Последний звонок

В конце мая средняя школа имени космонавта-героя Юрия Хогвартова, как и вся страна, жила ожиданием последнего звонка и выпускного. В ателье Дома Быта царил ажиотаж: лучшая закройщица Советска Ада Малкина, заваленная работой, уже отказывалась брать заказы, и припозднившиеся выпускницы и их мамаши спешно искали частных портних. Вспомнили даже про бабушку Гриши Голикова тетю Клаву, которая когда-то вела в Доме Пионеров кружок кройки и шитья. Правда, Герминэ была невысокого мнения о портновском искусстве своей соседки: всю свою жизнь тетя Клава не изменяла одному-единственному фасону «вечернего» платья, а именно юбке-татьянке и рукавам-фонарикам. Тогда как любая девушка в городе Советске (если только она не совсем лажовая) знала, что «правильное» платье должно быть с рукавами-крылышками и гофрированной юбкой; а если еще и отделать кокетку «вафлями», то у тебя есть все шансы стать «королевой» выпускного бала. Не менее важно было не облажаться с цветом: никакого белого (ведь всем известно, что белый – для невест!), только нежно-голубой, розовый и бежевый; но лучше всего, как считала Герминэ, – персиковый! И пусть самой Герминэ до выпускного осталось учиться еще целых два года, она на правах «хипповой девчонки» допускалась к горячим дискуссиям среди десятиклассниц на переменах и, поддавшись всеобщему возбуждению, уже изрисовала последние страницы общих тетрадок, придумывая фасон своего будущего выпускного платья. Учительницы тоже не остались в стороне от предпраздничной суеты. Трелёва ночами довязывала крючком из клубочков штопки монструозный ажурный костюм на чехле из саржи, Стебленко заранее сделала химическую завивку (потому что после в парикмахерских будет не протолкнуться), а Минерва Ибрагимовна достала из шифоньера темно-зеленое креп-жоржетовое платье с белым ажурным воротничком, подплечниками и мешочком нафталина, приколотым к воротнику английской булавкой. Это платье она надевала на каждый выпускной с самого начала своей педагогической деятельности, и каждый год не упускала возможности похвастаться, что, судя по платью, сохранила свою «девичью стройность». Однако Минерва не была бы Минервой, если бы в заботах о красоте забыла о своих обязанностях завуча по воспитательной работе. Уже было решено, что первоклассницу с колокольчиком понесут Федя и Жора Визлины. Был проведен своеобразный «конкурс красоты» среди первоклашек, в результате чего выбрали малышку с кукольной внешностью и ангельским характером. Она терпеливо отзвонила все репетиции и стоически вытерпела выходки Феди и Жоры, которые не отказали себе в удовольствии перекинуться ею пару раз. Но затем позвонили из Райкома, и первоклашку заменили на страшненькую и вредную племянницу секретарши зампреда Райкома Долорес Амбаровой. Минерва Ибрагимовна без устали терроризировала учителей журналами, четвертными и годовыми оценками, табелями и прочей архиважной чепухой. Больше всего от нее доставалось Северу Анатольевичу Снейпикову, который в последнее время витал в облаках и, по словам Минервы Ибрагимовны, «совсем забросил учебный процесс». Однако, как ни странно, несмотря на свое мечтательное настроение, Снейпиков приходил на работу не просто вовремя, а даже заранее, чисто выбритым, душистым и, можно сказать, нарядным. Во всяком случае, он менял футболки каждый день, чем вызывал отнюдь не белую зависть Люпина, восхищение Герминэ и пересуды в учительской. Проницательная уборщица тетя Электрика (которая, к слову сказать, вовсе не приходилась тетей монтёру, как искренне полагал Ромка, а была просто названа в честь электрификации всей страны), намывая учительскую, резонно замечала: «Что вы зеваете, девки? Упустите сокола! Парню-то жениться давно пора. Смотрите, уведут, останетесь в старых девах куковать со своими журналами!». От таких подстрекательств «девки» всех возрастов, начиная Трелёвой и заканчивая Минервой Ибрагимовной, приходили в страшное волнение, после чего самой Минерве стоило большого труда разогнать возбужденных учительниц по классам. Вот уже пять минут, как прозвенел звонок на урок. Коридоры школы стремительно опустели; только восьмой «А» все еще толпился перед кабинетом начальной военной подготовки. Конечно, учиться давно никому не хотелось – даже