это затягивается невыносимо, а сбежать — а сбежать не получается, сиди и оттирай испачканные ржавчиной совести углы. То ещё удовольствие. Намджун перебирается с кресла к Юнги на диван, прислоняется плечом к его ноге, косит усталым, покрасневшим глазом: — У таких как мы хорошо просто не бывает. И каким-то шестым чувством Юнги понимает, что это он не про их особые, безымянные отношения, о которых говорить страшновато и не хочется. Это, блин, их стиль жизни и состояние души — состояние нестояния, когда всё на волоске — хотя скорее на соплях — держится. Он кивает, подкладывает ладонь под щеку и говорит: — Я всегда знал, что ты умеешь поддержать. И это, в общем-то, правда. Юнги кажется, что становится немного легче, по сравнению с тем, что было утром — так у него вообще с сердца убрали стокилограммовую гирю, только хрен его знает надолго ли это затишье. Скачки настроения из крайности в крайность становятся настолько привычными, что злиться на них и на себя он уже не может — сцепляет зубы и морщит лоб, лишь бы не сказать чего, не посмотреть не так и не сделать какую-нибудь глупость. Намджун-то поймёт — он всегда понимает — только взгляд у него всегда самую малость осуждающий, но и от него так невыносимо плохо, что хоть в окно выйди, только избавь мир от своего существования. Юнги допивает кофе — он горчит на языке и самую малость приводит в чувство — думает, что, может, хоть этот-то вечер удался, мол, пожевало тоской да выплюнуло, но нет — часам к одиннадцати у него в груди поднимает чешуйчатую чёрную голову тошнота, пробирается мимо сердца к горлу, и Юнги вновь захлёбывается своими ленивыми паникой и отчаянием. Намджун смотрит на него внимательно, но молчит, и ровно на долю секунды — за что ему всё равно безмерно стыдно — хочет, чтобы он сказал что-нибудь правильное и честное. О том, что всё будет хорошо, что скоро вся эта зараза выйдет из Юнги, даже вот прямо сейчас мучительно, но вытекает наружу, чтобы потом он ходил и сиял, словно новый чайник. Юнги с ужасом понимает, что хочет, до безумного просто желает, чтобы Намджун его пожалел. Он проверяет в карманах джинсов ключи и мобильный и торопливо собирается домой; Намджун говорит «пока», говорит «удачи» и провожает Юнги до порога. Смотрит, как он вдавливает в панель кнопку вызова и как закрываются за ним обшарпанные двери лифта. Юнги застёгивает куртку до самого подбородка, прислоняется плечом к холодной, исписанной маркером стенке, вздыхает тяжело и ровно; стыдно за то, что не в себе. Стыдно за то, что на мгновение захотел попросить о помощи. Вот тебе и сигнал «sos» — отчаянный крик, длящийся так мало, что думаешь потом: наверное, показалось. Юнги надеется, что Намджун ничего не заметил, потому что если на самом деле пожалеет— Правда, лучше сдохнуть. Это не намджунов стиль — жалость и сострадание, он бы скорее нахмурился и сказал: «Думай головой, а не задницей, идиот». И Юнги бы вздохнул спокойно и хотя бы попытался. Намджун говорит не то, а сам себе Юнги уже устал что-либо вдалбливать. В голове — ни черта хорошего или правильного, ничего здравого. Грустный эму, думает про себя Юнги и выбирается на улицу, оставляя за спиной тёмный монолит многоэтажки, упирающийся в небо, словно палец, поднятый в неуважительном жесте. Юнги бы тоже показал этому небу средний палец: на хрен оно ему такое, глубокое и серое, в которое и смотреть-то не особо хочется. Там ни россыпи звёзд, похожих на дальние маяки, ни месяца, только пелена ватных ленивых туч — и как же не свихнуться в этом месте, как остаться спокойным и счастливым, когда тебя проглотил этот город и ты растворяешься в нём вместе с колой, чипсами и дешёвым топливом. Он вздрагивает, когда в кармане вибрирует мобильный, и инстинктивно оборачивается, запрокидывая голову вверх и вглядываясь в тёмные окна восьмого этажа. Прижав телефон к уху, он слушает шорохи, а потом голос Намджуна: — Ко мне можно приходить не только, когда тебе становится легче, знаешь, — Юнги кажется, что он замечает размытый силуэт на балконе. — И, в общем-то, я был бы рад, если бы ты остался. Он замолкает, и Юнги видит вспышку рыжего пламени — и крошечную оранжевую точку, тонущую в темноте. — Я зайду завтра, — говорит Юнги, хотя что-то в нём орёт, что лучше вернуться, что там безопасней и проще, а он просто упрямый дебил, который сам не знает, чего хочет. Намджун хмыкает в трубку и отключается, а Юнги стоит на краю дороги и пялится на его балкон, пока рыжая точка не отправляется в полёт длинной в восемь этажей. У Юнги болит затёкшая шея и сердце, но это как раз таки не самое страшное.