пока кто-то лечится

Шаг вперёд, шаг назад — Юнги ищет крайнюю точку, точку отсчёта и невозврата, чтобы начать двигаться в хоть какую-нибудь сторону. Он боится смотреть в зеркало, словно тот, кто оттуда ответит ему взглядом, запредельно опасен или уродлив; Юнги на самом деле не знает, в какой момент начал чувствовать себя так отвратительно — таким отвратительным. Душевная слабость и сердечная недостаточность вызывают лишь жалость, потом — брезгливость, за себя стыдно и очень-очень горько. Юнги заваривает себе безвкусный чай и забывает причесаться, город встречает его шумом машин и людскими голосами, похожими на телевизионные помехи. Утренние улицы кажутся чёрно-серыми, только изредка мигает зелёным или красным светофор, словно напоминая о том, что окружающая реальность выцвела не до конца. Юнги сворачивает ко входу в метро, движется вместе с сонной спешащей толпой в его чрево, а потом замирает, запрокинув голову и вглядываясь в застывшую над стеклянными дверьми букву «М». Кто-то толкает его в плечо, задевает сумкой, а он стоит как дебил посреди дороги и не может понять, в чём дело. М — это метро, а ещё машины, Мордор, минет, морковь и много другого тупого и привычного. Он сворачивает в сторону, врезаясь в поток, движущийся в противоположную от входа в метро сторону. Начинать надо с малого. Например, встать поперёк горла этой дряни. Юнги почти забыл этот маршрут: не ходил пешком на работу уже года полтора. Город, в общем-то, почти не изменился, разве что выше стал — теряются в сероватых тучах крыши многоэтажек, их окна ловят и отражают тусклый холодный свет. Юнги пробирается по дворам, скачет вокруг чернильных блестящих луж, перебирает быстро ногами — опаздывать всё-таки не стоит, по шее получить не хочется совсем. Он не знает, есть ли что-то безрадостнее этой картины, но с каждым шагом дышать становится легче. Может, это оттого, что он движется сам, что его не несёт в себе поезд, похожий на паразита, пробирающегося по кровеносной системе. Юнги сам выбирает направление — и малейшее изменение курса, он не начинка внутри железного длинного тела, а что-то живое и свободное — и уже от одной это мысли становится в тысячу раз круче. Он едва успевает к началу смены: бейдж, закатанные рукава, пригладить волосы и натянуть на лицо чуть более дружелюбное выражение; Юнги проверяет пропущенные — их, впрочем, нет — когда мимо проходит уже знакомый пацан: бросает быстрый взгляд на витрину, но не останавливается — ускоряет шаг и скрывается за углом. Юнги ставит телефон на беззвучный, прислоняется бедром к прилавку — и падает в собственные мысли, в которых в последнее время, кажется, вот-вот — и утонешь. Намджун не звонит пять дней, и Юнги не уверен насчёт того, что чувствует по этому поводу. Наверное, ему немного досадно, а ещё хочется попросить прощения за то, что слишком часто и необоснованно грузится, словно у него других проблем нет. Может, лучше переждать всё это и только потом вернуться, мол, давно не виделись чувак. И обязательно сказать, что они больше не будут целоваться, что все их привилегии и плюшки отправляются к чертям, потому что это оказалось чуть больнее и сложнее, чем Юнги бы того хотелось. Намджун бы понял — Намджун бы наверняка понял и поддержал. И не то чтобы они целовались на прощание, чтобы как контрольный в голову — один поцелуй как доказательство крепкой мужской дружбы. Чтобы больше ни мозгов, ни сомнений. У Юнги тут любимые женщины — ряд блестящих новеньких гитар, нетронутых почти и не игравших толком чужих песен. Это грустно, наверное — ожидание чьей-то благосклонности, прикосновений чужих рук на грифе, пальцев, зажимающих струны, и Юнги тоже чувствует себя не самым востребованным товаром в не самом популярном магазине; купил бы уже кто, забрал домой. Домой — это не туда, где его ждёт зеркало в прихожей, впитавшее в себя унылый серый образ. Домой — это что-то вроде намджуновой квартиры, где тепло, тихо и пахнет кофе. Идиотизм. Обед проходит совсем тихо: Юнги, устроившись в углу за кассой, доедает горячую лапшу со вкусом говядины, пока улицы заливает мелкой противной изморосью. Знакомая фигура скользит за окном, и Юнги уже почти злится: как надоел уже этот пацан, денег нет — так проваливай! Только на этот раз на полшага впереди него женщина с грустным узким лицом и ещё молодой, но плохо выглядящий из-за морщин мужчина, они переговариваются о чём-то, идут неторопливо, от их ног разлетаются