Герминэ: все ждали последнего звонка. Годовые и четвертные оценки были проставлены, все темы пройдены, к доске уже никого не вызывали, домашние задания не задавали – учителя тоже поддались предпраздничному безделью. А тут еще Снейпиков опаздывал (что совсем ему не свойственно), и среди восьмиклассников, как и следовало ожидать, начались разброд и шатание. По забегавшим глазкам Симы Паркинсон Герминэ поняла, что еще минута-другая – и эта пузатая последовательница дела Моисея уведет класс в Землю Обетованную, которая для Симки находилась в кинозале Окружного Дома Офицеров. Тут Герминэ вспомнила, как Минерва Ибрагимовна отдавала распоряжение классным руководителям десятиклассников составить списки выпускников с точным указанием, куда те собираются поступать после школы. Сообразительная Герминэ решила, что это отличная идея – вот чем надо занять одноклассников, чтобы они не вздумали сбежать до прихода Снейпикова! Разумеется, восьмиклассники еще не собирались никуда поступать, а все поголовно – даже Ромка – шли в девятый класс; но, в конце концов, почему бы не записать, где они собираются провести каникулы? Вырвав листочек из тетрадки по НВП и вложив его (для пущей острастки) в классный журнал, Герминэ объявила: – Минерва Ибрагимовна сказала, чтобы я записала, кто куда поедет летом! Подходите ко мне по очереди и говорите. План Герминэ сработал: ее одноклассники начали с удовольствием делиться своими планами. Первой подскакала Симка. – Я в этом году во «Вригантину» не поеду! – выпалила она. – Я в Америку уезжаю насовсем! Ой, проболталась, – Симка вытаращила глаза и шлепнула себя ладонями по мокрому рту. – Не пиши, Герминэшка, а то бабка меня убьет! – горячо зашептала она, повиснув у Герминэ на шее. – А я поеду в пионерлагерь, – встрял Ромка. – На всё лето… Нам каждый год, как многодетным, бесплатно путевки дают с папиной работы, в «Транспортник». Он даже лучше, чем «Вригантина»! – похоже, Ромка, как и Симочка, думал, что слово «бригантина» образуется совсем от другого корня. – В «Транспортнике» лучше кормят, – добавил Ромка для пущего эффекта. – Пирожки на полдник дают с капустой… каждый день… Давидик Малфоядзе мерзко рассмеялся: – Пирожки дают! – и, подхихикивая, зашептал что-то Гарику на ухо. Гарик отодвинулся от Малфоядзе и сказал серьезно, с затаенной радостью: – А я на море поеду. Ко мне крестный приехал… У нас в гараже есть мотоцикл «Ява», от папы остался; мы вместе сначала его починим, а потом поедем своим ходом. Весь Советский Союз посмотрим… – Подумаешь, папина старая «Ява»! – хмыкнул оскорбленный Давидка. – Мне мой папа обещал на окончание школы собственный мопед подарить, «Верховина»! Рома, обиженный за пирожки с капустой, возразил: – «Ява» лучше, чем «Верховина». Если люльку приделать, то можно даже всей семьей ездить за картошкой… Нужно заметить, что у всего многочисленного семейства Визлиных никогда не было ни мотоцикла, ни мопеда, ни даже завалящего трехколесного велосипеда – только папин троллейбус со слетающими через каждые две-три остановки «рогами» (так что от Юрия Хогвартова до центральной улицы Ленина можно было дойти пешком быстрее, чем доехать на троллейбусе. Опять же, сэкономишь четыре копейки, которые, если троллейбус в середине пути ломался окончательно, мамаша Визлина, работавшая там же кондукторшей, никогда не возвращала). «Гарик – на море», – аккуратно записала Герминэ, поглядывая в сторону лестницы, откуда, как она надеялась, с минуты на минуту должен был появиться Снейпиков. Следует отметить, что в этот день Снейпиков совсем не собирался опаздывать. Наоборот, он встал пораньше, принял душ, тщательно выбрился, надел черную футболку, присланную ему из Америки другом детства Сёмой Паркинсоном, и в приподнятом настроении вышел из подъезда, где нос к носу столкнулся с Наринэ. Не нанянчившись вдоволь с серьезной и самостоятельной от рождения Герминэ, ее мама, казалось, всё время искала, кого бы понянчить. На ее счастье, жена дяди Сурена, привезенная им из глухого армянского села, рожала не переставая, и многодетному семейству постоянно требовалась помощь Наринэ. Вот и сейчас она несла к себе домой очередного младенца, которого забрала у матери, чтобы ему «не пахло молоком» – маленького Арамика, годовалого и уже