пока кто-то лечится

— Съешь банан, — говорит Намджун, протягивая его Юнги, и тот отчаянно сдерживает в себе желание придушить его голыми руками. Хочется сказать, что сейчас не время и он не в настроении, уйди ты со своим бананом, только Намджун тычет этим бананом ему щеку, и Юнги чувствует, как по лицу расползается невольная улыбка. Восемь утра, и Юнги не пьёт свой кофе, не цепляет куртку и не выходит на улицу, чтобы стать частью этого города. Сегодня он не идёт на работу, запирая себя в тесноте залитой солнечным бледным светом кухни; Намджун моет забытую в раковине посуду и рассказывает о том, как шумно вчера было в ресторане и как сложно быть таким учтивым официантом, но чаевые были хорошие и вообще посетители оказались неплохими ребятами: предложили выпить, пожелали хорошей смены. Юнги слушает вполуха, разглядывает улицу за окном: собачники, школьники, машины, вдавливающие лужи в асфальт — словно вместо окна у него цифровой экран, на котором раз за разом проигрывается один и тот же видеоролик. Банана хватает на три укуса, Юнги оказывается мало, а ещё он вдруг чувствует себя неожиданно довольным жизнью, и это странно — давно забытое ощущение. Это больше не похоже на стагнацию — скорее на штиль, когда просто ждёшь попутного ветра, зная, что он в любом случае тебя нагонит. Юнги щурится на диковатых бездомных котов, скользящих под машинами и кустами, и думает, как же с Намджуном всё лучше становится. Что за магия такая вообще? Вот Намджун его накормил, над душой постоял, посетовал на бардак в квартире и убрался даже. Намджун-то лучше самого Юнги знает, где что лежит, где чьё место. Юнги ему в этом завидует — и во всём остальном, если честно, тоже. Если очень-очень честно с собой, он бы хотел быть чуть сложнее и радостней, а не воспринимать мир в штыки. Чуть меньше подозрительности, чуть больше звука — Юнги отлично знает, чего хочет, но как-то с этим упорно не складывается. Было время — юность, улицы и всё в первый раз — но прошло как-то быстро, а Юнги только и может, что вспоминать об этом, пытаясь понять, что изменилось да где он всё-таки проебался. Обидно, так обидно за себя старого — поношенного и забытого — что хоть на стены лезь. Юнги в какой-то момент выбирает телефон и компьютер вместо того, чтобы встречаться с друзьями, девушки заменяются нескладными рифмами, которые тогда ещё казались самыми живыми и складными, школьный аттестат отправляется в угол, оставляя после себя только стыд и раскаяние за то, что чего-то недоучил и недоделал. Это ведь не самые большие промахи в его жизни, а потом будут ещё больше и больше — снежный ком, разрастающийся с каждым оборотом. Юнги всегда успеет где-то налажать, и то, что было раньше, покажется смешным и нелепым. Вот и сейчас кажется, но осадок остаётся. Жаль, что в прошлое не возвращаются, это не «Гарри Поттер» и не «Доктор Кто», никакой магии и суперспособностей. Не то чтобы Юнги не смог с этим смириться. Детство заканчивается, когда после выпускного родители смотрят с осуждением, но молчат, губы сжаты в тонкие бледные нити, они потом так ни разу и не скажут, что он не оправдал их ожиданий, впрочем, они его тоже. Сначала он чувствует себя обиженным, потом виноватым, сейчас — не чувствует совсем, дураком был — дураком и остался. Мамапапа остаются позади, и Юнги не думает, что хочет оглядываться: кому нужны эти прощальные пронзительные взгляды через плечо? Намджун говорит, что нет ничего абсолютного и вечного: ни любви, ни обиды, ни знания — ничего, поэтому лучше сразу готовиться к чему-то новому, чем убиваться по давно прошедшему. Юнги пытается растить в себе привычную резкость, но она увядает слишком быстро. Может, всё из-за того, что Мин Юнги — не самая плодородная почва. Сорняки, вроде грусти и усталости, тянут вверх свои