крохотные водяные брызги. Они проходят мимо, и пацан, так влюблено глядевший на гитары сквозь толстое стекло, даже не оборачивается. Юнги чувствует себя преданным, словно кто-то ходил вокруг него, ходил вокруг да около, кивал всё головой, а потом развернулся и ушёл. Гори в Аду, думает Юнги, эта непонятная досада жжётся и колется, противно, мерзко, господи. Он успевает доесть свою лапшу и повыть с того, что так и остался голодным, когда переводит взгляд на витрину: за стеклом пацан гордо вышагивает по мокрой улице, прижав к груди картонную коробку с цветными рисунками на боках — широкий экран, ультратонкий корпус, камера ххх мегапикселей. Каждый делает свой выбор, думает Юнги, и нет, ему совсем не досадно за то, что эти деньги оказались не в его кармане. Досадно всё-таки за другое. Юнги выключает свет и закрывает магазин, вечер затекает в городские улицы, заполняя их, принимая форму этого сосуда, как и любая другая жидкость. Намджун так и не звонит, Юнги его не винит, если честно, но рука всё-таки тянется к кнопке вызова, касается осторожно… Юнги отменяет вызов быстрее, чем из динамика раздаются гудки. В этот момент, когда экран загорается и снова гаснет, он всего на секунду чувствует себя самым грустным человеком на свете. В следующее мгновение находится кто-то ещё грустнее него. Это бесконечное падение в пустоту — когда же он доберётся до дна, с глухим стуком костей ударится о землю? Вырубится, погрузится в черноту и прохладную мягкость абсолютного спокойствия, после которого не будет ничего — и никого. Юнги хочет признаться себе в одной вещи, но пока ещё — только пока, правда — не может. На это просто не хватает духу, хотя и момент не совсем подходящий, поэтому как-нибудь потом, но он обязательно сделает это. Признаться себе и, может, всё-таки Намджуну. Юнги не знает, откуда в нём столько храбрости-дефис-идиотизма, чтобы ходить по краю, по самой кромке лезвия. Ступи не так — напополам перережет, вот тебе и биполярное расстройство, и раздвоение личности, и воображаемые друзья. Когда кажется, что от тебя отодрали кусок, хочется его чем-то заменить и делаешь это как можешь или заливаешь раны слезами в надежде, что станет лучше, а становится только хуже — печёт и щиплет. И ты отрываешь от себя ещё один кусок — нежность, например — чтобы одной болью заглушить другую, и так продолжается до бесконечности, пока от тебя не остаётся уродливый огрызок чего-то. Может, потом, когда ничего уже и не останется, обязательно станет легче — потому что нечему будет болеть. Только Юнги такое на хрен не нужно. Он не специально идёт к Намджуну домой, нет, только останавливается поражённо уже на углу соседней девятиэтажки и едва заставляет себя дышать. Натягивает капюшон на голову и бежит прочь, разбивая кедами зеркала холодных ноябрьских луж. Всё это — не с ним, а с каким-то другим грустным неудачником. Мин Юнги никогда таким не был, никогда не был таким неживым, он бежит прочь от Намджуна, от ночи с прорезающим её оранжевым светом фонарей, от самого себя, бежит к тому, кого оставил дома — надёжно замурованного в зеркало во всю стену. Это не выход, думает Юнги, а значит, стоит поискать другой, постучаться в ещё десяток дверей, только не бояться и не стесняться, двигаться по коридорам, вверх-вниз с этажа на этаж, найти ту единственную, найти выход, выбраться к чёртовой матери, потому что Юнги чувствует свой лимит, чувствует, как подступает вода, мягко касаясь подбородка, так мало времени, так много дверей, и эта ватная слабость в ногах; Юнги кажется, что он упадёт прямо сейчас, осядет в лужу да так и застынет, неспособный сдвинуться с места. Ещё один рывок, хотя бы один лишний шаг, чтобы потом сказать себе «попробуй сделать ещё один» и продолжать толкаться вперёд. Этот город уродует и калечит людей, Юнги чувствует себя безобразным монстром, больше никаких метро и работы, никакого Намджуна и пацанов, предающих собственные мечты, никакой лапши, кофе и волос в раковине, господи— Он замирает, приваливаясь плечом к подъезду, чувствуя, как вибрирует телефон в кармане. Горло горит огнём; Юнги прижимает мобильный к уху и закрывает глаза. Телефон вибрирует, рассылая слабую дрожь по коже. Юнги знает, что это Намджун, но понятия не имеет, что же ему всё-таки делать. Он принимает вызов и задерживает дыхание; голос Намджуна с той стороны динамика кажется бесконечно далёким: — Только попробуй натворить что-нибудь идиотское.