сильно кусачего, отлучали от груди. Арамик отлучаться не хотел, очень нервничал, кричал всем «апа-апа-апа» и норовил залезть за пазуху, отыскивая грудь. – Ой, Сереженька, хорошо, что я тебя встретила! – обрадовалась Наринэ. – Подержи, пожалуйста, Арамика, а то я пинетки ему не надела; я ключ из-под продуктов достану. Смотри, какую я капусту купила! Что ты хочешь сегодня, голубцы или борщ? Север не успел ответить – Арамик, оказавшись у него на руках, тут же начал обследовать его на предмет наличия груди. Обнаружив за пазухой совсем не то, что ожидал, Арамик замер; от удивления и испуга у младенца отвисла челюсть с уже прорезавшимися четырьмя нижними зубками. Снейпиков, которому совсем не хотелось, чтобы чрезмерно слюнявый Арамик запачкал его футболку, достал платок и вытер младенцу ротик. – Какой заботливый папаша! – вдруг раздался резкий голос. Снейпиков и Наринэ повернулись: по направлению к ним нетвердой походкой моряка, вернувшегося из плавания, шла богемного вида женщина в зеленом вязаном платье, деревянных бусах и с джинсовой бахромчатой торбой с напечатанным зеленой краской крокодилом. Снейпиков переменился в лице. – Рита, откуда ты здесь? – спросил он сухо. – Из Москвы. Забыл, что ли, как приглашал? – женщина с вызовом тряхнула пережженными перекисью водорода волосами. Снейпиков скривил было рот, чтобы ответить что-то вроде «Когда это я тебя приглашал?», но радушная Наринэ опередила его: – Из Москвы? Вы, наверное, устали после самолета! Что мы здесь стоим, пойдемте к нам, я сейчас борщ сварю, у меня уже всё готово, и картошка начищена… А голубцы тогда уже вечером, когда ты, Сереженька, с работы придешь, фарш мне поможешь перекрутить. Тем временем Армик, сообразив, что черная мохнатая собачка, которую он обнаружил у Снейпикова за пазухой, не собирается его кусать, успокоился и опять заладил свое «апа-апа», дергая Севера за волосы. Рита оглядела пышную Наринэ в цветастом ситцевом сарафанчике, перевела взгляд на румяного черноволосого и черноглазого младенца на руках у Снейпикова, мгновенно проанализировала представшую перед ней картину «святого семейства» и ядовито выпалила: – Так вот в какие горы ты всё время ездил, альпинист хренов! Так вот какой матери ты деньги отправлял! Внебрачных детей тут заводишь?! Думал, я не узнаю? – трясущимися руками Рита вытащила из сумки скомканные почтовые квитанции и бросила их Снейпикову в лицо. – Молодой перспективный физик-блядун! – дыша перегаром, истерично выкрикнула она. Младенец, в которого тоже попали бумажки, замер на мгновение и разразился плачем. – Рита, прекрати, ты пьяна, – процедил Север сквозь зубы. Наринэ, наконец, вышла из оцепенения, в которое ее повергла неожиданная атака московской гостьи, выхватила у Снейпикова младенца и, растерянно пробормотав: «Сереженька, мы, наверное, лучше пойдем», поспешно ретировалась. – Коне-е-ечно, я пьяна, а ты, значит, трезвенник! – Рита зло сощурила за очками колкие глаза, подведенные зеленым карандашом из набора «Ярославна»; таким же карандашом, только красным, были накрашены ее тонкие сухие губы. – А твоя клушечка знает, какие оргии ты в Москве устраивал? – Я приехал в Москву мальчишкой. Это ты меня спаивала, Рита, – у Снейпикова задергались губы. – Мальчишкой?! Хороший мальчик! – ехидно отозвалась Рита. – Ни одной бляди в Москве не пропустил! Снейпиков поморщился. – Прекрати, как это пОшло… Стоявшая во дворе на солнцепеке райкомовская «Волга» развернулась и встала в тень яблони. Из окна высунулся кудлатый мужичок неопределенного возраста в серо-зеленой нейлоновой финке. – Марго, заканчивай там, поехали! – крикнул он. – Трубы горят… Рита огрызнулась через плечо: – Подождешь. Нам надо поговорить. – Нам не о чем с тобой говорить, Рита, – сказал Снейпиков. – Зачем ты приехала? Уезжай. Рита хмыкнула. – Думаешь, я к тебе приехала? Привык, что все бабы за тобой бегают! Я, между прочим, на редакторском задании. – Поехали, Марго, – снова подал голос кудлатый, – а то в кафе в перерыв попадем, не успеем! – он выразительно щелкнул под подбородком. – Иди, тебя ждут, – презрительно сказал Снейпиков, – а то и в самом деле опохмелиться опоздаете. – Да кто ты такой меня опохмелкой попрекать?! – взвизгнула Рита. – Сам по пьяни вены резал, а теперь