сероватые стебли; вот дерьмо, думает Юнги, нам нужны пестициды от лени и чувства вины, а не новые версии айфонов. Намджун предлагает сходить в кино или за пиццей, нет ничего лучше еды, что могло бы привести человека в чувство, ну, кроме другого человека. Юнги улыбается, он на самом деле чувствует себя благодарным, без Намджуна он бы давно уже стёрся. Повреждённый вирусом файл — не самый нужный, не самый полезный. Мир держится на таких людях, как Намджун, способных думать и заглушать своими чувствами гомон толпы; пока есть Намджун, Юнги может быть спокоен — это словно знать, что твой сон охраняет Железный Человек. Намджун сам дожёвывает свой банан, и Юнги вдруг отчаянно хочет сказать ему, пока он не может толком ответить, что всё это зашло слишком далеко. Что Юнги, кроме проблем с головой, не хватало только проблем с сердцем. Юнги хочет признаться в этом, но ещё больше он хочет сказать Намджуну: «Ты виноват». Потому что вместо того, чтобы целовать Юнги в ответ, он, как настоящий друг, должен был дать ему по шее. Оттолкнуть. Посмеяться. Сказать: «Уходи». Или: «Старый ты пидор». Всё было бы отлично. Друзья с привилегиями, бонусный пакет услуг — специально для таких, как Юнги. Он так не хочет. Вообще никак не хочет, если честно. Намджун сгребает банановую кожуру в ладонь и отправляет в мусорку — тонкая желтая полоска свешивается с края мусорного ведра. Юнги молчит. Он знает, как Намджуну с ним непросто. И не очень понимает, почему тот не уйдёт. Намджуну сложно быть ответственным за кого-то, он не тот, кто так чутко ощущает чьи-то душевные разрывы и перепады настроения, а Юнги бы хотелось верить, что на лице у него не написана крайняя степень отчаяния. Намджун может вести за собой; поднимать упавших от усталости или исцелять больных — нет. Самая большая в жизни Юнги ошибка — он чувствует её дыхание на своём затылке. Самая большая для его двадцати двух лет, когда ты ещё ничего не добился, а ломаешься, как подросток под действием гормонов. Открыть рот, задвигать языком и челюстью, выдохнуть воздух, сказать — Юнги ещё не решил что, но слова, слова обязательно должны появиться сами. Вывалиться изо рта, как вываливаются ярко-красным комом внутренности из вспоротого живота. Самое искреннее, честное и сокровенное. Юнги делает свой выбор. Молчание никому ещё ничего не дало, как бы ни говорили люди про то, что оно приравнивается к золоту. Юнги нужна помощь — чья-то заботливо протянутая рука. Он хочет, чтобы Намджун остановился и оглянулся назад — пронзительным прощальным взглядом через плечо. Его терпение не вечно, Юнги знает. И в какой-то момент намджунова фигура окажется далеко впереди и исчезнет за линией горизонта. Намджун выберется из этого города, из леса небоскрёбов и замшелых автомобилей-камней. Юнги— Он, может, тоже не пропадёт. Даже домашние собаки могут жить в лесу, превращаясь медленно в диких псов. Если Намджун услышит его крик о помощи, откликнется ли он? Остановится ли, остановит ли других, слепо следующих за ним, чтобы вернуться к Юнги и помочь ему подняться? Юнги не уверен. Он укладывает свои мысли, свои чувства в гитарный потрёпанный чехол, застёгивает его надёжно, бросает ещё один быстрый взгляд на улицу. Бездомные коты — комки грязного свалявшегося меха — бродят между домов, и Юнги думает: какая же из него собака? Вот он, как они, потерянный и тощий. Застрелите уже, а. Намджун смотрит выжидающе, его взгляд жжёт плечо. Юнги поворачивается к нему, приоткрывает губы, чтобы помочь этому отчаянному воплю выбраться наружу; солнечный свет выжигает белые намджуновы волосы — и это почти красиво. Юнги поднимается из-за стола — пальцы немного подрагивают, в горле ком — и говорит: — Большую пиццу. Только без брокколи. И много кетчупа. Спасибо, что платишь за меня. Спасибо.