чистенького из себя изображаешь? Мадонну с младенцем себе завел! А ты своей «Мадонне» это показывал? Выронив свою торбу, Рита вцепилась в запястье Снейпикова острыми ногтями, покрытыми облупившимся пунцовым лаком, пытаясь содрать с руки Севера часы на широком кожаном ремешке. Снейпиков, вырвав руку, отпрянул, споткнулся об плюшевого мишку, оброненного Арамиком, и уселся в пыль. – Истеричка! – выкрикнул Снейпиков, поднимаясь на ноги и нервно отряхивая джинсы. – Подлец! – заверещала Рита. – Кобель! Сволочь! На работу он собрался! Я всем расскажу, какой ты извращенец! – Рита попыталась кинуться на Снейпикова, но была вовремя перехвачена подоспевшим кудлатым сослуживцем. – Мне в «Комсомолке» обещали мой фельетон напечатать! – кричала она, пока кудлатый заталкивал ее в машину. – Посмотрим, что ты своей клушечке после статьи запоешь! Сифилитик недолеченный!.. Перепуганный пожилой водитель ударил по газам, «Волга» отъехала. – А сифилисом-то, небось, ты его и заразила, – заржал кудлатый, привычно заслоняясь от ударов больших мужских рук Риты. – Заткнись, Прыткий, а то сейчас в зубы у меня получишь! – взвизгнула не на шутку разошедшаяся Рита. Фотограф газеты Пышкин-Перов, которого все звали «Прытким» за его скользкую натуру, никогда не лез за словом в карман и сразу же парировал: – Смотри сама не получи, а то опять фиксы придется ставить, – он погано рассмеялся. Однако Рита не обратила на его реплику никакого внимания – внезапно увидев свое отражение в зеркале заднего вида, она решила «поправить макияж» и потребовала у Прыткого свою сумку. Тот приподнял джинсовую торбу с пола машины – из сумки капало. – Вот зараза, «Столичную» грохнула! Какого хуя тебя понесло к этому алкашу? – выматерился Прыткий, ткнув Риту в бок. – Алкаш?! – неожиданно оскорбилась Рита. – Да ты мизинца его не стоишь! Он никогда руку на женщину не поднимет!.. Прыткий ухмыльнулся. – Это ты-то женщина? Не льсти себе. Вот бабенка его – женщина, – добавил Пышкин-Перов, мечтательно закатив глаза. – У Серого губа не дура… – Сережка не такой, как ты, он интеллигентный! – горячо возразила Рита. – Вот увидишь, он ее бросит! Я его лучше знаю – он не сможет долго без духовной пищи! – Духовной пищи! – ёрничая, передразнил Прыткий. – Большие сиськи и вкусная жратва – вот что надо мужику. А у тебя… – он критически оглядел Риту и сплюнул сквозь зубы прямо на пол машины. Рита вспыхнула. – На себя посмотри, козел! Ты в чем ходишь? – она вцепилась в ворот нейлоновой финки Прыткого. – Ты в Сережкиных обносках ходишь! – А я не гордый, привык за твоими мужиками объедки подбирать, – отозвался Пышкин-Перов. – Не всем же так с папашкой повезло, как нашему принцу-полудурку… – Как ты смеешь, скотина?! Сережа – гениальный ученый! – выкрикнула Рита. – Он в таких местах побывал, куда тебя, козла, даже на порог не пустят! – В дурке, например, – съехидничал Прыткий. – Везет этим «золотым»: другой по пьяни вены порежет, его в дурку упекут и потом всю жизнь с желтым билетом на нормальную работу не устроишься, а с этих сыночков всё как с гуся вода: я слышал, Серого папашка сразу вытащил, и все документы чистенькие. – У Сережи тонкая душевная организация! – заявила Рита. – Не то, что у тебя, тупицы… – Тонкая душевная организация! – фальцетом передразнил Прыткий. – Да вам, блядям, не Сережкина тонкая организация нужна была, а толстый хуй! – Ах ты… – Рита задохнулась от возмущения и, не найдя слов, кинулась на Прыткого с кулаками. Прыткий, никогда не отличавшийся благородством, не долго думая, двинул ей в глаз. Рита завизжала, схватила свою сумку и принялась наотмашь молотить ею Прыткого, разбрызгивая по салону «Столичную» и брыкаясь. Пожилой райкомовский водитель местной национальности (многое повидавший на своем веку, но еще ни разу не видевший, чтобы женщина так лупила мужчину) испуганно вел «Волгу» по направлению к кафе «Плакучая ива», как ему и было приказано, и одновременно уворачивался от своих разбушевавшихся пассажиров. Однако в какой-то момент Рита пригнулась, и Прыткий, промахнувшись, отправил водителя в нокаут. «Волга» сделала зигзаг, вылетела с дорожки и непременно рухнула бы в пруд, если бы не въехала в склонившуюся над водой старую плакучую иву, где и застряла до приезда милиции и скорой помощи.